Пепел, ставший отражением

𝑳𝒐𝒗𝒆𝒆𝒆𝒆𝒆𝒆𝒆 𝒔𝒐𝒏𝒈 ~ Rihanna Ft. Future (𝒔𝒍𝒐𝒘𝒆𝒅 + 𝒓𝒆𝒗𝒆𝒓𝒃)

***

Месяц пролетел как одно долгое, странное, прекрасное мгновение. Месяц, за который мир перевернулся с ног на голову — или, может быть, наоборот, наконец встал на место. Они всё ещё привыкали друг к другу, всё ещё вздрагивали от неожиданных прикосновений, всё ещё не верили, что это происходит с ними. Но каждый день, проведённый вместе, делал их чуть ближе, чуть смелее, чуть более... живыми. Чонгук забирал её каждое утро от подъезда. Союн выходила — всё такая же бледная, в своей старой школьной форме с разномастными пуговицами под курткой, — и он ждал, прислонившись к байку, с неизменной чашкой горячего кофе для неё. Она брала чашку обеими руками, грела о неё замёрзшие пальцы, и на её губах появлялась та самая робкая, едва заметная улыбка, ради которой он был готов просыпаться в шесть утра каждый день. После школы он вёз её домой. Иногда они заезжали в ларек — она всё ещё подрабатывала там, хотя он сто раз предлагал ей бросить. «Я не могу брать у тебя деньги», — говорила Союн, и он не спорил. Просто ждал её у входа, когда смена заканчивалась, курил. Она морщилась, и он обещал бросить, правда обещал, просто не сейчас. А потом вёз домой. Иногда они гуляли вдоль реки — просто шли, держась за руки, и молчали. С ней было хорошо молчать. С ней вообще всё было хорошо. Она постепенно открывалась ему. Рассказывала о матери — как та работает на трёх работах, чтобы выплатить долги отца. Об отце — наркомане, который умер в подвальном притоне, оставив им только гору расписок и запах ацетона в старой квартире. О том, как она впервые пошла в школу «Ёнхва» — с учебниками, перевязанными резинкой, потому что рюкзак порвался, а новый купить было не на что. О том, как её начали травить — сначала тихо, исподтишка, а потом всё жестче и жестче. Он слушал. Сжимал зубы, сжимал кулаки, но слушал. И с каждым её словом ненавидел себя всё больше — за то, что был частью этого, за то, что стоял в стороне и смотрел, за сигарету. Особенно за сигарету. Но она, словно чувствуя его мысли, сжимала его руку крепче и говорила: «Это было раньше. Сейчас всё по-другому». И Чонгук верил ей. Потому что хотел верить. Потому что без этой веры не смог бы жить. Он тоже открывался ей. Впервые в жизни. Рассказывал о родителях — вечно занятых, вечно в командировках, вечно отсутствующих. О квартире, которая больше похожа на музей, чем на дом — стерильная, пустая, холодная. О том, как он начал гонять на байке — просто чтобы чувствовать хоть что-то, хоть ветер в лицо, хоть адреналин в крови. О том, как он впервые увидел её — по-настоящему увидел, — и как внутри что-то сломалось и родилось заново. Союн слушала. Её глаза — те самые, что когда-то ударили его под дых в переулке, — смотрели на него с пониманием, с сочувствием, с чем-то, от чего внутри разливалось тепло. Она не осуждала его. Не боялась. Просто была рядом.

***

В ту субботу Чонгук позвал её к себе впервые. — Хочу показать тебе, где я живу, — сказал он, когда они сидели в ларьке, и она пересчитывала выручку. — Приходи сегодня. Матери нет, она в Сингапуре до вторника. Союн замерла. Её пальцы, перебиравшие мятые купюры, остановились. Она подняла на него глаза, и в них плескалась неуверенность. — К тебе? — переспросила она. — В твою квартиру? — Да. А что такого? Она опустила глаза. Её щёки чуть порозовели — он заметил это даже в тусклом свете ларька. — Ничего. Просто... я никогда не была в гостях у парня. Он улыбнулся. Не усмехнулся, как раньше, а именно улыбнулся — тепло, открыто, по-настоящему. — Тогда самое время начать. Она колебалась ещё несколько секунд. А потом кивнула.

***

Квартира Чонгука находилась в высотке в престижном районе Каннам. Огромная, светлая, с панорамными окнами во всю стену и видом на город, который отсюда, с двадцать седьмого этажа, казался игрушечным. Союн замерла на пороге, не решаясь войти. Её глаза расширились, когда она увидела гостиную — минималистичную, стильную, с огромным диваном, плазменной панелью на полстены и стеклянным журнальным столиком, на котором лежали пульты от приставки. — Это... твой дом? — прошептала она. — Да. Заходи, не стесняйся. Он взял её за руку и потянул внутрь. Она шла, оглядываясь по сторонам, и в её глазах было столько удивления, что у него сжималось сердце. Она смотрела на эту квартиру так, словно попала в другой мир. И, наверное, так и было. Её мир состоял из крошечной комнаты с треснувшим потолком и запахом отбеливателя. А его — из этого стерильного, холодного великолепия. Но сегодня он хотел, чтобы этот дом стал и её домом тоже. Хотя бы на один вечер. — Я заказал еду, — сказал он, ведя её на кухню. — Много еды. И сладкое. Много сладкого. На кухонном острове уже стояли контейнеры из дорогого ресторана — кимпаб с трюфельным маслом, рамён с морепродуктами, жареная курица в кисло-сладком соусе, рисовые шарики с лососем. И десерты — пирожные в стеклянных баночках, макаронс всех цветов радуги, шоколадный мусс, чизкейк. Союн смотрела на это изобилие и не могла вымолвить ни слова. Её глаза блестели — не от слёз, от чего-то другого. От неверия. От благодарности. От счастья, которое она всё ещё боялась принять. — Это всё... мне? — спросила она тихо. — Тебе. Нам. Давай есть. Они сидели на мягком диване перед телевизором, ели прямо из контейнеров, смеялись над тем, как она неумело орудует палочками, пытаясь ухватить скользкий макаронс. Чонгук показал ей приставку — она никогда не играла в видеоигры, и он учил её, сидя сзади, обхватив её руки своими, направляя её пальцы на кнопках. Она быстро училась — схватывала на лету, и уже через полчаса обыгрывала его в гонках, заставляя смеяться в голос. — Ты жульничаешь! — воскликнул он, когда её машинка в очередной раз пересекла финишную черту первой. — Нет, это ты просто плохо играешь, — ответила Союн, и в её голосе было столько искреннего, детского торжества, что он не выдержал и поцеловал её. Прямо в губы, посреди игры. Она замерла на секунду, а потом ответила — всё ещё робко, но уже увереннее. За окном стемнело. Город внизу зажёгся миллионами огней, и они смотрели на него сквозь панорамное окно, сидя на диване, укрытые одним пледом. Её голова лежала на его плече. Он гладил её по коротким волосам, перебирал пряди, и чувствовал, как она расслабляется, как её дыхание становится ровным, спокойным. — Останься, — сказал Чонгук тихо. Она подняла голову. Посмотрела на него. В её глазах была неуверенность, страх, но и что-то, от чего его сердце забилось быстрее. — Я не знаю, — прошептала Союн. — Мама будет волноваться. — Позвони ей. Скажи, что ты у меня. Она знает, что я о тебе позабочусь. Она колебалась. Её пальцы теребили край пледа. Он видел, как в её голове борются страх и желание — желание остаться, желание довериться, желание быть с ним. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я останусь. Он поцеловал её в лоб. Нежно. Благодарно.

***

Союн позвонила матери. Сказала, что останется у Чонгука. Мать, к его удивлению, не спорила — только попросила быть осторожнее и передать ему трубку. — Береги её, — сказала Миок. — Она у меня одна. — Обещаю, — ответил он. Союн смотрела на него, пока он говорил с её матерью, и в её глазах было что-то, от чего у него, в очередной раз, перехватывало дыхание. Доверие. Полное, безоговорочное доверие. Она доверяла ему себя. Свою жизнь. Своё тело. Своё сердце. Они снова сидели на диване, но теперь между ними было другое напряжение. Не страх. Не неуверенность. Что-то тёплое, тягучее, разливающееся по венам. Он смотрел на неё — на её припухшие от поцелуев губы, на румянец на щеках, на то, как она дышит, — и чувствовал, как внутри всё сжимается от желания. Не грубого, животного. Другого. Желания быть ближе. Желания стать с ней одним целым. — Союн, — позвал Чонгук тихо. Она подняла глаза. В них был вопрос. И ответ. — Я хочу тебя, — сказал он. — Но если ты не готова, если ты хочешь остановиться — скажи. Я остановлюсь. Я никогда больше не сделаю тебе больно. Союн смотрела на него. Долго. В её глазах мелькнула тень — воспоминание о том, что сделал с ней Дохван. Он увидел это и уже хотел отступить, сказать, что не надо, что они могут просто лежать и смотреть на огни города. Но она положила ладонь на его щёку. Тёплую. Мягкую. — Я хочу, — сказала она. — Я хочу тебя. Я доверяю тебе. И он поцеловал её. Поцелуй был другим. Не таким, как раньше. Медленным, глубоким, полным обещания. Чонгук целовал её, и его руки скользили по её плечам, по спине, забираясь под край старой толстовки. Она вздрогнула, но не отстранилась. Позволила ему стянуть толстовку через голову, оставшись в простой белой футболке. Он целовал её шею, ключицы, плечи, и она дышала чаще, прерывистее, её пальцы вцепились в его плечи. — Пойдём, — прошептал Чонгук. Он взял её на руки — легко, она всё ещё почти ничего не весила, — и понёс в спальню. Опустил на огромную кровать с белыми простынями. Союн лежала, глядя на него снизу вверх, и в её глазах был страх, смешанный с желанием. Он лёг рядом, опершись на локоть, и провёл пальцами по её щеке. — Если захочешь остановиться — просто скажи, — повторил он. — В любой момент. Союн кивнула. Он стянул с неё футболку. Медленно, давая ей время привыкнуть, передумать, остановить его. Она не останавливала. Смотрела на него, и её грудь вздымалась от частого дыхания. На ней был простой белый лифчик — не тот, дурацкий розовый с бантами, а другой, который он купил ей на прошлой неделе, когда увидел, что она всё ещё носит старый. Она тогда смущалась, отказывалась, но Чонгук настоял. И теперь этот белый лифчик, простой и чистый, был на ней. Он расстегнул застёжку сзади— медленно, осторожно. Лифчик слез с плеч, открывая её грудь. Бледную, с голубоватыми венами под тонкой кожей, с маленькими, тёмными сосками, которые напряглись от прохладного воздуха и его взгляда. И там, между грудями — круглый, белесый шрам. Ожог. Его ожог. Чонгук замер. Смотрел на этот шрам и чувствовал, как внутри всё рушится. Вот оно. Доказательство того, кем он был. Чудовищем. Он сделал это с ней. Он оставил на ней этот след, который никогда не исчезнет. Клеймо. — Чонгук, — её голос прозвучал тихо, встревоженно. — Что случилось? Он не ответил. Наклонился и прижался губами к шраму. Поцеловал его — нежно, благоговейно, словно святыню. И почувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не плакал с детства. А теперь плакал, целуя шрам, который сам же оставил. — Прости, — прошептал он. — Прости меня. Прости за это. За всё. Я чудовище. Я сделал это с тобой. Её руки легли на его голову. Пальцы зарылись в волосы, гладили, успокаивали. — Это было раньше, — сказала Союн тихо. — Сейчас всё по-другому. Ты другой. Я знаю. Он поднял голову. Посмотрел на неё. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. И в этой улыбке было прощение. Полное, безоговорочное прощение, которого он не заслуживал, но которое она дарила ему. Чонгук поцеловал шрам снова. Потом выше — ключицы, шею, губы. Она отвечала на поцелуи, её руки гладили его спину, забирались под футболку. Он стянул её через голову, отбросил в сторону. Союн смотрела на его обнажённый торс — на рельефные мышцы, на гладкую кожу, на татуировку на рёбрах, которую она никогда раньше не видела, — и в её глазах было восхищение, смешанное с робостью. Он расстегнул её джинсы, стянул их вместе с трусиками — простыми, хлопковыми, которые она, наверное, стеснялась, но которые были такими её. Союн осталась полностью обнажённой. Лежала перед ним — худенькая, бледная, с выступающими рёбрами и острыми коленками, — и была самой прекрасной женщиной, которую он когда-либо видел. Не потому что она соответствовала каким-то стандартам. Потому что она была ею. Настоящей. Живой. Его. Он стянул свои джинсы и боксеры. Она смотрела на него, и когда увидела его член — твёрдый, возбуждённый, больше, чем она, наверное, ожидала, — её глаза расширились. Она вздрогнула, отшатнулась. Страх. Чонгук снова замер. — Союн, — позвал он тихо. — Всё в порядке. Мы не обязаны. Я могу остановиться. Она смотрела на него. Дышала часто, прерывисто. Её глаза метались — с его лица на его член, обратно. Он видел, как в ней борются страх и желание. Воспоминание о том, что с ней сделали, и желание быть с ним. Он уже хотел отстраниться, натянуть одеяло, сказать, что они могут просто спать. Но она остановила его. — Нет, — сказала Союн. — Я хочу. Я хочу тебя. Я доверяю тебе. Она протянула руку и коснулась его груди. Робко, едва ощутимо. Провела пальцами по мышцам, по татуировке, спустилась ниже — к животу. Он замер, давая ей время, позволяя ей исследовать его тело в своём темпе. Её пальцы дрожали, но она не останавливалась. Коснулась его члена — осторожно, словно тот мог укусить. Он вздрогнул от прикосновения, но не двинулся. Союн провела пальцами по всей длине, изучая, привыкая. И страх в её глазах постепенно сменялся любопытством. — Можно мне... — начал он и осёкся. — Что? — Можно мне попробовать тебя? На вкус. Она покраснела. Сильно. Но кивнула. Он опустился ниже. Целовал её живот, бёдра, внутреннюю сторону бёдер — нежную, бледную кожу, на которой всё ещё виднелись следы от старых синяков. Она дрожала под его губами, её дыхание становилось всё более прерывистым. Чонгук развёл её ноги — осторожно, давая ей время привыкнуть, — и прижался губами к самому сокровенному месту. Она вскрикнула. Тихо, сдавленно. Её пальцы вцепились в простыни. Он целовал её там — нежно, медленно, изучая языком каждую складочку, каждое влажное, горячее местечко. Она пахла собой — естественно, чисто. И этот запах сводил его с ума. Чонгук нашёл языком маленький, напряжённый бугорок и коснулся его. Она выгнулась дугой, из её горла вырвался стон — удивлённый, испуганный, полный удовольствия. Он продолжал — нежно, ритмично, чувствуя, как она дрожит, как её бёдра сжимаются вокруг его головы, как её пальцы зарываются в его волосы — не чтобы оттолкнуть, чтобы удержать. — Чонгук... — выдохнула она. — Я... я не... Он не отвечал. Просто продолжал, пока не почувствовал, как её тело напрягается, как дыхание становится частым-частым, а потом — как она взрывается под его губами, содрогаясь всем телом, вскрикивая его имя. Чрнгук держал её, пока волны оргазма проходили сквозь неё, гладил её бёдра, целовал живот, ждал. Когда она открыла глаза, в них стояли слёзы. Но это были не слёзы боли. Слёзы потрясения. Слёзы счастья. — Ты кончила, — сказал он, улыбаясь. — Это хорошо. Это значит, тебе понравилось. Союн смотрела на него, всё ещё не веря. А потом потянула его к себе. Поцеловала — глубоко, жадно, пробуя себя на его губах. — Теперь ты, — сказала она. — Я хочу тебя. Всего. Он потянулся к тумбочке, достал презерватив. Она смотрела, как он надевает его, и в её глазах снова мелькнул страх — но теперь не панический. Просто волнение перед неизвестным. Он лёг на неё, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Она была такой хрупкой под ним. Чонгук начал входить в неё медленно, очень медленно, сантиметр за сантиметром, давая ей время привыкнуть. Она зажмурилась, её пальцы вцепились в его плечи. Он остановился, когда почувствовал сопротивление — тонкую преграду, которую боялся разрушить. — Будет немного больно, — прошептал он. — Ты готова? Союн открыла глаза. Посмотрела на него. Кивнула. Он вошёл до конца — одним плавным, но решительным движением. Она вскрикнула — коротко, сдавленно, — и замерла. Её глаза были закрыты, лицо напряжено. Он не двигался, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её тело сжимается вокруг него — горячее, тесное, невероятное. — Всё, — прошептал он, целуя её веки, щёки, губы. — Всё, больше не будет больно. Обещаю. Она открыла глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась. И эта улыбка была самым прекрасным, что он видел в жизни. — Я в порядке, — сказала Союн. — Продолжай. Он начал двигаться. Медленно, осторожно, ловя каждое её движение, каждую гримасу на лице, каждый вздох. Постепенно боль уходила из её глаз, сменяясь чем-то другим — удивлением, любопытством, удовольствием. Она начала двигаться ему навстречу — робко, неумело, но с каждым движением всё увереннее. Он наклонился и поцеловал её. Глубоко, нежно, в ритме их движений. Она отвечала на поцелуй, её руки обвивали его шею, притягивая ближе. Они двигались вместе — медленно, слаженно, как будто занимались этим всю жизнь. И в этом движении было что-то сакральное. Что-то, что связывало их сильнее любых слов. Союн кончила первой — снова, на этот раз вокруг него, сжимаясь так сильно, что он едва сдержался. Её тело выгнулось дугой, из горла вырвался крик — громкий, свободный, полный экстаза. И, глядя на неё в этот момент — раскрасневшуюся, дрожащую, прекрасную, — Чонгук последовал за ней. Волна удовольствия накрыла его с головой, вырывая из груди стон, который он не мог сдержать. Он рухнул рядом, всё ещё дрожа, всё ещё чувствуя её вокруг себя. Притянул её к себе, укрыл одеялом. Она уткнулась лицом в его грудь, её дыхание было частым, прерывистым. Он гладил её по спине, по коротким волосам, целовал в макушку. — Ты как? — спросил он тихо. Она подняла голову. Посмотрела на него. Она улыбалась — широко, открыто, счастливо. — Хорошо, — сказала Союн. — Очень хорошо. Я... я не знала, что так бывает. Он поцеловал её в лоб. — Теперь знаешь. И так будет всегда. Только так. Я обещаю. Она снова уткнулась в его грудь, и Чонгук чувствовал, как её дыхание выравнивается, как она расслабляется в его руках. За окном сиял ночной Сеул, но они не смотрели на него. У них был свой собственный мир — здесь, в этой постели, в объятиях друг друга. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.