Надежды на сезон

«Что насчет тебя, Даниэль? Есть какие-то надежды на сезон?»     ()     Пропасть лежала между тем, чего он хотел, и тем, что он в итоге получил. Этот год был хуже прежнего для Даниэля, такое, думал он, человек вынести не способен. Он провел много времени, пялясь на жопу своего напарника по команде, но не из сексуальной игривости. Скорее из желания по-возможности прихлопнуть его топором. Из тяги к убийству.     Макс подмигнул ему, когда они пересеклись в гараже.     55 секунд между ним и Максом в Сингапуре. Макс приехал на третье место, Даниэль не заработал ни очка.     Даниэль хотел сдохнуть, но отговаривал себя. Бла-бла-бла в сторону камеры. Хотя бы никто не ожидал от него улыбки, так что не пришлось притворяться. Выволакивать зубы из-за изогнутых губ, как подбитое животное, умирающее в грязи на плоскости его лица.     Макс пришёл в его комнату после, он выглядел нормально. На нем была серая вылинявшая футболка, а после ничего, он встал на колени на полу даниэлева номера и уткнулся носом в его член. Он отсасывал ему, но такими, э-э, интервалами, потому что Даниэль постоянно обмякал у него во рту. Проблема была в том, что Даниэль чувствовал себя пилотом, застрявшим в бронебашне своего мозга на расстоянии примерно миллиона километров над землёй, полом— каким-нибудь — основанием, не важно, блять, — над уютной лисьей норкой, где жил его член, и где он тоже должен был находиться.      Макс отстранился, мягко вылизывая его яйца.      Секс стал неотъемлемой частью жизни.     Он хотел побеждать, но не потому что Макс ему поддался бы. Он хотел одолеть Макса в равных условиях. Он хотел ранить Макса так, чтобы это что-то значило. Он хотел отобрать у него что-то важное, его ребро, мизинец на его ноге. Он хотел ранить его, но не отвратить от себя, хотел изувечить и заставить приползти обратно — но не изувечить по-настоящему, не как в Канаде, когда ему пришлось поехать в больницу; тогда после гонки Даниэль выскользнул, чтобы увидеть его. Он всегда потешался над тем, какой Макс бледный, но Макс был пиздецки бледным тогда, как простыня, его глаза не фокусировались во время  разговора, и год спустя он невзначай упомянул, что не мог нормально видеть на протяжении трех следующих гонок.     «Ну в итоге всё окей, так что», — заключил он, пожав плечами. Даниэль пялился. Он хотел схватить его за плечи и встряхнуть, как собака встряхивает крысу, он хотел вырвать ему горло, он хотел распилить его череп и вынуть мозг, как желе, и проглотить его, укрыть в безопасности своего желудка, возлежащего на мягкой подушке из даниэлевых внутренностей. Ты ёбаный идиот. Ты мог умереть.     «Супер».     Макс никогда бы не приполз. Он бы никогда не сдался и не стал бы делать то, что не хочет. Он ничем не пожертвует ради Даниэля. Его слюна стекала у Даниэля по бедру.     Он трахался с Даниэлем потому что это было приятно и удобно, а если бы это было не так — он бы перестал. Секс как средство кончить, подумал Даниэль, в конец фатально обмякший, с упавшим в обморок членом, драматично рухнувшим на воображаемый бархатный диван, — секс как средство кончить, что Макс и подтвердил незадолго после, натянув свою одежду и покинув номер.     ()     После второго такого стыдного происшествия Даниэль всерьёз подумывал принять таблетку. Повезло, что на третий раз всё прошло благополучно, в основном потому что Макс заявился в женском белье.     Макс продолжил врастать в свои фриковатые наклонности. Он был маленьким напористым извращенцем, и становился только хуже со временем. Если бы кто-то попросил Даниэля надеть женские трусики, он бы сказал ‘Нет, Пошёл нахуй’, а потом снова ‘Нет’, пострадал бы по этому поводу, потом подрочил бы, думал бы об этом следующие тридцать лет, и, может быть, припомнил бы это разочек на своем смертном одре, например, если бы застрял на озере в шторм с грозой, или если бы Хельмут попытался «познакомить его со своими друзьями» на ежегодной рождественской вечеринке. А Макс просто их надел. Потому что он с этого кайфовал. Он бы надел стринги на собственные похороны, прямо в гроб, если бы по его мнению это выглядело хорошо.     На самом деле, Даниэль никогда не видел его в стрингах, «хорошо под-стринг-енным», тупая шутка, которую Даниэль сказал один раз, а Макс подхватил и верно разнес своим ртом на годы вперед. Обычно он надевал простые трусики, которые продавались в супермаркете. Если там такие продавались. Может в Нидерландах и продавались, это нация сексуальных извращенцев.     Макс — блудный сын. В своем простом белом хлопковом нижнем белье, не сильно отличавшемся от мужского, только вот крой, посадка, маленький жёлтый бантик спереди…     Задница Макса была слишком крепкой для резинки, натягивала швы.     «У них закончились розовые?»     Макс нахмурился. «Я ненавижу розовый», — сказал он, надувшись.     «Почему, потому что он для девочек?»     «Просто не люблю».     «Интересно, есть ли трусы Ред Булл».     «Спроси у Кристиана».     Даниэль застонал; он не хотел думать про Кристина. Он пытался засунуть свой член между максовыми трусами и его кожей, с переменным успехом. Мультяшной картинке, где его каменный член разрывает трусики на куски, было не суждено претвориться в жизнь; в реальности с тем количеством смазки, что там было, и с такой дешевой тканью, это всё больше напоминало медленное растворение, кусок однослойной туалетной бумаги в чаше унитаза.     На самом деле, вид был всё ещё очень приятный, несмотря на все попытки даниэлева мозга испортить ему настроение, — формы, которые он и Макс собой представляли под натянутой тканью, — но Макс всё обрубил своим нетерпеливым: «Перестань трахать мне спину», — сказал он и увлек Даниэля вниз.     После трусики улетели в мусорное ведро даниэлева гостиничного номера, прямо сверху, не прикрытые даже салфеткой.      Свободное от оков желания кончить, раздражение снова закрутилось в Даниэле.     Он придал своему телу настолько враждебную позу, насколько смог, пока до Макса не дошло, и он не оставил попытки обнять его. Он наблюдал, как тот встал и надел футболку. Он выглядел глупо в поло и без штанов. Полное отклонение от нормы.     «У тебя есть трусы?»     Да. «Не, не совсем, — сказал Даниэль, — они все довольно грязные». Макс очень щепетильно относился к стирке для парня, который всегда носил только два комплекта одежды. «Если ты не против, типа, всяких пятен и так далее», — мстительно сказал он.      «Оу, иу, Даниэль».     «Ты мог бы, — он покрутил пальцем, — наизнанку».     «Все окей».     Даниэль яро прощупывал эти два слова в поисках намека, что Макс, вообще-то, был не окей, любой алмазик раздражения, рубин недовольства. Его члену было суждено быть натертым джинсой, всё благодаря любезному Даниэлю, а в тех джинсах, что Макс носил, член бы у него и вовсе отвалился бы. Макс просто стоял, яйцами наружу. Он выглядел целиком и полностью в порядке.     «Увидимся», — сказал он, застегнул свои штаны и ушёл.     Даниэль лежал в темноте, закинув руку на лицо. Все, что Макс делал и говорил, просто перемалывало его. Даниэлю надо было прекратить его трахать. Он вспомнил, как тот, прыгая, заправлял свою задницу в эти его ужасные скинни джинсы. Он не прекратит.     ()     Если бы Даниэль имел хоть какой-то горизонт планирования, он бы не начал трахать мужчин вообще, а особенно, особенно, конкретно Макса Ферстаппена.     Население земли составляло пять или двадцать миллиардов человек, или типа того, что должно было оставить Даниэлю по крайней мере пару миллионов парней, которых он мог бы сосать и трахать с полным душевным спокойствием.     Пять или двадцать миллиардов, а ещё был Макс. Только один. Холодный ветер ворошил его волосы, пока он вылезал из карта.     Вундеркинд Макс. Избранный Макс. Макс, который всё с четырьмя колесами гнал и в хвост и в гриву.  Макс, скачущий по клубу в семнадцать, без ID, без водительских прав, брызгающий на всех в радиусе метра джином из гейзерной пробки. Ошивающийся у локтя Даниэля, напивающийся всё сильнее и сильнее, свисающий с него, как пальто с вешалки. «Погоди, ты тут ради сплетен? Или посмотреть, как я ссу?» «Нет». «Ты зашёл, чтобы подержать его вместо меня?» «Даниэль, ты такой противный». Я насквозь вижу, что ты делаешь, Даниэль думал сказать ему, держишь себя так, словно ты настолько меньше меня, садишься, как только я подхожу к столу. Чувак, мы одного роста.     Максу исполнилось восемнадцать, Даниэлю было двадцать шесть. Он подошёл с задней стороны кабинки, пока Макс сидел и трещал про какую-то хрень из видеоигры. Даниэль тоже участвовал, но в своем собственном разговоре, который ещё не закончил, он похлопал Макса по плечам, сделал легкий массаж, раз-два вдавливая большой палец в место соединения максовой шеи с плечом, перед тем как легко обернуть руки вокруг ворота рубашки.     Кто-то прогудел, как это мило.     Макс засмеялся, он ждал, что Даниэль его отпустит. Даниэль не отпустил. Он схватился за странность момента, и выгнул его в привычную форму силой своей харизмы, своей улыбки, как и множество раз до этого. Выковал его, как металл на наковальне. Это нормально, обнимать именинника. Привычно для именинника принимать объятия. Он чувствовать как Макс всем телом хотел, чтобы Даниэль его отпустил, и он чувствовал, как тот сдался. Попался, пиздюшонок, подумал Даниэль.     Вектор развития их отношений был заложен ещё в первую ночь, и только скорость менялась со временем. Дни шли быстрее. Даниэль смог трахнуть взявшего подиум, победителя гонки. С каждым годом было всё вероятнее, что он трахнет и чемпиона мира. Если чемпион мира ему позволит. Никогда не нужно принимать это как должное.     ()     «Отрыв от Ферстаппена 19.0».     «Отрыв перед тобой 22, отрыв 22».     «Отрыв 0.4. 0.2».     «Ферстаппен зайдет на обгон».     «И отрыв перед тобой 1.5».     ()     В Монце ему дали указание не бороться, когда Макс окажется позади. Даниэль его проигнорировал. Он сдвинулся, чтобы защитить позицию, и Макс подчистую выдавил его с трассы. Даниэль впаялся в стену. Макс приехал на второе место.     Пока Макс стоял на подиуме и пил шампанское, голову Даниэля просвечивали в специальной машине. Они проверили его зрение, показав ему издалека пальцы. Даже не удосужились достать блядскую табличку.      Тогда Даниэль уже прекрасно знал, что эмоциональный интеллект у Макса был сравним с таковым у таблицы умножения, более того, он не ожидал, что тот будет стучаться ему в дверь посреди ночи. 21:00. Не важно.     У Даниэля болела голова, он был ранен, а теперь Макс ошивался по его пространству и заставлял вести себя как обычно.     Он выпрямил позвоночник, когда Макс спросил: «Ты в порядке?»     «Лучше всех».     Он сузил глаза. «Но ты же не говоришь это просто так?»     «Я говорю так просто потому что это правда».     Макс принес с собой что-то типа корзины с фруктами, набитой вкусностями, которую наверняка сообразил кто-то из команды из того, что лежало без дела в госпитали. Это требовало оскорбительно мало усилий и унижало одновременно. Если бы Даниэль застыл и расфокусировал взгляд, он бы почувствовал себя и как дешевый перепихон, и как ребенок, больной раком. Злость клубами поднялась у него по спине, как масло в лава-лампе.     «Спасибо, чувак, но я не очень голодный. Просто кинь это вон туда».     Он смотрел, как Макс поставил корзину на кухонный гарнитур. Бледные, мягкие руки. У Даниэля руки были лучше, пресс был лучше, чем у Макса; его кожа впитывала солнце как губка, хорошо держала загар, была натянутой, как барабан, под иглой тату-машинки и являла собой отличный холст, как ему раз сказала ужасающе горячая чика, которую он пытался затащить в постель, но не смог. Тело Даниэля выглядело лучше тела Макса, но тело Макса делало ровно то, что от него требовалось. У него не росла борода, но он побеждал.     Ему не надо было себя разукрашивать. Его уродские селфи получали большие охваты, чем художественно выверенные секси фотки Даниэля, потому что это были уродские селфи будущего чемпиона мира.     Даниэля затянуло ещё глубже в трясину ненависти, он смотрел, как кроссовки Макса шагали сами собой по паркету.     Ему даже хотелось на это позлиться, что Макс натащил грязи, хотя Даниэль и сам всё время носил обувь в помещении, но ещё не снявший обувь Макс был хорошим знаком — обычно он снимал её в преддверии постельных утех.     Если Макс думал, что Даниэль такой бесхребетный, что выебет его после всего, что случилось, Даниэлю стоило сразу спрыгнуть с балкона.     Он наблюдал, как тот составил все грязные кружки и стаканы с прикроватной тумбы в раковину.     А затем он подошёл и сел на кровать, она прогнулась под его весом, пока он стягивал с себя кроссовки.     «Хочешь чего-нибудь ещё?»     ()     Иногда ты проезжал плохой круг, а затем очень хороший.     Плохой прямо сейчас переписывался на внутренней части максового горла. Его голова поднималась и опускалась, Даниэль практически свернул себе шею.     Оставленный без присмотра, Макс превращался в факс — сконцентрированный на одном и целеустремленный. Он трахался, как Терминатор. Даниэлю пришлось учить его всему, как быть нормальным, как сделать приятно, выглядеть симпатично. Он лихо проносился по шиканам до сатанелой прямой максовой жизни. Изгибы и повороты делали гонки интересными; жизнь тоже.     Он потянул Макса за волосы, чтобы сбить того с ритма, и ещё потому что он был близок к тому, чтобы кончить.      «Иди сюда, сделай перерыв».     Макс сложил голову на бедро Даниэля, и позволил ему завести член за щеку. Грязная, безумная форма, выпирающая через покрытую розоватой дымкой кожу максовой щеки. Лампа на тумбе позади него подсвечивала завесу из мягких волосков на лице, как взвившийся в воздух снег. Остальные светильники были выключены, потому что у Даниэля болела голова. С этого ракурса черты максового лица казалисьещё более крупными, его слипшиеся в острые пики ресницы, его выдающийся нос, его толстая, растянутая губа. Рассматривая каждую по отдельности, было невозможно представить, как эти черты составляли бы лицо; но его красота удивляла, так можно было сбросить со скалы коробки с несобранной мебелью, чтобы потом спуститься вниз и обнаружить идеально собранный шкаф СТОРКЛИНТА в цвете дуб.      ФЕРСТАППЕН в цвете сосна. Он протянул руку и запустил два пальца ему в рот. Внутри было мягко, как внутри всякого человека. У него были идеальные зубы; исправленные, Макс признался раз, он были кривыми в детстве.      Он оставил один палец у Макса за щекой, когда кончил, почувствовал, как пространство наполняется им. Макс остался неподвижен, но скривил нос; милашка. Ему не нравился вкус, он бы сплюнул, если бы Даниэль не сказал ему проглотить. Если бы Даниэль сказал, он бы проглотил. Он делал так, как Даниэль ему скажет, а потом Даниэль говорил, что он хорошо постарался.     «Ты должен сказать», — канючил он в самом начале, пиная его голень под простыней.     То, чего Макс никогда не просил ни от своего гоночного инженера, ни от механиков, ни от начальника, ни от отца, ни от кого на земле, никогда не спрашивал по радио, на подиуме или вне него, очевидно требовалось от Даниэля.     «Хорошая работа, Макси».     Голубой медленно мерцает из под шторма максовых ресниц.     Даниэль прервал зрительный контакт. Он  поднес сложенную лодочкой ладонь под его  подбородок. «Выплюнь». Макс послушно всё выплюнул. На это понадобилось несколько заходов; у Макса всегда было полно слюны, а Даниэль обильно кончал. Он посмотрел на смесь на своей ладони. С одной стороны, его тело пыталось возбудиться от такого зрелища, но с другой — это же просто мусор. Жидкости, слизь. Просто авария у него на руке, как их покореженные машины. Секс — это как гонки: волшебство или же механическое многократное повторение одних и тех же движений. Бег по кругу, выдаваемый за прогресс.     Как тот самый рисунок, на котором были изображены одновременно старуха и молодая женщина, в зависимости от того, как посмотреть, хотя истина была в том, что она, конечно же, была и такой, и такой одновременно.      Он выпрямил пальцы и отвесил лицу Макса шлепок, это выдернуло из него тонкий удивленный звук.     «Выглядишь хорошо, детка».     Упрямство загорелась у Макса в глазах. Даниэлю оно нравилась, он хотел вытащить его наружу.     Он нарочито вытер от него руку. «Весь переебанный, — сымпровизировал он, — шлюха».     Мягкая мелодия, как из лифта, играла на фоне всё это время, медленно вращающаяся пластинка желания толкнуть Макса, побеспокоить его, внезапно достигла крещендо и повредила динамики, потому что Макс отстранился и посмотрел на него так, как не смотрел никогда раньше. Холодный воздух ворвался внутрь. На его лице была вся сперма, и слюна, и влага, которую Даниэль вытер об него, а теперь ещё и расстроенное выражение, которое вызвал тоже Даниэль. Даниэль выигрывал, но не чувствовал радости.     Его стояк моментально обмяк, когда Макс сказал: «Не называй меня так. Мне не нравится».     Он не знал, что случилось с Максом, потому что тот оделся с такой поразительной скоростью, что Даниэль будто никогда в жизни и не видел его голым.     Он подошёл к двери и просто встал. Большое расстояние между ним и Даниэлем, куча пустого пространства, в которое, Даниэль знал, должно было опуститься извинение.     Даниэль молчал.     Спина Макса, обтянутая белой футболкой, ничего ему не сказала. Белая футболка могла быть чьей угодно, но это голос Макса потревожил тишину: «Почему ты это сказал?»     «Я не знаю».     «Тебе, — шорох ткани, — нравится такое?»     Да. Очевидная ложь крутилась на кончике его языка, но так и не сорвалась, как те булыжники на краю обрыва на югозападе Америки, более устойчивые, чем казались на вид; к моменту, когда он вытянул еёизо рта и выронил на пол, дверь уже была закрыта.     ()     Корзина была до краев набита австралийскими снеками. Даже этикетки были на английском, как будто Макс вытащил посылку прямо из воздуха.     Пока он смотрел на разноцветные обертки, ему стало плохо. Даниэль засунул корзину целиком в мусорный пакет, швырнул её в шкаф под мойкой и пнул дверь так сильно, что ударил палец на ноге.     Он чувствовал голод, но не хотел ничего есть.     Он лег, палец пульсировал от боли. Урчал желудок. Он хотел спать, но не мог уснуть. Его ебаная голова всё ещё болела; может у него была аневризма, которую пропустили во время обследования, и его сосуд взорвется во сне и убьет его.     Он тоже мог быть хорошим, если бы выигрывал. Тогда это было бы проще простого.     ()     «О, и ещё тот голландский ребетенок».     «Вандорн?»     «Другой. Супер Макс».     «А, точно. Ты наконец-то его победил?»     «Отъебись, Риккардо, вообще-то да».     «Ну рассказывай, пиздюк».     «Да, спасибо, бля. Ну, вообще-то он вылетел, но неважно, мне же лучше. Прямо в стену — а у меня второе место, так то, детка».     «Просто выбивай его каждый раз».     «Я думаю тогда он вправду попытается кокнуть меня. Он потом смотрел на меня таким убийственным взглядом. Его отец сильно орал на него. Хочешь кое-что пиздецовое? Выхожу я из-за угла гаража, типа после церемонии награждения, а там стоит его батя, клянет почем свет. Я то, я то просто пытаюсь поссать, но он уже меня увидел, и угадай что».     «Что?»     «Он начинает орать на него на английском! Типа, он реально, прям, смотрит на меня, смотрит на него и переключается! Ебать!»     «Чувак».     «Чувак».     «Он психопат».     «Правда же?».     ()     [ДАНИЭЛЬ в сети.]     ДАНИЭЛЬ: смотри мем с тобой. выглядишь тупо  [ДАНИЭЛЬ отправляет изображение.]     [МАКС в сети.]     МАКС: Так тупо     ДАНИЭЛЬ: со мной тоже сделали     МАКС: Лол 👍 ДАНИЭЛЬ: я думаю шарль самый прикольный  [ДАНИЭЛЬ отправляет изображение.]     МАКС: Лол. Мне нравятся волосы МАКС: Ты слишком много сидишь в интернете     ДАНИЭЛЬ: это того стоит. у меня столько смешных картинок     МАКС: Они норм 👍     ДАНИЭЛЬ: 😥 ДАНИЭЛЬ: я думал ты ржунимагу     МАКС: Звтр в падел?     ДАНИЭЛЬ: почему «завтра» это единственное слово которое ты сокращаешь     МАКС: Мой телефон сам исправляет МАКС: Завтра  МАКС: Автокоррекция МАКС: Завтра. Звтр МАКС: В пизду     ДАНИЭЛЬ: лол ДАНИЭЛЬ: просто отключи её ДАНИЭЛЬ: эй ещё ДАНИЭЛЬ: извини если испугал тебя в тот раз     МАКС: Все нормально МАКС: Не знал что тебе такое нравится     ДАНИЭЛЬ: хз это типа что то новенькое для меня     МАКС: Для меня тоже     ДАНИЭЛЬ: короче виноват ДАНИЭЛЬ: больше не повторится     [МАКС печатает.]     МАКС: У меня есть парочка идей МАКС: Но мне скоро выходить МАКС: Расскажу в следующий раз МАКС: Падел?     ДАНИЭЛЬ: вурц будет?     МАКС: Да     ДАНИЭЛЬ: тогда неет, без меня. ненавижу этого пиздохлюя ДАНИЭЛЬ: «идеи» ДАНИЭЛЬ: я в ужасе ДАНИЭЛЬ: ночи ночи     МАКС: Не будь грубым МАКС: Окей 👍 Увидимся в Венгрии