И я стану монстром

Никакие уговоры уже не действовали: сколько бы я ни пыталась убедить себя, что все это может оказаться ошибкой, ночь все равно легла на меня непосильной тяжестью. Сон так и не пришел. Я лежала с открытыми глазами, и мысли, тревожные, неотступные, снова и снова возвращали меня к предстоящему разговору с Максимом. Я не могла обмануть саму себя: я действительно видела его фотографию, его фамилию, имя, отчество, дату рождения, воинское звание… И даже если звание вдруг окажется другим — разве это что-то изменит? Слишком многое совпадало, чтобы списать все на случайность. Я ворочалась, то и дело хваталась за телефон, снова искала сведения, перечитывала найденное, надеясь отыскать хоть что-нибудь, что развеет мои сомнения. Но все, что мне удалось найти, — это личный аккаунты его сестры, о которой он однажды вскользь упомянул, и небольшой пост на сайте города, в котором жили его родители, о его героическом поступке. Вернее, я почти не сомневалась, что речь шла именно о нем: здесь также совпадений было слишком много. Я в который раз проверила, когда Максим заходил на сайт. Вчера вечером. «Потерпи до утра, совсем немного, — уговаривала я себя. — Он ведь сам говорил, что всегда просыпается в семь, к совещанию». Я повторяла это почти как заклинание, пытаясь усмирить бурлящий поток мыслей и вырвать у этой ночи хотя бы пару часов сна, потому что утром мне нужно было вставать на работу. Ровно в семь утра, ни минутой раньше ни минутой позже, экран телефона вспыхнул. Короткое уведомление от Максима — «Доброе утро, красавица» — заставило сердце на мгновение пропустить удар, а на губах, вопреки всей ночной тревоге, расцвела невольная улыбка. Но за мимолетной радостью потянулся шлейф нерешенной загадки. Набравшись смелости, я отправила ответное письмо, а следом — ту самую роковую ссылку, которую скинула мне Ева, стараясь придать вопросу о его «смерти» максимально деликатный тон. Максим ответил почти мгновенно: «Этого не может быть, ты ведь общаешься со мной». «Я понимаю, что звучит абсурдно, — печатали мои дрожащие пальцы, — но ведь это же ты на фото, да?» Максим: «Да, это я. Но я жив, ха-ха-ха». Мне же было совсем не до веселья. В груди нарастало тягучее, неприятное чувство — казалось, он просто пытается отделаться от меня короткими отписками, не желая вникать в серьезность моих переживаний. «А какое у тебя воинское звание?» — спросила я, надеясь на твердую зацепку. «Я старший прапорщик», — лаконично отрезал он. Я вспомнила строчки на сайте: там значилось просто «прапорщик». Разница в одном слове, которое ровным счетом ничего не проясняло. «Я всё равно не могу до конца поверить, что это ты, — написала я, чувствуя, как внутри борются страх и надежда. — Как мне верить тебе? В интернете на каждом шагу ложь. Может, ты просто взломал аккаунт того Максима и теперь пишешь от его лица, чтобы найти какую-нибудь дурочку для своих корыстных целей». Вместо текста пришло видеосообщение. Я нажала на воспроизведение, и с экрана на меня взглянул он сам. В течение минуты Максим, глядя прямо в камеру, мягко, но шепеляво произносил: «Красавица моя, вот он я. Я живой и сейчас разговариваю с тобой. Тот сайт — дело рук недоброжелателей. Я был год назад в плену, поэтому решили, что я мертв». Новое слово «плен» тяжелым эхом отозвалось в мыслях. Это признание внезапно выстроило все разрозненные кусочки пазла в единую картину. Теперь всё казалось пугающе логичным и встало на свои места. Или же я пыталась так убедить саму себя? Про плен мне удалось узнать лишь малость: он сумел освободиться благодаря обмену между государствами, а также его смекалки и проворности. Пробыл он в плену не меньше полугода, и на этом его рассказ завершила, однако Максим обещал, что непременно всё расскажет, когда приедет на двухнедельный отпуск, который вскоре должны согласовать господа начальники. «Но я сам себе начальник», — тут же противоречил самому себе мой собеседник, пытаясь предстать предо мною в лучшем свете. Подобное поведение за ним наблюдалось не раз: «я всё умею», «я всеми тут командую», «без меня не справятся» и пр. Сперва это вызывало улыбку, затем стало раздражать, потому что при постановке серьезного вопроса, от него можно было услышать только шутки, переводящие тему, или восхваление себя любимого. Сегодня Анжела снова напомнила о себе, как это бывало уже не раз, прислав фотографию кота своего молодого человека с привычной, легкомысленной припиской: «Какой смешной кот ахаха». Я смотрела на снимок и не находила в нем ничего смешного. Обыкновенный кот, запечатленный в ленивой неподвижности, вызвал во мне не улыбку, а лишь глухую усталость — ту самую, что рождается от бесконечного однообразия. Мне уже успели надоесть эти одинаковые фотографии: кота ее парня, ее собственного кота, чьи-то усы, хвосты, сонные морды, окна, подоконники… И от этой череды повторяющихся снимков внутри поднималось не веселье, а потаенная обида, смешанная с какой-то тихой тоской. У меня ведь у самой есть кот — живой, теплый, с характером и привычками; к тому же существовал интернет, переполненный самыми очаровательными котами на свете, смешными видео и историями, от которых действительно можно было улыбнуться. Поэтому фотография очередного сидящего у окна зверя не вызывала во мне ничего, кроме раздражения. Чтобы увести разговор в другое русло и заодно по-настоящему узнать, как у нее дела, я спросила, как она себя чувствует и сходила ли к врачу. В последнем нашем разговоре Анжела жаловалась на проблемы с желудочно-кишечным трактом — и все это, как она говорила, снова из-за несчастных противозачаточных… Анжела: «Нет, я прочитала в интернете, что можно выпить лекарство *** и станет легче». Мари: «Ты не врач, чтобы ставить себе диагнозы и назначать лечение. Вдруг это что-то серьезное?» Анжела: «У меня сейчас нет времени, чтобы ходить по врачам». «Интересно, почему? Ты же уже как два месяца безработная», — подумала я, но не стала печатать мысли. Мари: «Здоровье — это не шутки! Пока ты дома лучше займись собой. У тебя то голова болит, то живот, то желудок, то геморрой». Анжела: «Я думаю, что это просто побочка от противозачаточных…» Я не смогла дочитать сообщение и швырнула телефон в раздражении на рабочий стол. Это уже невыносимо. Она не была такой. Неужели наличие отношений может настолько сильно поменять человека? Помню, однажды, мы с ней разговаривали на эту тему. Она относилась к той категории людей, которые осуждали те пары, что забывали о своих друзьях, и все разговоры сводились исключительно к своему молодому человеку. На сегодняшний день всего лишь за полгода она стала именно такой… Сложно осознать, что ты потеряла подругу и цепляешься жалко за остатки прошлой дружбы. А была ли дружба… Вечер готовил мне сюрприз иного рода — горький и бесцеремонный. Без единого предупреждающего звонка, словно само собой разумеющееся, в дверях возникла мама. В нашей семье у всех были ключи: у меня от квартиры, где живут мама с папой, у них — где живу я. Но в этом жесте для меня никогда не было уюта. Я не выносила внезапных вторжений, этих бесшумных явлений на пороге, которые разрывали ткань моего одиночества. Сколько раз я пыталась достучаться, подобрать слова, выстроить хрупкую стену из просьб и объяснений! Но мои слова таяли в воздухе, так и не достигнув цели. Мать просто переступала через них, как через невидимую черту, превращая моё «не хочу» в пустой звук. В такие минуты меня затапливало ледяное чувство собственной никчемности. Я ощущала себя прозрачным, бестелесным существом, человеком без имени и воли. Словно вся моя жизнь была лишь функцией, удобным продолжением чужих желаний, а сама я была рождена лишь для того, чтобы заполнять собой пустоты в сценарии, написанном не мной. Это было не просто нарушение пространства — это было стирание меня как личности. – Привет! – раздался радостный крик матери, на который я прибежала, совсем позабыв о подаренных цветах и своих делах. – Привет, мам. А ты не предупреждала, что приедешь. Надолго? – облокотившись о порог двери, почти безразлично, ответила я, через секунду поняв, что вещи у мамы тяжелые и стоит ей помочь освободить руки от сумок. – А мне нужно каждый раз тебя предупреждать? Я приезжаю в свой дом, нужно будет – выкину тебя отсюда. Что за негатив? Мне уехать обратно? Ты мне не рада, я не поняла? Было ясно только одно: продолжать сейчас разговор бессмысленно и что-либо объяснять ей тоже. Этот разговор уже не впервой был у нас и завершался всегда одним и тем же: я – никто. Но не успела мама войти в квартиру, как настроение моментально скатилось. Кое-как избежав конфликта, я дотащила купленные мамой продукты до кухни, высвобождая пакеты один за другим: сыр с плесенью, который мне не нравится, морковь, картошка, помидоры; далее: мамины любимые конфеты и кофе, желе со вкусом вишни несколько штук, дешевая соль, которую мне нельзя употреблять в пищу, и пару вещей для санузла. Не найдя хоть что-то для себя, я еще больше скисла, стараясь не придавать этому большого значения. – Чем занималась, пока меня не было дома? – выходя из ванной комнаты, поинтересовалась мама, помогая мне разложить продукты в холодильник. – Особо ничем, я не так давно проснулась и умылась, толком не успела позавтракать… – Какой завтрак? Ты время видела? Почти вечер! – Час дня, мам. – И что? Нет бы прибраться, помыть посуду. Это что такое? – она указала на раковину, в которой лежали несколько тарелок со вчерашнего вечера и пару вилок с ножами. – Я еще не успела. Говорю же, только недавно проснулась. – А когда ребенок будет, так же скажешь, да? – Мам, может хватит уже? Ты только пришла, а уже суеты навела. – Не хами матери! Богом клянусь, это было уже невыносимо. Я вышла с кухни, чтобы больше не слышать льющегося из ее рта бреда и хоть немного сконцентрироваться на себе и понять, чем занималась до ее прихода, как взгляд случайно зацепился за корзину с цветами, стоящими всё это время на столе. Даже при большом желании спрятать её у меня не получилось бы – слишком тяжелая. – Ты кофе буд… – слова матери застряли, как только она следом за мной увидела роскошество, украшающее комнату своим видом и благоуханием. – Ух ты! Это откуда? – Подарили, – спокойно ответила я, уже мысленно перебирая следующий её вопрос, чтобы подобрать к нему правильный ответ, но кого я обманывала… Я скажу матери всю правду. – А в честь чего? – Просто так. – А кто подарил? – широко улыбнулась мама. – Один парень. – Ты ему нравишься? – Я не знаю. – Вы встречаетесь? – Нет. – А почему он тебе подарил? – Откуда я знаю? Просто так. – Значит ты ему нравишься! – Может быть нравлюсь, – начинала я раздражаться от этого тарантиновского диалога. – А кто он? Как зовут? Вкратце я рассказала маме его биографию, опуская какие-то маловажные моменты, но она всё равно умудрялась докопаться и узнать о них: какая должность, сколько средств получает, как зовут его родителей, есть ли братья или сестры, а как их зовут, а кто они, а чем занимаются, есть ли у него своя недвижимость, как мы познакомились и в конце концов самый главный вопрос: как он узнал мой адрес. – Ты дала свой адрес незнакомому лицу!? – вскрикнула она. – Да, дала, и что? – А если он маньяк? Ты об этом подумала? – Ну как видишь он просто прислал мне букет цветов. Я понимаю, что поступила не очень правильно… – Опрометчиво! Очень опрометчиво! – причитала мама, меняясь в интонации. – Ты хоть понимаешь какому риску подвергаешь себя? Мы живём совсем не в мирное время! Теперь у него есть твой адрес, молодец! От её звонкого голоса голова уже шла кругом. – Я давала адрес без номера квартиры, курьер уже лично у меня спрашивал, когда позвонил. Поэтому он знает только дом. Успокойся, пожалуйста. – С такой дочерью безмозглой успокоишься, конечно! Как же я мечтала, чтобы она поскорее уже уехала домой, но мама остановилась у меня на несколько дней. За это время ее тревожность немного успокоилась, она не прекращала очередные попытки допросов, ища новые и новые вопросы, ответы на которых мне пока еще неизвестны. Иногда это доходило до жутких крайностей, отчего волосы дыбом вставали. Например, сколько у него было девушек, почему он прапорщик, а не младший лейтенант, если закончил военное училище, разведены ли его родители, где они живут, какое у них образование, настроен ли он серьезно в отношении меня… Откуда мне знать такие подробности его жизни? Даже неловко спрашивать. Дню отъезда матери я нарадоваться не могла и проводила ее с большим энтузиазмом, свободно вздохнув. Завтра на работу, а я так и не смогла расслабиться и отдохнуть. Очередной визит к врачу, вместо ожидаемого облегчения, принёс новые тревоги и обозначил ещё один круг испытаний, через который теперь предстоит пройти. Кабинет, наполненный привычным запахом лекарств и сдержанной тишиной, снова стал местом, где обычные слова специалиста внезапно обретают тяжесть и заставляют сердце сжиматься от неизвестности. После изучения результатов обследований врач направил меня на МРТ головного мозга с контрастом, чтобы исключить возможные изменения в области гипофиза[1], в том числе опухолевые образования. Это прозвучало как необходимость заглянуть глубже, туда, где скрываются ответы, пока ещё недоступные ни взгляду, ни предположениям. К сожалению, один из анализов оказался не таким благополучным, как хотелось бы. Его показатели вызвали настороженность и стали причиной новых подозрений, связанных с повышенным уровнем пролактина[2]. Теперь впереди — дополнительные проверки, ожидание результатов и внутренняя борьба с тревогой, которая, словно тень, следует рядом, пока неизвестность не уступит место ясности. Я не понимала, как жить дальше, будто сама жизнь, холодная и безжалостная, склонилась надо мной и глухим голосом зачитала приговор. Всё вокруг словно потускнело: дни стали серыми, тяжёлыми, пропитанными тревогой, а будущее превратилось в далёкий, затянутый туманом берег, до которого невозможно доплыть. Лишь спустя время, когда буря улеглась и всё пережитое осталось позади, я смогла оглянуться назад и понять: многое из того, что казалось мне концом света, разрасталось во мне самой, подпитываемое тревожностью, страхами и бесконечными мыслями, которые кружили в голове, как чёрные птицы перед ненастьем. Я сама, не замечая того, сгущала тучи над собственной жизнью, превращая каждую проблему в громовой раскат, каждую неудачу — в предвестие катастрофы. А события тем временем накатывали одно за другим. Отдаление подруги ранило тихо, но глубоко, оставляя после себя пустоту там, где раньше было тепло и доверие. Отсутствие личной жизни отзывалось щемящей тоской, будто рядом с сердцем поселилась маленькая, но упрямая боль. Постоянные ссоры с мамой превращали дом в поле напряжения, где любое слово могло вспыхнуть искрой. Проблемы со здоровьем подтачивали изнутри, лишая уверенности в собственном теле, а трудности на работе давили на плечи тяжёлым, невидимым грузом. Я не справлялась со всем этим сразу. Не вывозила. Будто на меня одну обрушили целый небосвод, и я стояла под ним, маленькая, уставшая, растерянная, пытаясь удержать то, что удержать было невозможно. Одиночество становилось почти осязаемым: оно сидело рядом в тишине комнаты, смотрело из зеркала моими же глазами, ложилось на грудь холодным камнем. Мне казалось, что я одна против всего мира — без защиты, без опоры, без чьей-то тёплой руки рядом. Но самым страшным оказалось не это. Самым страшным был лист бумаги, на котором врачебным почерком было выведено одно-единственное слово: «бесплодие». И рядом — знак вопроса. Этот маленький крючок после слова казался острее ножа. Он не утверждал, но и не отпускал. Не ставил точку, но превращал ожидание в пытку. В нём было всё: страх, неизвестность, боль, немой вопрос к судьбе и бездонная пропасть между тем, что ещё вчера казалось возможным, и тем, что вдруг стало пугающе хрупким. Если Анжела с почти вызывающей решимостью причисляла себя к течению под названием «чайлд-фри», громко и непреклонно заявляя, что не любит детей и никогда, ни при каких обстоятельствах не изменит своего мнения, то я, напротив, с бережно носила в сердце совсем другую мечту. Её не трогали ни доводы, ни уговоры, ни привычное: «Со временем взгляды меняются». Эти слова разбивались о её убеждённость, как волны о каменную скалу. А я всегда представляла себе дом, наполненный теплом, тихим смехом, маленькими шагами по утрам и ощущением той особенной полноты, которую, как мне казалось, может подарить только семья. Я мечтала о детях не как о далёкой обязанности, а как о светлом продолжении любви, о будущем, в котором есть место нежности, заботе и чьей-то маленькой ладони в моей руке. И как же жестоко, почти насмешливо распорядилась судьба: одну она оставила твёрдой в её отказе, а другую заставила с болью смотреть на то, что было самой сокровенной мечтой. Теперь её страстное желание злоупотреблять противозачаточными вызывало во мне только отвращение по отношению к ней и к её беззаботности и безответственности. Лишь когда дверь за моей спиной захлопнулась, и я оказалась в квартире одна, вспомнила, что мне мог написать Максим. Угадала! Его сообщению я была рада как никогда. Свежий запах цветов, которые продолжали держать стойкость красоты и тонкий аромат, вскружили мне голову и унесли в совсем другую реальность. Не успев переодеться и поужинать, я плюхнулась ягодицами на диван, улыбаясь сообщению на телефонном экране: «Как твои дела, красавица моя?» Мари: «У меня всё хорошо, только что вернулась домой от врача) Не утешительные результаты пришли по анализам, но думаю, что смогу вылечиться) Назначили МРТ) Осталось только записаться) Как твои дела?» Максим: «Утром отправили на задание, но я справился за пару минут и вернулся снова к себе в тыл. Поиграл в Mortal Combat, стало скучно». Мари: «Ого! У тебя есть на это время? Я обожаю эту игру! Но как у тебя там оказалась приставка?» Максим: «Заказал». Мари: «Круто! Я бы поиграла с тобой с радостью)» Максим: «Да я тебя уделаю на раз-два :D» Мари: «Ты слишком самоуверенный) Чур я буду играть за Саб Зиро!» Максим: «Да хоть за Скорпиона. Я выиграю всё равно». Мари: «Ну всё, хватит восхвалять себя. Всё-то ты умеешь и можешь. А водить машину?» Максим: «Я умею водить». Мари: «Получается, у тебя есть права водительские?» Максим: «Нет, я не успел сдать на права, меня забрали на войну. Я вобще всё знаю и умею :D». «Только с грамотностью небольшие проблемы, но ведь это же ничего страшного? – убеждала я саму себя, снова посмотрев на свои любимые цветочки. – Зато он щедрый». И в этом я, без сомнения, оказалась права. Стоило между нами возникнуть шутливому спору на деньги, как Максим, к моему удивлению, подошёл к нему с неожиданной щедростью: не только сдержал слово, но и отправил сумму чуть больше той, о которой мы договаривались. Я смотрела на уведомление с лёгким недоумением и улыбкой. В этом жесте было что-то обезоруживающе тёплое и почти мальчишески упрямое, особенно если учесть, что сам спор с самого начала был всего лишь безобидной шуткой, мимолётной игрой слов, не предполагавшей никаких серьёзных последствий. Чтобы не чувствовать себя неловко, я тут же решила вернуть деньги обратно. Но Максим, будто заранее предугадав мой ход, снова отправил их мне, сопроводив перевод короткой припиской: возвращать не стоит. Так между нами началась забавная денежная дуэль — тихое противостояние упрямства и совести, где вместо шпаг были банковские переводы, а вместо громких слов — уведомления на экране телефона. Мы перекидывали эту сумму друг другу снова и снова, пока не пришло оповещение от банка: предупреждение, что при очередной транзакции счёт могут заблокировать. Максим, разумеется, воспринял это как безоговорочную победу и прислал мне торжествующие смайлы — такие самодовольные и ликующие, словно только что выиграл не спор, а целое сражение. Максим: «У меня скоро отпуск намечается, и я приеду. Может встретимся?» Мари: «Было бы здорово. А когда?» Максим: «Думаю, через недельку где-то. Нужно с начальством договориться». Мари: «И на сколько отпустят? На месяц?» Максим: «На 14 суток». Я тут же подумала, что регистрация его на сайте знакомств не случайна, поскольку он решил свой отпуск провести в городе с девушкой. Но вопрос заключается в том, насколько продолжительными он хотел бы видеть отношения, и как ему дать понять, что я не из тех, кто ищет приключения на один раз. Чтобы долго об этом не думать, я решила идти напролом, была не была. Мари: «А у тебя была девушка?» Максим: «Да, мы с ней расстались давно». Мари: «А почему?» Максим: «Это я тебе расскажу уже при встрече, красавица». Так и не добившись желаемого ответа, я решила отступить, надежно спрятав важные вопросы до лучших времен — лишь бы не дать ему возможности окончательно ускользнуть от темы. Но в этой тихой тактике я упустила нечто пугающее и очевидное, что любой проницательный психолог разглядел бы с первого взгляда: за каждым моим словом, за каждой тщательно выверенной фразой скрывалось неосознанное желание видеть в Максиме того самого, единственного. Я попала в ловушку, которую расставила сама себе. Мой день больше не принадлежал мне — он был неразрывно связан с его незримым присутствием. Появились странные, лихорадочные привычки, которых я прежде не знала: каждые пять минут рука сама тянулась к телефону, чтобы проверить статус в сети, поймать хотя бы этот крошечный цифровой след его жизни. Если же в семь утра экран не вспыхивал долгожданной строчкой «С добрым утром, красавица», или если вечер не замирал на нежном «Спокойной ночи, красавица», внутри всё обрывалось. Эти простые слова стали моими якорями, моей ежедневной порцией кислорода, и без них мир казался неуютным, серым и лишенным равновесия. Мари: «Я знаю один хороший ресторан, я там была однажды и думаю, тебе понравится». Максим: «Что за ресторан?» Мари: «Называется «Берег», в центре города. Он очень дорогой, но один раз стоит побывать. Там удивительная атмосфера и очень вкусные блюда». Максим: «Значит сходим вместе». Мари: «Мне как-то неловко… Он просто очень дорогой…» Максим: «Я сказал, что сходим. Твоя задача просто кивнуть. Что сложного?» С этого мгновения во мне что-то безвозвратно дрогнуло. Я растаяла — тихо, незаметно для самой себя, будто первый снег на тёплой ладони. Моё сердце уже сделало выбор и, не спросив разрешения, стало принадлежать ему, хотя ни я, ни он тогда ещё не понимали, что между нами уже натянулась тонкая, почти невидимая нить. Глупая девчонка попалась в сети, к которым сама же клялась никогда не приближаться. Сколько раз я мысленно повторяла себе: не влюбляйся сразу, нельзя, остановись, не спеши. Но все эти осторожные запреты рассыпались перед ним, как сухие листья под ногами. В нём было что-то обезоруживающее: спокойная мужественность, уверенность без показной силы. А его маленькие, трогательные поступки проникали глубже любых громких признаний. Никто прежде не относился ко мне так — просто, тепло, внимательно. И, кажется, именно этим он и забрал моё сердце. Вскоре был назначен день МРТ. Чтобы меньше волноваться и думать об этом, я нашла утешение в цветочках, часть которых начинала увядать. Перебирая бутоны один за другим, я бережливо и с особой ласковостью клала их на стол, разглядывая каждый цветочек, каждый лепесточек. У увядающих аккуратно срезала хвостики, убирала сухие листья и обрабатывала водой. Когда приятная, но кропотливая процедура была завершена, осталось собрать всё в новую композицию, чем я охотно и с любовью занялась, одаряя каждый цветочек своим вниманием. Не могу сказать, что я отменный флорист, но в целом результат выглядел неплохо. Я села на стул, пальцами поглаживая алую розу, которая так вкусно пахла, и думала о нём. О нашей будущей встрече. Молила Бога, чтобы его как можно скорее отпустили в отпуск, чтобы приблизить наше рандеву. В голове вырисовывались картины нашего будущего: как я встречаю его с поезда, как мы гуляем, держась за руки, как смотрим друг на друга на закате дня, как сложно даётся нам прощение, наш первый нежный поцелуй и затем печальное расставание на полгода до следующего отпуска. Но потом! Потом письма! Романтика! Ожидание новой встречи. Трепетные воспоминания о нашем знакомстве. Я позволила себе витать в облаках как никогда прежде, пока огромный бутон той самой розы не упал безжизненно на стол. Я смотрела на него и не понимала, как же так, ведь он совсем еще свеж. И смирившись с потерей, выкинула в урну к остальным завядшим цветам.