Слова, унесенные ветром

Панталоне вернулся в банк на следующий день. Это было его главное правило — никаких пауз. Пауза — это время думать, а думать он больше не хотел. Он переступил порог своего кабинета в семь утра, сел в кресло, разложил бумаги, открыл счета. Все как обычно. — Лорд Панталоне, — секретарь замер в дверях, держа папку с отчетами — Мы.. мы не ожидали вас так рано. Примите соболезнования.. — Спасибо — кивнул он, не поднимая глаз — Соболезнования не требуются. Положите отчеты на стол Секретарь замешкался, хотел что-то добавить, но передумал. Вышел, прикрыв дверь так тихо, словно боялся разбудить мертвеца. Мужчина вздохнул. Взял первое письмо. Прочел. Не понял ни слова. Перечитал. Снова пустота. Буквы плыли, складывались в бессмысленные узоры, а между строк — между этими дурацкими цифрами — ему виделось его лицо.. Он быстро отложил письмо, встал и подошел к окну. За стеклом шел снег. Снежная — страна вечной зимы, делала это так же равнодушно, как и всегда. Крупные хлопья падали на мостовую, на шляпы прохожих, на спины усталых фатуи. И никто не знал, что происходит на самом деле. — Так нельзя.. — сказал он вслух своему отражению — Ты — банкир, ты управляешь крупнейшим финансовым учреждением в Тейвате. Ты не можешь себе позволить.. Что? Горе? Пантолоне криво усмехнулся. Конечно, не мог. Его враги только и ждали слабости. Партнеры — ошибки. Подчиненные — трещины в броне. Мир не останавливался из-за того, что один безумный ученый умер где-то на краю географии. Мир вращался дальше. А с ним — и Панталоне.

***

Первые три недели он жил в прострации. Он работал по шестнадцать часов. Встречи, сделки, переговоры, контрольные отчеты, налоговые вычеты, кредитные линии. Он вел себя так же безупречно, как и раньше — может быть, даже лучше. Жестче. Коллеги перешептывались: — Видели его? Ходит как заводной.. — Говорят, он не спал трое суток — А что ему еще делать? Такова жизнь Фатуи! Никто не знал, что он почти перестал спать. Каждый раз, закрывая глаза, он оказывался на том обрыве. Видел спину, растворяющуюся в свете. Слышал это дурацкое: «Прощай, Феофан». Он просыпался в холодном поту в три утра и шел в ванную смотреть на свои руки. Тот самый винт был в кармане его жилетки — там, ближе к сердцу. Иногда, когда никто не видел, он доставал его, клал на стол и просто смотрел. Черный кусочек металла, вмятина на грани. Ничего особенного. Но когда Панталоне касался его пальцем, ему на секунду казалось, что он снова чувствует тепло. — Ты бы надо мной посмеялся — прошептал он однажды ночью, глядя в окно — Сказал бы, что я сентиментальный идиот, и ты был бы прав.. В ответ тишина. Как и всегда.

***

На четвертой неделе случился кризис. Банкир сидел на плановом совещании с представителями Сумеру. Крупная сделка по поставкам продовольствия. Все шло гладко — проценты, сроки, условия. Контрагент — толстый купец с широкой улыбкой — что-то рассказывал о своих проблемах с логистикой. Панталоне кивал, делал пометки, поправлял манжеты. — …и, как я уже говорил, Дотторе, царствие ему небесное, имел свои виды на этот маршрут — ляпнул купец, не подумав За столом повисла тишина. Панталоне замер. Ручка в его пальцах треснула, чернила потекли на бумагу — черные, густые, похожие на кровь. — Что вы сказали..? — голос его был спокоен, слишком спокоен Купец побледнел — Я.. я хотел сказать, что теперь, когда его нет.. — Его имя больше не произносят на моих переговорах! — мужчина отложил сломанную ручку, аккуратно, почти нежно — Вы поняли меня, господин Ли? — Да, да, конечно, простите, я не хотел.. — Сделка закрыта. Процентную ставку поднимаю на три пункта, за вашу бестактность! Он встал и вышел, не оборачиваясь. Только в коридоре, убедившись, что его никто не видит, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. — Дурак, — прошептал он сам себе — какой же ты дурак, Панталоне! Он умер. Его имя — просто имя. Оно не укусит, оно не исчезнет от того, что кто-то его произнес.. Но сердце колотилось как бешеное, потому что услышать «Дотторе» в чужих устах было все равно что получить пощечину. Напоминание. Крик о том, что этого человека больше нет, но мир продолжает его помнить. Не так, как хотелось бы емиу. Не с теплом и болью, а как проблему, как инструмент. Никто, кроме него — не помнил Зандика.

***

На второй месяц Сандроне лично навестила его. Она вошла без стука — как всегда, и села в кресло напротив. Панталоне даже не возмутился, у него не было сил. — Ты плохо выглядишь — сказала она без предисловий — Спасибо, — ответил он, не отрываясь от бумаг — Ты всегда умела подбодрить — Я не подбадриваю, а констатирую факт. Под глазами мешки, ты не ешь, ты не спишь. И твой секретарь в отчаянии! — девушка наклонила голову, изучая его, как подопытного — Он вчера спросил меня, не сошел ли ты с ума — Я в полном порядке — Ты врешь Он поднял глаза. Взгляд его был пустым, как банковский счет обанкротившегося купца. — А какая тебе разница? — спросил он тихо — Мы никогда не были друзьями. Ты не любила его. Я знаю! — Не любила, — согласилась Сандроне — Но я знаю, каково это — терять. И знаю, что если не остановиться — сгоришь, а ты нужен нам живым или хотя бы функциональным! Она встала, подошла к его столу и подвинула к нему тарелку с выпечкой, которую принесла с собой — видимо, из дворцовой кухни. — Ешь, а завтра — выходной. Пьеро сказал твоему секретарю, что банк переживет один день без тебя — Да как вы смеете.. — хотел было возмутиться банкир — Потому что если ты сдохнешь от истощения, кому-то из нас придется разбираться с твоими долгами. А это, господин Делец, слишком жирно! Она развернулась и ушла, оставив дверь открытой. Панталоне смотрел на тарелку, там была теплая булочка с корицей. Его любимая. Откуда она узнала? Он не говорил ей никогда. Он отщипнул кусочек. Прожевал. Безвкусная. Но проглотил.

***

Выходной, единственный за два месяца — он провел в своих апартаментах. Ничего не делал. Просто сидел в кресле у камина и смотрел на огонь. В руке — старый пергамент, который он хранил в тайнике под половицей. Не письмо. Не документ. Всего лишь клочок бумаги, на котором Зандик когда-то набросал схему какой-то безумной машины. Еще в те времена, когда они только начали.. Когда они только начали. Панталоне провел пальцем по неровным линиям чертежа. Небрежный почерк. Клякса в углу — Дотторе тогда чихнул и перо дернулось. И маленькая надпись на полях, сделанная красными чернилами: «Для П. — Если я все-таки умру, то попробуй собрать это сам. Будет весело!». Он тогда засмеялся, назвав его безумцем. А теперь сидел и смотрел на эту фразу, и слезы — сухие, горячие — наворачивались на глаза, но не падали. Он не плакал. Уже не было сил это делать. Он аккуратно свернул пергамент, сунул в нагрудный карман — туда же, где лежал винт. — Я не соберу твою машину — сказал он огню — Я даже не знаю, что это, но я сохраню это. Каждый клочок. Потому что если я выброшу их — ты исчезнешь совсем.. Огонь трещал в ответ. Нет утешения.

***

На третий месяц Пантолоне начал совершать маленькие странности. Он заказал в Инадзуме механическую розу — точную копию той, которую Дотторе однажды сломал в их первой (и единственной) совместной поездке. Поставил ее на рабочий стол, напротив своего кресла. Каждый день, входя в кабинет, он гладил ее по лепесткам. — Доброе утро — говорил он розе — Сегодня у нас будет встреча в Ли Юэ Секретарь снова начал думать, что шеф сошел с ума. Но платил он хорошо, так что секретарь молчал. Он начал ходить в одно кафе — то, где они когда-то пили чай вместе. Заказывал два стакана. Один — себе, второй — ставил напротив. — Ты знаешь, Зандик, — говорил банкир в пустоту — я сегодня подписал контракт, который ты ненавидел. Тот самый, про исследования. Я ужалил их по процентам. Ты бы гордился! Прохожие косились на него. Панталоне было все равно. Он начал писать письма. Он сжигал их после каждого абзаца. Но ему нужно было с кем-то говорить. Говорить так, как он никогда не решался при жизни Дотторе. «Знаешь, я так и не сказал тебе тогда главного. Не потому что трусил. Я ждал удобного момента, а удобный момент, как выяснилось — это миф. Люди не умирают в удобные моменты. Они умирают тогда, когда ты меньше всего готов. Спасибо, что научил меня этому, сволочь». Он сжимал лист, а после бросил его в камин и смотрел, как бумага чернеет и рассыпается на пепел. Пепел. Как там, на обрыве.

***

Однажды он не выдержал. Он вылетел из своего кабинета, как ошпаренный, проехал полгорода в карете, ворвался в штаб-квартиру Фатуи, разбудил дежурного архивариуса и потребовал все сохранившиеся записи Второго Предвестника. — Все, — сказал он, дыша тяжело — Каждый листок. Каждый черновик. Каждый клочок с его подписью! Архивариус, испуганный до смерти, принес три пыльных ящика. Панталоне заплатил ему вдвое больше обычного и увез все к себе домой. Он просидел над этими бумагами три дня. Не спал, не ел. Читал каждую запись — отчет об эксперименте, философское эссе о природе божественности, и даже счета из прачечной. Он водил пальцем по буквам, ловил интонации, представлял, как Зандик хмурился над неудачной формулой или усмехался, вычеркивая чью-то глупую правку. — Ты здесь, — прошептал он, прижимая к груди очередной лист — Ты все еще здесь.. В каждом слове, в каждой букве.. На третью ночь он нашел то, что искал. Маленькая записка, засунутая между страницами какого-то отчета. Смятая, почти нечитаемая, но почерк — его. «Сегодня Панталоне сказал, что я ему нужен. Не как инструмент, не как Доктор. Как я. Это.. странно. Я не знаю, что с этим делать. Возможно, я задержусь здесь еще немного. Ради него». Мужчина смотрел на эти строки и мир вокруг перестал существовать. — Ты хотел остаться, — прошептал он — Ты.. ты собирался остаться, ради меня.. Он не плакал. Честное слово, он пытался сдержаться. Но слезы — те самые, которые не шли два месяца — вдруг хлынули сами. Громко. Он сидел посреди разбросанных бумаг, прижимая к лицу грязный листок, и рыдал так, как не рыдал никогда в жизни. Потому что он понял. Он не опоздал с признанием. Дотторе знал. Зна́л, что его любят. И сам — пусть не умел, не смел, не успел сказать в ответ — он тоже что-то чувствовал. Феофан вытер лицо рукавом — грязно, некрасиво, совсем не по этикету и улыбнулся. Впервые за три месяца. Криво, с надрывом, но искренне. — Спасибо — прошептал он в пустоту комнаты На востоке поднимался рассвет. Снег за окном пошел реже. Банкир аккуратно сложил все бумаги и поднялся. Жизнь не стала легче. Зандик не вернулся. Пустота не заполнилась. Но он вдруг понял, что может дышать. Глубоко. Полной грудью. — Я буду жить дальше — продолжил он — Не потому что хочу, а потому что ты хотел, чтобы я жил. И я.. я не подведу тебя! Он достал винт, поднес к губам, коснувшись холодного металла.