Pasiones ardientes

Во всём был виноват МакТавиш. МакТавиш и его длинный язык. МакТавиш и его грязный рот, из которого, оказывается, могли вырываться совсем уж неожиданные вещи. На языке, которого — как Гоуст считал до сих пор — Джонни не знал. В Испанию их двойку отправили для содействия местным властям по предотвращению теракта. Преступника взяли на горячем — при попытке заложить бомбу в аэропорту в Валенсии. Допрашивали на месте: нужно было убедиться в том, что он действовал в одиночку и что угроза благополучно миновала. По-английски он говорил скверно, сотрудничать отказывался. Это было довольно-таки закономерно. Что закономерно не было, так это МакТавиш, полезший вперёд Гоуста и выдавший: — ¿Por qué no empiezas a hablar? Тишина. — ¿A quién estás encubriendo, hijo de puta? Парень что-то ответил — судя по интонациям, послал МакТавиша куда подальше. Напрасно. Смешливый, яркий, дружелюбный Джонни умел быть злопамятным и мстительным. — Oye, tío, no vamos a estar aquí toda la vida, — проникновенно сообщил он, расплывшись в улыбке. — Dime con quién trabajas o te voy a dar un tiro en la rodilla. Гоуст, выпавший от его вмешательства в осадок, благополучно пропустил мимо ушей остаток диалога, состоявшегося между МакТавишем и их клиентом. Он понятия не имел о том, что Джонни говорит по-испански. И что этот маленький, ничего не значащий факт умудрится сотворить с ним, Гоустом… — Что бы ты без меня делал, а, элти? — едва они покончили с допросом и сдали парня испанской полиции, МакТавиш прилип к нему, панибратски приобнял за плечи. В других обстоятельствах Гоуст бы его оттолкнул. Сейчас, когда Джонни прижимался к нему крепким бедром, перетянутым тактическим ремнём, он, пожалуй… …был вынужден позволить этому шотландскому шуту чуть больше, чем обычно. Не в первый, в конце-то концов, раз. И явно не в последний. — Ты не рассказывал, — пробормотал Гоуст и обнаружил, что голос у него совершенно охрип. — О чём? — О том, что ты знаешь испанский. — А, — Джонни разулыбался — не так, как он делал это с преступником; Гоусту он всегда улыбался по-особенному, и, вероятно, это однажды довело бы его до сердечного приступа. — Ну, я ждал, когда подвернётся возможность продемонстрировать свои навыки. Хотел тебя впечатлить. Ты, беспомощно подумал Гоуст, и без того постоянно меня впечатляешь. — Вот как. — Понравилось? — глаза у Джонни блестели; до чего же они были невыносимо, чудовищно, изумительно синие. — Я четыре месяца жопу рвал над акцентом. Не так-то и легко было. Pero ahora puedo decirte todo tipo de obscenidades en tres idiomas a la vez. Да что ж ты вытворяешь. Джонни отлично подходил испанский — такой же экспрессивный, эмоциональный и порывистый, как и он сам. Такой же… — Эй, элти. Может, прошвырнёмся по центру Валенсии, раз мы так рано освободились? Всё равно на базу вернёмся только послезавтра, а в номере торчать скучно. Что думаешь? Гоуст думал, что хочет послушать его ещё. Мягкие, волнующие, дразняще-вкрадчивые словечки — в исполнении Джонни. …страстный. Как такому откажешь. К тому же Прайс, с которым они связались касательно задания, дал добро на небольшой отдых. — Только чтобы не засветились нигде, — порой он напоминал Гоусту беспокойную курицу-наседку. — Никаких глупостей. Тебя касается, МакТавиш. — Да что я-то сразу? — возмутился Джонни. — Я нахрен плюшевый! Гоуст чуть не улыбнулся. В штатском было непривычно. Узнаваемую балаклаву пришлось сменить на обычную медицинскую маску, камуфляжные штаны — на джинсы. Куртку Гоуст оставил. — Там же жарища страшная, — не оценил его выбор Джонни. — Надень лучше футболку. И бровями поиграл: — Не лишай меня возможности полюбоваться твоими сиськами. — По-испански, МакТавиш, — сипло ответил Гоуст зачем-то. Глаза у Джонни слегка расширились, губы дрогнули. Гоуст любил, когда у него делалось такое выражение лица — как у сытого кота. — А ты жадный. Наденешь футболку — и можешь слушать мой трёп на испанском остаток вечера. Идёт? Ещё бы не. Слово Джонни сдержал. Пока они блуждали по оживлённым улочкам Валенсии, рот у него не закрывался. — Это Plaza de la Reina. А во-о-он там виднеется La Catedral. Можно будет завтра посмотреть на него поближе, что скажешь? Я бы и на Torres de Serranos забрался, когда ещё будет возможность погулять по Испании вот так? Тем более зря я, что ли, смотрел все эти сериалы и изучал туристические буклетики? Готовился, знаешь ли! Готовился он. Вот же неугомонный. Чокнуться можно с ним — таким. Радостным, оживлённым, вписавшимся в шумный испанский быт с поражающей лёгкостью. Он был здесь совсем свой. Смуглый, как средиземноморцы, общительный, то и дело ввязывающийся в жаркие обсуждения с продавцами или прохожими. Активно жестикулирующий. Направо и налево раздаривающий улыбки. Гоуст знал его с разных сторон — включая ту, которая держалась в строжайшем секрете и о которой, естественно, был осведомлён весь отряд, — но ещё никогда не видел его таким. Не слышал его вот так. Кто бы мог подумать, что испанский может звучать настолько волнующе. Почти непристойно. На отсутствие выдержки Гоуст обыкновенно не жаловался. А тут — надо же — перекрыло. Они как раз вышли на узкую, безлюдную улочку, и Джонни всё продолжал балаболить, мешая испанские слова с английскими, и сжимать его руку своей, горячей, и то и дело задевать его плечом. И Гоуст не устоял. Соблазн оказался слишком велик. Стиснуть его пальцы, увлечь в сторону, толкнуть — чтобы врезался спиной в стену, сбившись посреди пылкого рассказа о Parroquia de San Nicolás de Bari, чтобы изумлённо приоткрыл этот свой болтливый рот. Сдёрнуть маску — всё равно некому было увидеть его изувеченное лицо в этом пустынном переулке. Сцеловать с искусанных губ Джонни горьковато-сладкий привкус сангрии, за которую тот торговался в одной из лавочек до хрипоты. Пока не охнет, не поддастся, не подставится. Не стиснет его плечи и не раздвинет ноги, позволив вклинить между ними колено, притереться, надавить. Господи. Гоуст хотел его до ломоты в яйцах — ничего нового, но конкретно сейчас это немного даже… — Ничего себе, — пробормотал Джонни, когда Гоуст оторвался от него. И шало, пьяно улыбнулся. — Это на тебя так Испания подействовала? Как если бы дело могло быть в ней одной. Гоуст оценил его потемневшие глаза, припухший влажный рот, сбитое дыхание. Попытался отстраниться — взять себя в руки, не пересечь черту, за которой начиналось безумие; арест за непристойное поведение в общественном месте определённо относился к глупостям, о которых их предупреждал Прайс. МакТавиш не позволил ему отодвинуться. Просунул пальцы в шлёвки на его джинсах, дёрнул — к себе, ближе. Бёдрами к бёдрам, пахом к паху. Прошептал, щурясь: — Далеко собрался, большой парень? Он тоже был возбуждён. Джонни всегда быстро вспыхивал — и каким-то необъяснимым, немыслимым образом заставлял Гоуста вспыхнуть тоже. По щелчку. — Как насчёт того, чтобы купить ещё вина, вернуться в номер и entregarse a los vicios? Гоуст был обречён. Путь до отеля он не запомнил. Целый час жизни слился в одну бесконечную череду картинок и смутных воспоминаний: как Джонни, мокрый и полуголый, только из душа, неуклюже открыл бутылку вина и облился; как Гоуст целовал его смеющиеся губы; как повторял путь капель по его шее, груди, животу. Как Джонни вздрагивал, и ругался, и нёс эту свою бесстыжую ерунду на испанском. О содержании его прочувствованных фраз Гоуст мог лишь догадываться, но был абсолютно уверен в том, что ничего приличного в них не было. — Me vuelvo loco… de lo mucho que me gusta… cómo me follas. Por eso… j-joder… no me importaría morir. Однозначно какая-нибудь похабщина. В его фирменном стиле, который Гоуст тайно обожал. Джонни — такой, распластавшийся под ним, часто дышащий, обнимающий его руками и коленями — был ему уже предельно, до последнего дюйма знаком. Здорово же Гоуст в него вляпался, раз продолжал терять голову, рассудок и какие-либо зачатки здравого смысла из раза в раз. Сейчас — особенно. Жаркие страсти, чтоб их. В койке МакТавиш тоже любил почесать языком. Иногда Гоуст затыкал его — ладонью, губами, членом, ради Господа Бога, помолчи хоть пару минут, — а иногда пускал ситуацию на самотёк, позволял Джонни и его низкому хриплому голосу сводить его с ума. Сейчас однозначно был второй случай. — Me encanta… cuando eres así, — Джонни вздрагивал под ним, сжимался вокруг члена, тугой и жаркий, льнул, вскидывал бёдра навстречу. Везде, где ни потрогай, твёрдый и горячий, влажный, отзывчивый. Пряно пахнущий потом и вином. — Прямо-таки… как же это… obsesionado. Ахнул, всхлипнул, застонал, когда Гоуст толкнулся в него особенно глубоко. Полез целоваться, вылизал шрам на его нижней губе, и ещё один, на подбородке, и третий, на горле. Скрестил лодыжки на его пояснице, прерывисто выдохнув и зажмурившись на новом толчке, подставил шею под укус. Напрашиваясь и дразня. Гоусту нравилось оставлять на нём маленькие, едва различимые метки, которые с лёгкостью был способен перекрыть тактический ларингофон. А Джонни определённо нравился эффект, который на Гоуста производило знание о том, что они всё ещё там — эти следы. Его зубов, его языка, его нетерпения, всего, что Гоуст к нему чувствовал и о чём Джонни, несомненно, прекрасно знал. Этот потрясающий, прямолинейный, очень искренний Джонни. Весь его. — Te quiero, — пробормотал Гоусту в самое ухо. Стиснул в себе до звёздочек перед глазами, выплеснувшись себе на живот. — Te quiero un montón. Этого хватило, чтобы кончить — и чтобы свихнуться. Гоуст сграбастал его в объятия, закрыл глаза, поцеловал в мокрый висок, ещё глубоко в нём, теперь невероятно мягком, влажном от спермы. Позже они могли бы сделать это снова, возможно, в душе, и он удерживал бы Джонни на весу, а тот болтал бы всякие сумасбродные, сладкие глупости, перескакивая с испанского на английский и на гэльский. Этот отпуск определённо заслуживал внесения в список лучших в его жизни. Может, даже таких, какие следует повторять регулярно.