Пепел, ставший отражением

Unfair- The Neighborhood (slowed)

***

Она не знала, как уснула. Всю ночь Союн лежала с открытыми глазами, глядя в потолок с паутиной трещин, и ждала, когда придёт сон. Но он не приходил. Вместо него приходили воспоминания — обрывками, вспышками, как кадры из фильма ужасов. Холодный асфальт под коленями. Чужие руки в волосах. Чужой член во рту. Смех. Смех. Смех. И голос Сорин: «Мерзкий, обблёванный мусор». Она смотрела в темноту и не чувствовала ничего. Совсем. Будто внутри что-то выключили — какой-то важный рубильник, отвечающий за эмоции, за боль, за саму жизнь. Осталась только пустота. Огромная, звенящая, всепоглощающая пустота. А потом, где-то под утро, когда серый ноябрьский рассвет начал просачиваться сквозь щели в занавесках, она, видимо, всё-таки провалилась в небытие. Всего на пару часов. Может, даже меньше. Потому что когда зазвонил будильник, ей показалось, что она не спала вовсе. Она выключила будильник механическим движением. Села на кровати. Ноги сами опустились на холодный пол. Тело двигалось по привычке, как хорошо смазанный автомат, пока внутри была всё та же пустота. Ванная. Умыться. Зеркало. Она подняла глаза и встретилась со своим отражением. На неё смотрела чужая девушка. Бледная до синевы. С залёгшими под глазами тенями, которые, казалось, стали ещё глубже за эту ночь. Губы сухие, потрескавшиеся, с запёкшейся в уголке капелькой крови — она прикусила губу вчера, когда Дохван вошёл в неё, но даже не заметила. Короткие волосы спутаны, торчат в разные стороны. И глаза. Мёртвые. Абсолютно мёртвые. Как у рыбы, выброшенной на берег. Она смотрела в эти глаза и не узнавала их. Там, за стеклянной поверхностью, больше никого не было. Ли Союн исчезла. Осталась только оболочка. Она умылась холодной водой, почистила зубы, причесалась. Надела школьную форму — ту самую блузку с разномастными пуговицами, юбку, чулки, пиджак. Всё как обычно. Ритуал, отработанный годами. На кухне ждала мать. Это было необычно. Обычно мать уходила на первую смену ещё до того, как Союн просыпалась. А сегодня сидела за столом, обхватив ладонями чашку с растворимым кофе, и смотрела на дочь. Пристально. Внимательно. С той материнской интуицией, которую не обманешь дежурной улыбкой. — Союн-а, — её голос был тихим, уставшим, но в нём звучала тревога. — Что случилось? Союн замерла на полпути к столу. Всего на секунду. Потом продолжила движение, села напротив матери и взяла ложку. Перед ней стояла тарелка с рисом и яйцом — мать пожарила яйцо. Редкая роскошь. — Ничего, мам. Всё хорошо. Она отправила ложку риса в рот. Жевала механически. Вкуса не чувствовала. — Не ври мне, — мать покачала головой. — Я же вижу. Ты сама не своя. Что-то в школе? Опять эти... эти дети? Союн подняла глаза. Встретилась с взглядом матери. В этом взгляде было столько любви, столько тревоги, столько бессилия. Мать знала. Не детали, но общую картину. Знала, что дочь травят. И ничего не могла сделать. Пойти в школу — значит сделать только хуже. Перевести в другую — нет денег, да и куда? Везде одно и то же для таких, как они. Бедных. Беззащитных. Невидимых. — Телефон снова перестал работать, — сказала Союн ровным, пустым голосом. — Я расстроилась. Вот и всё. Мать смотрела на неё ещё долгую секунду. Потом вздохнула и отвела глаза. Поверила? Или сделала вид, что поверила? Союн не знала. Да это и не важно. — Я что-нибудь придумаю с телефоном, — тихо сказала мать. — Может, возьму подработку ещё на выходные... — Не надо, — перебила Союн. — Он не нужен. Правда. Она доела рис, хотя не чувствовала голода. Выпила воды. Встала. — Я пойду. Опоздаю. Мать ничего не ответила. Только проводила её взглядом, полным боли, которую она не могла выплеснуть. Союн вышла за дверь, и пустота внутри стала ещё на каплю больше.

***

Дорога в школу была как в тумане. Она шла по привычному маршруту — тысяча двести сорок семь шагов, — но не считала их сегодня. Ноги сами несли её вперёд, пока голова была где-то далеко. Вчерашний день. Вчерашний вечер. Вчерашняя ночь. Всё смешалось в серую, безликую массу. Люди проходили мимо — спешили на работу, в школу, по делам. Она не видела их. Не видела ничего вокруг. Только асфальт под ногами. Только свои потрёпанные кроссовки, ступающие по лужам. Холодный ноябрьский ветер пробирал до костей, но она не чувствовала холода. Тело онемело изнутри, и внешний холод был лишь продолжением внутреннего. Ворота школы. Вестибюль. Шкафчик. Переобуться. Всё на автомате. Руки двигались сами — расстегнуть кроссовки, поставить в шкафчик, достать школьные туфли, надеть. Рюкзак на плечо. Вперёд. По коридору. Налево. В класс. Она открыла дверь. В классе было шумно, как всегда по утрам. Одноклассники сидели на партах, болтали, смеялись, списывали друг у друга домашку. Обычная утренняя суета. Союн вошла, не глядя по сторонам. Её глаза были устремлены в одну точку — на свою парту у окна. Она не видела лиц. Не слышала голосов. Только пустота. Она не смотрела на Чонгука. Не искала его взглядом. Не чувствовала, смотрит ли он на неё. Впервые за долгое время его присутствие или отсутствие не имело для неё значения. Она вообще ничего не чувствовала. И это было... почти облегчением. Но кое-что заставило её замереть на полпути к парте. Голос. Знакомый. Сладкий. Приторный, как дешёвые духи. — Союн-и! Сорин поднялась со своего места и направилась к ней. Её походка была лёгкой, почти танцующей. На лице играла улыбка — широкая, дружелюбная, совершенно фальшивая. За ней, как тени, наблюдали Ынчжи и Миджо. Остальные одноклассники притихли, предвкушая шоу. Сорин подошла вплотную. Остановилась. Её глаза сияли — не добротой, нет. Торжеством. Она наслаждалась каждым мгновением. — Я хотела извиниться, — сказала она громко, чтобы слышали все. — За вчерашнее. Мы немного... перегнули палку. Ты как? Хорошо прополоскала ротик? В классе раздались смешки. Кто-то хихикнул, кто-то присвистнул. Союн стояла неподвижно. Её лицо не изменилось. В глазах — пустота. — Тебя не тошнит больше? — продолжала Сорин с притворной заботой. — А то ты вчера так некрасиво обблевалась. Прямо на асфальт. Как бомжиха какая-то. Я волновалась. Вдруг ты подавилась? Вдруг тебе плохо стало от... ну, ты понимаешь. Она многозначительно подмигнула. Смех в классе стал громче. Дохван, сидевший на задней парте, ухмылялся, лениво жуя жвачку. Джихо ржал в голос, хлопая себя по колену. Союн смотрела на Сорин. Прямо в глаза. В её взгляде не было ни страха, ни боли, ни ненависти. Только бесконечная, звенящая пустота. А потом что-то дрогнуло внутри. Не в душе — в теле. Желудок сжался в спазме. Горло перехватило. Её затошнило. Не от слов Сорин — от воспоминания. От того, как эти слова воскресили вчерашний вечер. Запах. Вкус. Текстуру. Чужую плоть во рту. Она бросила рюкзак на пол и выбежала из класса. Коридор. Поворот. Туалет. Она влетела в кабинку, упала на колени перед унитазом, и её вывернуло. Но ничего не вышло. Только сухие, мучительные спазмы, от которых болели рёбра и горело горло. Желчи не было. Внутри было пусто. Совершенно пусто. Она стояла на коленях, вцепившись пальцами в холодный ободок унитаза, и её тело сотрясали беззвучные, сухие рыдания. Слёз не было. Слёзы кончились ещё вчера. Только эти жуткие, выворачивающие наизнанку спазмы, которые ничего не давали. Когда всё прекратилось, она медленно поднялась. Подошла к раковине. Включила холодную воду. Ополоснула лицо, рот. Прополоскала горло, сплёвывая в раковину невидимые остатки вчерашнего унижения. Она подняла глаза и посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрела мёртвая девушка. Бледная, с синими кругами под глазами, с потрескавшимися губами и абсолютно пустыми зрачками. Девушка, которая больше не хотела жить. Мысль пришла не внезапно. Она зрела всю ночь, пока Союн лежала без сна. Зрела всё утро, пока она механически ела рис. Зрела по дороге в школу. А теперь, глядя в мёртвые глаза своего отражения, она наконец оформилась в слова. Я хочу исчезнуть. Не умереть — это слишком громко, слишком пафосно, слишком много внимания. Просто исчезнуть. Перестать быть. Чтобы не было больше ни боли, ни унижений, ни страха. Чтобы не просыпаться каждое утро и не идти в этот ад. Чтобы не видеть их лица. Чтобы не чувствовать эту пустоту. Просто. Исчезнуть. Она вытерла лицо бумажным полотенцем. Поправила волосы — короткие, торчащие в разные стороны. Одернула блузку. Вышла из туалета. Но не в класс. Ноги сами понесли её в другую сторону. По коридору. К лестнице. Вверх. Мимо второго этажа, третьего, четвёртого. Она не знала, куда идёт, пока не оказалась перед дверью, ведущей на крышу. Дверь была приоткрыта. Обычно её запирали. Всегда. На крышу ученикам вход был запрещён. Но сегодня — то ли сторож забыл, то ли кто-то взломал замок, то ли сама судьба решила дать ей этот шанс — дверь была открыта. Союн толкнула её. Тихо. Без скрипа. Вышла на крышу. Ноябрьский воздух ударил в лицо — холодный, колючий, пропитанный влагой. Ветер трепал короткие волосы, забирался под тонкую блузку, холодил кожу. Она не чувствовала холода. Вообще ничего не чувствовала. Крыша была пустой. Серой. Унылой. По периметру шло невысокое ограждение — бетонный бортик, за которым начиналась пустота. Шесть этажей. Она подошла к краю. Остановилась. Посмотрела вниз. Там был школьный двор. Пустой в это время — все на уроках. Серый асфальт, лужи от вчерашнего дождя, одинокая скамейка, голые деревья. Обычный школьный двор. Она видела его сотни раз. Но сейчас он казался другим. Далеким. Нереальным. Как картинка из чужой жизни. Она поставила ногу на бетонный бортик. Подтянулась. Встала на край, свесив ноги в пустоту. Ветер трепал юбку, холодил бёдра. Она смотрела вниз и не чувствовала страха. Только странное, почти умиротворённое спокойствие. Вот так. Просто. Один шаг — и всё закончится. Не будет больше ничего. Ни школы, ни Сорин, ни Дохвана, ни чужого члена во рту. Ни матери, которая убивается на трёх работах, чтобы оплатить долги мёртвого мужа-наркомана. Ни этой квартиры с запахом отбеливателя и варёного риса. Ни холода, ни голода, ни унижений. Только пустота. Такая же, как внутри неё сейчас. Она уже выпрямила ногу, готовясь оттолкнуться. Уже подалась вперёд, ощущая, как тело теряет равновесие, как гравитация начинает свою работу. Чья-то рука схватила её за плечо и рванула назад. Она упала на холодный бетон крыши. Больно ударилась локтем и бедром. Но даже не поморщилась. Просто лежала, закрыв глаза, и ждала. Чего? Она не знала. Может, что её отпустят, и она сможет попробовать снова. Может, что всё это окажется сном. — Союн! Союн, блять! Голос. Знакомый. Низкий. С хрипотцой. Она не сразу узнала его — слишком далеко была, слишком глубоко внутри своей пустоты. Но голос продолжал кричать, и слова постепенно пробивались сквозь вату, заполнившую её сознание. — Ты совсем дура?! Зачем?! Зачем ты это делаешь?! Она открыла глаза. Над ней, склонившись, стоял Чон Чонгук. Он тяжело дышал — видимо, бежал за ней по лестнице. Его лицо... Она никогда не видела его таким. Маска треснула. Разбилась вдребезги. На неё смотрел не холодный, непроницаемый наблюдатель. На неё смотрел живой человек. Испуганный до чёртиков. Злой. Растерянный. Его глаза метались по её лицу, словно искали что-то — признаки жизни, понимания, хоть чего-то. — Ты слышишь меня?! — он тряс её за плечи. — Что ты творишь?! Зачем ты сюда полезла?! Она смотрела на него. В его глазах стояло что-то, чего она никогда раньше не видела. Страх. Настоящий, животный страх. Не за себя — за неё. И от этого что-то дрогнуло внутри. Где-то глубоко, под толщей пустоты. Но она ничего не ответила. Просто смотрела на него — пустыми, мёртвыми глазами. Молча. — Союн! — он снова встряхнул её, но осторожнее. — Скажи что-нибудь! Что случилось?! Что они с тобой сделали?! Она молчала. Отвернулась, уставившись в серое небо. Слова застряли где-то глубоко, под завалами пустоты. Она не могла их достать. Не хотела. Какой смысл? Он не поймёт. Он — один из них. Он тушил об неё сигарету. Он стоял и смотрел. Он ничем не лучше. — Союн, пожалуйста, — его голос сорвался. — Посмотри на меня. Скажи хоть слово. Что вчера было? Я ушёл раньше, я не знал... Что они сделали? Она молчала. Смотрела в небо. Где-то там, за серыми тучами, должно быть солнце. Но она не верила в него. — Твой телефон, — продолжал он, и в его голосе появилась сталь. — Ты не отвечаешь мне. Сорин разбила его? Что ещё она сделала? Она тебя ударила? Молчание. Только ветер свистел в ушах. Чонгук замолчал. Его дыхание было тяжёлым, рваным. Он всё ещё держал её за плечи, но хватка стала мягче — словно он боялся сделать ей больно. Словно она была хрупкой, как разбитый телефон. — Я не уйду, — сказал он тихо. — Слышишь? Не уйду, пока ты мне не ответишь. Можешь молчать сколько угодно. Я буду здесь. Она перевела взгляд с неба на него. Их глаза встретились. В его глазах плескалась буря — ярость, боль, страх, что-то ещё. И глядя в эти глаза, она вдруг поняла: он правда не уйдёт. Будет сидеть здесь, на холодном бетоне, и ждать, пока она заговорит. Или пока они оба не замёрзнут насмерть. Она не знала, сколько прошло времени. Минута? Десять? Вечность? Они сидели на холодной крыше — он всё ещё держал её за плечи, она всё ещё молчала, — и ноябрьский ветер трепал их волосы, забирался под одежду, холодил кожу до костей. А потом Чонгук подался вперёд. Его ладонь легла на её щёку — горячая, несмотря на холод. Большой палец смахнул несуществующую слезу. Она не плакала — слёз не было. Но он всё равно сделал этот жест. Нежный. Бережный. Совершенно не вяжущийся с тем, кем он был. И прежде чем она успела что-то понять, его губы накрыли её. Поцелуй был... другим. Не таким, как она представляла, когда украдкой думала об этом по ночам. Он был грубым, отчаянным, полным боли. Словно он пытался вдохнуть в неё жизнь через этот поцелуй. Словно хотел забрать часть её пустоты и заполнить собой. Союн замерла. Не ответила, но и не оттолкнула. Просто сидела, окаменев, пока его губы двигались на её губах — настойчиво, требовательно, почти яростно. Он целовал её так, будто от этого зависела его собственная жизнь. Она положила ладони ему на грудь, чтобы оттолкнуть. Но вместо этого просто замерла, чувствуя, как бьётся его сердце под тонкой тканью школьной формы. Быстро. Сбивчиво. В том же ритме, что и её собственное — там, глубоко под толщей пустоты, где ещё теплилась жизнь. Чонгук почувствовал её сопротивление и только усилил напор. Его вторая рука легла на её затылок, притягивая ближе. Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Он целовал её так, словно пытался сказать что-то, что не мог выразить словами. А потом он отстранился. Всего на пару сантиметров. Достаточно, чтобы их глаза встретились. Его дыхание было тяжёлым, сбивчивым. Губы припухли. В глазах стояла такая мука, такая мольба, что у неё перехватило дыхание. — Пожалуйста, — прошептал Чонгук. Одно слово. Простое. Но в нём было всё. Пожалуйста, не умирай. Пожалуйста, останься. Пожалуйста, дай мне шанс. Пожалуйста, поверь, что я могу быть другим. Она смотрела в его глаза и видела там что-то необычное для него. Не холод. Не пустоту. Не жестокость. А что-то живое. Настоящее. Отчаянно нуждающееся в ней. И сама не зная зачем, она подалась вперёд. Её губы раскрылись навстречу его поцелую. На этот раз — осознанно. Союн ответила. Робко, неумело, но ответила. Их губы встретились снова, и на этот раз в поцелуе было что-то иное. Не только боль и отчаяние. Что-то похожее на надежду. Холодный ветер всё ещё забирался под одежду, но они не чувствовали холода. Только тепло друг друга. Только это странное, болезненное, невозможное притяжение, которое связало их вопреки всему. Союн целовала его в ответ — молча, без слов, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать. Всю боль. Всю пустоту. Всю крошечную, едва теплящуюся надежду на то, что, может быть, она всё ещё жива. Что, может быть, она ещё может что-то чувствовать. И когда они наконец отстранились — оба тяжело дыша, с припухшими губами и бешено колотящимися сердцами, — она ничего не сказала. Просто смотрела на него. В его глазах всё ещё плескался страх — страх за неё, страх потерять то, что он только что обрёл. Чонгук не отпустил её. Продолжал держать за плечи, словно боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, стоит ему разжать пальцы. А Союн молчала. Но в её молчании теперь было что-то иное. Не пустота. Не отрицание. Что-то новое. Что-то, чему она пока не могла дать названия.