Слова, унесенные ветром

В зале собраний Фатуи было всегда холодно, но сегодня — особенно. Панталоне стоял у окна, глядя на серое небо Снежной. Он приехал рано утром. Один. — Лорд Панталоне Он не обернулся. Голос принадлежал Арлекино — четкий, как лезвие гильотины. Четвертая Предвестница вошла беззвучно, встала рядом, сложив руки на груди. — Вы рано. Церемония только через час — Я не люблю опаздывать — ответил мужчина, не меняя позы — Уж теперь особенно.. Женщина промолчала. В ее глазах не было сочувствия — она не умела или не хотела. Но было что-то другое, понимание того, как тяжело стоять на поминках человека, который никогда не называл тебя другом. — Мы сошлись на мнении, — сказала она после паузы — что его портрет будет в центре. Без маски. Я нашла один старый набросок.. с тех времен, когда он еще учился в Сумеру. Там он выглядит почти живым — Он и был живым.. — глухо ответил Делец

***

Зал наполнялся медленно. Каждый шаг — эхо. Каждый шепот — стук в виски Панталоне. Пришел Пульчинелла и произнес дежурное: «Слишком талантливый ученый». Панталоне почти физически тошнило от этих фальшивых вздохов его коллег. — Он был гением — сказал старый гоблин, глядя в пустоту — Жаль, что его эксперименты зашли так далеко — «Жаль..» — мысленно повторил банкир — «Вам не жаль! Вам просто неудобно, что теперь некому чинить ваши личные телепорты или еще что» Тарталья пришел последним. Молодой, растерянный, в темном костюме, который явно был ему мал. Одиннадцатый топтался у входа, не зная, куда деть руки. — Я.. мы не ладили, — признался он мужчине, когда их взгляды пересеклись — но он был сильным. Я уважаю сильных! Тарталья хотел сказать что-то еще, но быстро передумал. Отошел к углу, достал запечатанный конверт — вероятно, письмо от его семьи. Пантолане заметил, как пальцы Одиннадцатого дрожат. Он не стал его утешать. Утешать было нечем.

***

Синьоры не было. Разумеется и Капитано тоже. Но в левом крыле зала, у подножия пустого пьедестала, кто-то поставил белую розу. Панталоне знал, что это никто из них. Он подошел к розе и наклонился. — Она бы все поняла, — прошептал он в пустоту — Синьора знала, каково это — любить того, кто не умеет останавливаться.. Кто-то сзади кашлянул. Панталоне выпрямился, пригладил волосы. Никаких лишних эмоций. Он — банкир, он должен держать лицо. Но когда заиграла тихая, траурная мелодия — старый гимн Снежной, переложенный на виолончель — его губы задрожали. Он быстро отвернулся к стене, делая вид, что поправляет воротник. В нагрудном кармане черный винтик холодил кожу через тонкую ткань рубашки. — Господа — голос Пульчинеллы снова разнесся по залу — Мы собрались здесь, чтобы проводить нашего коллегу! Второго Предвестника. Иль Дотторе. Зандика.. Банкир зажмурился. Никто не называл его так в этом зале. Никогда. Только он сам, когда считал, что никто не слышит, повторял это имя в пустом кабинете. — ..человека, чей ум опережал время, — продолжал старик, разглядывая бумажку с заученной речью — И чьи методы.. были достаточно спорны, но его вклад в мощь Фатуи.. — Заткнитесь! — резко выкрикнул Панталоне Тишина рухнула на зал, тяжелая, как железная дверь. Пульчинелла замер с открытым ртом. Остальные переглянулись и уставились на мужчину в недоумении. — Что, простите? — переспросил Пульчинелла, прищурившись — Я сказал — заткнитесь — Пантолоне вышел из тени у стены, глаза его горели. Не гневом, а болью, которая наконец прорвала плотину Он замолчал, понимая, что сейчас скажет что нибудь лишнее. — ..он не заслужил умирать в пустоте, — закончил он уже тише — один. На глазах у того, кто не успел даже попрощаться.. Никто не ответил. Даже Пульчинелла опустил бумажку, осознав бессмысленность фальшивых речей. В углу виолончель продолжала играть. Печально. Равнодушно. Пантолоне повернулся к портрету — тому самому. Дотторе смотрел с выцветшего пергамента без маски. Молодой. Живой. Такой, каким его никто, кроме Феофана, не знал. — Ты слышишь? — прошептал он одними губами — Я сказал им, наконец-то.. Портрет молчал.

***

После церемонии все разошлись быстро. Не было поминального ужина — слишком много врагов и слишком мало искренней скорби. Панталоне остался в зале один, если не считать убирающего стулья слугу. Он сел на холодный пол, прислонившись спиной к пьедесталу, где когда-то стояла статуя Синьоры. Ее тоже не было. — Остались только мы с тобой — сказал Пантолоне, доставая винт, положив его на ладонь, разглядывая в тусклом свете снежной люстры — Ты — железка, а я — банкир без клиента. Хорошая пара! Где-то сверху завыла вьюга. Мужчина убрал винтик обратно в карман — туда, где все еще бьется сердце. — Я не буду пить за упокой твоей души, — сказал он уже громче, обращаясь к пустому залу — потому что ты, сволочь. Я просто посижу здесь немного, пока не станет легче А легче не стало. Он сидел до тех пор, пока свечи не догорели, и слуга не ушел. А когда рассвело, Панталоне поднялся, поправил галстук и вышел на улицу. В зале остался лишь портрет человека, который так и не услышал самых главных слов при жизни.