Моя любовь

Тишина легла между ними — не пустая, а густая, как мёд, пропитанная теплом дыханий. Эбби позволила себе упасть назад, на подушки, чувствуя, как пружины кровати принимают её вес вместе с грузом, что рос внутри. Алиса тут же придвинулась, устроила голову у неё на груди, слушая сердцебиение, что отбивало ритм сразу для двоих. — Я хочу есть, — выдохнула Эбби через минуту. Голос был хриплым, будто она только что проснулась — или не спала неделю. Алиса подняла голову, и в её глазах заплясали бесенята. — Чего ты хочешь? Чтобы я принесла тебе печень в подливе? Сердце кого-нибудь глупого? Эбби фыркнула, ударив её подушкой. — Нет. Я хочу выйти из дома. На улицу. С тобой. — Свидание? — Свидание. Алиса улыбнулась — медленно, опасно, будто кошка, обнаружившая неохраняемый аквариум. Она потянулась всем телом, хрустнув позвонками, и встала, протягивая Эбби руку. — Тогда одевайся. Я отведу тебя к тому китайскому фургончику за станцией. Лучшие дим-самы в этом кругу ада.

***

Город встречал их сумерками — фонари зажглись янтарными каплями, тени вытянулись, заполняя трещины в асфальте. Эбби шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в пояснице, как тяжесть перекатывается внутри, меняя центр равновесия. Алиса держала её за руку — крепко, собственнически, но пальцы были прохладными, и этот контраст успокаивал. Фургончик стоял в конце улицы, распространяя запах чеснока, соевого соуса и чего-то сладкого, на что слетались ночные мотыльки. Под навесом горела единственная лампочка, выхватывая из темноты пластиковые стулья и клеёнку на столах. — Садись, — Алиса отодвинула стул с такой грацией, будто это был трон, и Эбби опустилась, чувствуя, как ноги благодарно расслабляются. — Что ты любишь? — спросила демоница, наклоняясь над меню, написанным от руки на картонке. — Свинину? Креветки? Тофу с адским перцем? — Всё, кроме креветок. — Разумно. В этой реке такое водится, что лучше не знать. Алиса заказала так много, что Эбби засмеялась, когда перед ними поставили шесть тарелок. Пар поднимался от пельменей, рулетики блестели маслом, а булочки на пару лоснились, обещая сладость. Эбби взяла одну, откусила, и тепло разлилось по языку — начинка из свинины и имбиря, сочная, пряная. Она зажмурилась, и ребёнок внутри затих, будто тоже прислушивался к вкусу. — Нравится? — Алиса смотрела на неё, подперев щёку, и в её взгляде было столько сытого довольства, будто ела она сама. — Очень. У тебя слюна на губе. Алиса слизнула её, не отводя глаз, и усмехнулась: — Мы сейчас выглядим как самая обычная парочка, да? — Только если не присматриваться, — Эбби улыбнулась, протягивая ей пельмень. — Попробуй. Ты слишком много смотришь и слишком мало ешь. Демоница наклонилась, взяла пельмень губами прямо с её пальцев, и кончик её языка скользнул по коже Эбби, оставляя влажный след. — Вкусно, — сказала она, не уточняя — про еду или про Эбби. Ночь накрыла их с головой, как одеяло с дырами — свет пробивался сквозь дырочки звезд, но тепла в нём не было. Эбби снова потянулась за пельменем, но пальцы дрогнули — ребёнок внутри качнулся, перевернулся, будто огромная рыба в тёмной воде. Она замерла, прижав ладонь к животу, и Алиса тут же перестала жевать, впилась взглядом в её лицо. — Он? — Она, — поправила Эбби, выдыхая с улыбкой. — Беспокойная, как я. Пихается локтями. Алиса отодвинула тарелку и опустилась на колени прямо на асфальт, не обращая внимания на маслянистые пятна и окурки. Пластиковый стул жалобно скрипнул, когда она потянулась к животу Эбби, прижалась щекой к натянутой ткани футболки. — Слышу, — прошептала демоница, и голос её вибрировал, переходя в грудное мурлыканье. — Бунтует, маленькая. Требует десерта. Эбби запустила пальцы в волосы Алисы — короткие, выгоревшие на концах, пахнущие дымом и мятой. Под коленями демоницы хрустел гравий, но она не двигалась, слушая, как внутри Эбби перекатывается жизнь. — Ты пугаешь китайца, — сказала Эбби, кивая на старика у фургончика, который замер с половником в руке, глядя на них с выражением священного ужаса. — Он боится не меня, — Алиса подняла голову, и в зрачках её вспыхнул отблеск лампочки, красный, как стоп-сигнал. — Он боится, что я съем его без соли. Эбби рассмеялась, и смех вышел горьковатым, как чай, который им ещё не принесли. — Ешь лучше дим-самы. Они остывают. Алиса неохотно поднялась, села на место, но ногу свою просунула между ног Эбби — невесомо, будто случайно, но колено её упёрлось в тепло бедра, и Эбби почувствовала, как по спине пробежал ток, тонкий и острый, как лезвие ножа для овощей. — Знаешь, — сказала Алиса, откусывая половину булочки и жуя с открытым ртом, — я думала, беременность сделает тебя скучной. Ты будешь ныть, просить погладить поясницу, плакать над рекламой подгузников. — Ты все же даже думая так ты осталось со мной. Алиса положила рука на руку Эбби и на ила медленно гладить её. — Я тебя взяла, Эбби, и не отпущу. Эбби переплела свои пальцы с пальцами Алисы и смотрела, как демоница жует булочку с такой беззастенчивой жадностью, будто та могла сбежать. В свете единственной лампочки её скулы отбрасывали тени, делая лицо острым, опасным, красивым — как нож, которым режут хлеб, зная, что им же можно вспороть горло. — Ты смотришь на меня так, будто я десерт, — сказала Алиса, не прожевав, и крошки посыпались на клеёнку. — Может, так и есть. Демоница облизнула губу, и язык её задержался на уголке рта на секунду дольше, чем нужно. Фургончик выдохнул паром, китаец звякнул посудой, где-то залаяла собака — и весь этот шум казался ватой, сквозь которую пробивалось только дыхание Алисы. Они доели в молчании, которое не требовало слов. Пальцы Алисы гладили костяшки Эбби, и каждое прикосновение отдавалось в низ живота теплом, как глоток горячего чая в промозглый день. Эбби допила остатки соевого соуса из крошечной тарелочки, и Алиса смотрела на её горло, когда она глотала, с таким вниманием, будто считала глотки. — Пошли, — сказала демоница, вставая и бросая на стол мятые купюры. — Я хочу тебя домой. Обратная дорога была короче — или просто вела знакомыми улицами, где каждая тень уже знала их шаги. Алиса держала руку на пояснице Эбби, и ладонь её была тяжёлой и горячей даже через ткань. Лифт грохотал, поднимая их на пятый этаж, и в этом замкнутом пространстве запах Алисы — чеснок, мята, дым, что-то ещё, сладковатое и терпкое, как переспелая вишня — заполнил лёгкие Эбби, не оставляя места воздуху. Дверь захлопнулась, щёлкнул замок. Алиса не включила свет — полоска фонарного света падала из окна, разрезая комнату пополам, и в этой полосе демоница была силуэтом, вырезанным из темноты. Она развернулась, прижала Эбби спиной к стене так осторожно, будта та была фарфоровой, но руки её дрожали от сдерживаемой силы. Пальцы скользнули по животу Эбби, остановились на выпуклости, и Алиса наклонилась, прижавшись лбом ко лбу. — Знаешь, что я буду делать, когда она родится? — голос её был низким, грудным, вибрирующим, как струна, которую перетянули до звона. Эбби выдохнула, чувствуя, как мурашки бегут по позвоночнику. — Что? Алиса улыбнулась в темноте — она чувствовала эту улыбку кожей, потому что дыхание демоницы стало горячее. — Я буду трахать тебя до потери сознания, Эбби. Пока ты не забудешь своё имя. Пока стены не запомнят твой голос в другом диапазоне. Я буду брать тебя везде — на этой стене, на полу, на кухонном столе, где ты режешь овощи. Я буду напоминать тебе, что ты не просто мать. Ты — моя. Эбби втянула воздух, и он застрял где-то в горле, горячий и густой. — А если я уже забыла своё имя? Алиса засмеялась — тихо, гортанно, и этот смех прошёлся по коже Эбби, как язык по лезвию. — Тогда я напомню тебе его. Каждым толчком. Каждым поцелуем. Каждым разом, когда ты кончишь так сильно, что начнёшь задыхаться. Эбби немного нервно посмотрела на Алису, каторая уже исчезла.