Пепел, ставший отражением

Shiadanni - PENNY PILLS

***

Чонгук вернулся через три часа. Три часа, которые потратил на то, чтобы объехать половину Сеула. Сначала — магазин электроники в Каннаме, где он купил точно такой же телефон, как тот, что разбила Сорин. Последняя модель, максимальная память, чёрный. Он даже не смотрел на цену — просто протянул карту и ждал, пока упакуют. Продавец, молодой парень в фирменной рубашке, пытался предложить расширенную гарантию, чехлы, защитное стекло. Чонгук молча кивнул на всё. Пусть будет. Она заслуживает лучшего. Она заслуживает всего. Потом — супермаркет. Он никогда не ходил за продуктами сам. Для этого были домработницы, повара, доставка. Но сегодня он хотел сделать это сам. Выбрать для неё. Подумать, что ей может понравиться. Он стоял перед полками с рамёном и чувствовал себя идиотом — столько видов, столько вкусов, а он понятия не имел, какой она любит. Взял несколько разных. Острый, с морепродуктами, классический. Пусть выберет. Кимпаб — взял готовый, в пластиковом контейнере, с говядиной и овощами. Вспомнил, что она почти ничего не ест в школе, и добавил ещё рисовые шарики с тунцом, треугольные кимпабы, которые продаются в каждом угловом магазине. Может, она любит их. Может, никогда не пробовала. Сладкое. Он долго стоял перед полкой с десертами, чувствуя себя полным дураком. Пирожные в коробках, шоколадные батончики, печенье, какие-то японские сладости в ярких упаковках. Он не знал, что она любит. Она сама не знала. Взял несколько разных — маленькое шоколадное пирожное в прозрачной коробке, упаковку чокопай, коробку датского печенья в жестяной банке, такое всегда было у его бабушки, может, и ей понравится. И ещё мороженое — ванильное, которое нужно есть ложкой. На кассе он выгреб всё на ленту и снова даже не посмотрел на итоговую сумму. Просто протянул карту. Девушка-кассирша смотрела на него с любопытством — высокий, красивый, в дорогой кожаной куртке, скупает половину отдела готовой еды. Он не замечал её взгляда. Думал только о Союн. О том, как она сидела на краю крыши, свесив ноги в пустоту. О том, как её губы дрогнули под его поцелуем. О том, как она сказала: «Я очень давно не ела сладкое». О самом простом, что есть в этом мире. Она очень давно не ела сладкое. Он сжал руль так, что побелели костяшки.

***

У её подъезда Чонгук остановился, заглушил двигатель. Снял шлем, повесил на руль. Взял пакеты с едой, коробку с телефоном и вошёл в подъезд. Поднимался по лестнице медленно, стараясь не шуметь пакетами. Четвёртый этаж. Дверь, обитая старым дерматином. Он остановился, перевёл дух. И постучал. Тишина. Потом шаги — осторожные, медленные. Дверь приоткрылась. Союн стояла в проёме — маленькая, бледная, в той самой старой толстовке со странной надписью и тренировочных штанах. Короткие волосы растрёпаны, обрамляют лицо, делая его ещё более хрупким. Глаза красные, припухшие — плакала. Но уже не та страшная, мёртвая пустота, что была утром. Что-то, что смотрело на него с опаской, но и с каким-то странным, робким доверием. — Ты всё-таки приехал, — сказала она тихо. — Я же обещал. Он поднял пакеты, показывая. Она посмотрела на них, потом на него. В глазах мелькнуло удивление, может быть. Или благодарность. Но Союн не двигалась, загораживая вход. Стояла, вцепившись пальцами в косяк, и смотрела на него — испуганно, настороженно. — Союн, — сказал он мягко. Так мягко, как никогда в жизни не говорил. — Впусти меня. Пожалуйста. Она колебалась. Её глаза метались — с его лица на пакеты, на коробку, на тёмную лестницу за спиной. Он понимал, что она чувствует. Стыд. Страх. Нежелание показывать ему свою жизнь, свою нищету, свою уязвимость. Он понимал. И ему было плевать. — Мне всё равно, какая у тебя квартира, — сказал он тихо. — Мне всё равно, есть ли у тебя деньги. Мне всё равно, что ты носишь и что ешь. Мне важна только ты. Слышишь? Она смотрела на него. Долго. В её глазах что-то дрогнуло — может, недоверие, может, надежда. А потом она отступила в сторону, пропуская его. Чонгук вошёл. Квартира была крошечной. Прихожая, где едва можно развернуться. Кухня, она же гостиная — стол, два стула, старый холодильник, газовая плита, маленький телевизор на тумбочке. Дверь в ванную — приоткрыта, виден край облупленной раковины. И ещё одна дверь — видимо, комната. Пахло варёным рисом и дешёвым отбеливателем. На стенах — трещины, на полу — вытертый линолеум. Всё старое, бедное, но чистое. Ухоженное. Видно, что здесь стараются поддерживать порядок, несмотря ни на что. Он поставил пакеты на стол. Огляделся. Союн стояла у двери, вжав голову в плечи, и смотрела в пол. Её щёки горели — ему было видно даже в тусклом свете единственной лампочки. Она стыдилась. Стыдилась своей бедности, своей квартиры, своей жизни. И от этого ему хотелось то ли обнять её, то ли разбить что-нибудь. — Уютно, — сказал он. Она подняла глаза. В них было недоверие. Он не врал. Ему действительно было уютно здесь — потому что здесь была она. Потому что эта крошечная, бедная квартира была её домом. И этого было достаточно. — Я привёз еду, — он кивнул на пакеты. — Рамён, кимпаб, сладкое. Как обещал. Она молчала. Смотрела на пакеты, потом на него, и в её глазах снова стояли слёзы. Он сделал шаг к ней, но она отступила. — Я знаю, — сказал он тихо. — Знаю, что они сделали. Она замерла. Её лицо побелело так, что он испугался — сейчас упадёт. — Сорин рассказала, — продолжал он, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё клокотало. — Я заставил её. Я знаю про телефон. Про Дохвана. Про... всё. Она молчала. Стояла, как изваяние, и смотрела сквозь него. Он видел, как в её глазах снова появляется та самая пустота — защитная реакция, способ спрятаться от боли. И он не мог этого допустить. — Союн, — он подошёл ближе, но не прикасался. — Посмотри на меня. Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но пустоты больше не было. Была боль. Живая, настоящая, разрывающая изнутри. — Я не могу... — её голос сорвался. — Не могу говорить об этом. Пожалуйста. — Не надо, — сказал он. — Не говори. Просто знай, что я знаю. И я с тобой. Я не уйду. Союн смотрела на него, и слёзы текли по щекам — беззвучно, неостановимо. Он не выдержал. Подошёл и обнял её — осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Она замерла на секунду, а потом уткнулась лицом в его грудь и заплакала. Громко, навзрыд, как не плакала, наверное, никогда в жизни. Её плечи тряслись, пальцы вцепились в его куртку, и он стоял, обнимая её, гладя по волосам, и ничего не говорил. Просто был рядом. Просто держал. Они стояли так долго. Очень долго. Пока её рыдания не стихли, не превратились в редкие всхлипы, а потом и вовсе в тихое, ровное дыхание. Она подняла голову. Её лицо было мокрым, красным, опухшим. Но в глазах снова теплилась жизнь. — Спасибо, — прошептала она. Чонгук ничего не ответил. Просто провёл большим пальцем по её щеке, стирая слёзы. — Давай поедим, — сказал он. — Ты голодная. Я слышу, как урчит твой живот. Она слабо улыбнулась, глядя на него.

***

Чонгук достал из пакетов еду. Расставил на столе — рамён в пластиковых контейнерах, кимпаб, рисовые шарики, пирожное, чокопай, печенье, мороженое. Стол, который обычно был пустым, теперь ломился от еды. Союн смотрела на это изобилие расширенными глазами, и в них было столько удивления, что у него сжималось сердце. — Это всё... мне? — спросила она. — Тебе. Ешь. Она села за стол, взяла палочки. Сначала неуверенно, словно боялась, что еда исчезнет, стоит к ней прикоснуться. Потом смелее. Он сидел напротив и смотрел, как она ест. Как зажмуривается от удовольствия, пробуя кимпаб. Как осторожно откусывает чокопай — первый раз в жизни, — и на её лице расцветает удивлённая, почти детская улыбка. — Вкусно, — сказала она. — Очень вкусно. Он кивнул. Слова застряли в горле. Чонгук смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Она никогда не пробовала чокопай. Никогда. В свои семнадцать лет. И от этой мысли ему хотелось купить ей весь мир. — Вот, — он подвинул к ней коробку с телефоном. — Это тебе. Она замерла. Посмотрела на коробку, потом на него. Узнала. Тот самый телефон, который разбила Сорин. Новый. — Нет, — она покачала головой. — Я не могу. Не нужно. — Нужно. — Чонгук, я правда не могу. Это слишком дорого. Я не смогу... — Союн, — перебил он. — Послушай меня. Этот телефон — ничто. Понимаешь? Ничто по сравнению с тобой. Я куплю тебе сто таких телефонов, если потребуется. Тысячу. Дело не в деньгах. Дело в том, что я хочу, чтобы у тебя было что-то от меня. Что-то, что будет связывать нас. Что-то, что ты будешь носить с собой и знать, что я всегда рядом. Понимаешь? Она смотрела на него. Долго. В её глазах боролись стыд, гордость, благодарность и что-то ещё — что-то, чему он не мог дать названия, но что заставляло его сердце биться быстрее. — Я не знаю, как отплатить, — прошептала Союн. — Не надо отплачивать. Просто будь со мной. Просто не исчезай. Этого достаточно. Она опустила глаза. Её пальцы коснулись коробки — осторожно, словно та была сделана из хрусталя. А потом взяла её. Прижала к груди. — Спасибо, — сказала она тихо. — Правда. Спасибо. Чонгук кивнул. Слова снова застряли в горле. Он просто смотрел, как она держит его подарок, и чувствовал себя... счастливым? Да. Наверное, это называется счастьем.

***

Они ели рамён, смеялись над тем, как она неумело пользуется новым телефоном, настраивая его. Он помог установить приложения, зайти в Instagram, и не важно, что она сама знала как это делается. Его помощь была приятной. Она снова зашла в свой аккаунт. И первым, на кого она подписалась, был Чонгук. Время летело незаметно. За окном стемнело, а они всё сидели за маленьким кухонным столом, ели сладости и разговаривали. Вернее, говорил в основном он — рассказывал о себе, о своей пустой квартире, о родителях, которые вечно в командировках, о том, как он гоняет на байке по ночному городу, потому что больше нечем заняться. Союн слушала, иногда задавала вопросы, иногда улыбалась. И каждая её улыбка была для него драгоценнее всего на свете. Он как раз рассказывал о том, как впервые сел на байк — в четырнадцать, тайком от родителей, взял у старшего двоюродного брата и чуть не разбился в первый же вечер, — когда в замке входной двери заскрежетал ключ. Союн замерла. Её лицо побледнело. — Мама, — прошептала она. Дверь открылась. На пороге стояла женщина — невысокая, худая, с уставшим лицом и тёмными кругами под глазами. Ли Миок. На ней была старая куртка и потрёпанная сумка через плечо. Она замерла, увидев в своей крошечной кухне незнакомого парня — высокого, в дорогой кожаной куртке, сидящего за её столом напротив дочери. — Союн-а? — её голос был уставшим, но в нём звучала тревога. — Кто это? Союн открыла рот, но не смогла выдавить ни слова. Её щёки залились краской. Она смотрела то на мать, то на него, и в её глазах была паника. Чонгук встал. Выпрямился во весь рост. Поклонился — вежливо, уважительно, как учили с детства. — Здравствуйте, — сказал он ровно, спокойно. — Меня зовут Чон Чонгук. Я... парень Союн. В кухне повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как гудит старый холодильник. Союн, кажется, перестала дышать. Её лицо из бледного стало пунцовым. Она смотрела на него расширенными глазами, и в них было столько всего — удивление, смущение, страх, — что он едва сдержал улыбку. Мать Союн перевела взгляд с него на дочь. Потом снова на него. А потом — медленно, словно не веря своим глазам, — улыбнулась. Усталой, но тёплой, почти счастливой улыбкой. — Парень? — переспросила она. — У моей Союн есть парень? — Мам... — начала Союн, но Чонгук перебил. — Да, — сказал он твёрдо. — Я её парень. И я очень рад познакомиться с вами. Миок посмотрела на дочь. Та стояла, опустив глаза, и её щёки горели так, что, казалось, ещё немного — и задымятся. Мать улыбнулась ещё шире. — Ну наконец-то, — сказала она, ставя сумку на пол. — А я уж думала, ты никогда никого не приведёшь. Чонгук, значит? Красивое имя. Меня зовут Ли Миок. Ты голодный? Я могу что-нибудь приготовить. — Спасибо, мы уже поели, — ответил он. — Я привёз еду. Мать оглядела стол, заставленный контейнерами, коробками, упаковками. Её глаза чуть расширились, но она ничего не сказала. Только посмотрела на дочь — долгим, тёплым взглядом, в котором было столько любви и облегчения, что у Чонгука сжалось сердце. — Хорошо, — сказала она тихо. — Это хорошо. Я пойду отдохну, устала сегодня. А вы... сидите, не буду мешать. Она прошла в комнату, прикрыв за собой дверь. Союн стояла, не в силах пошевелиться. Её лицо всё ещё горело. — Парень? — прошептала она, глядя на Чонгука. — Ты сказал, что ты мой парень? — А разве нет? — он посмотрел на неё серьёзно. — После всего, что было? После того, как я чуть не умер сегодня утром, увидев тебя на крыше? После того, как ты поцеловала меня в ответ? Ты правда думаешь, что я могу быть кем-то другим? Она молчала. Смотрела на него, и в её глазах снова стояли слёзы — но теперь другие. Не от боли. От чего-то, чему она, кажется, сама не верила. — Я... — она запнулась. — Я не знаю. Я никогда... у меня никогда не было парня. — Теперь есть, — сказал он. — Если ты, конечно, хочешь. Она смотрела на него. Долго. Мучительно долго. А потом — кивнула. Едва заметно, но Чонгук увидел. И внутри всё взорвалось фейерверком. Он подошёл к ней, взял за руку — холодную, тонкую, дрожащую, — и легонько сжал. — Тогда решено, — сказал он. — Ты моя девушка. А я твой парень. И завтра в школе об этом узнают все.

***

Он уехал поздно вечером, когда за окном уже было совсем темно. Ли Миок вышла попрощаться — уже переодетая в домашнее, с чашкой чая в руках. Она смотрела на него с теплотой и каким-то странным, почти материнским беспокойством. — Береги её, — сказала она тихо, когда Союн отошла к столу убрать посуду. — Она у меня одна. И ей очень тяжело. — Я знаю, — ответил он так же тихо. — Я буду беречь. Обещаю. Мать кивнула. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. Союн проводила его до двери. Они стояли в тёмной прихожей, и Чонгук снова поцеловал её — медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Она ответила — всё ещё робко, но уже увереннее. — До завтра, — сказал он, отстраняясь. — Я буду ждать тебя у ворот. — Хорошо, — прошептала Союн. Он вышел. Дверь закрылась за его спиной. Он стоял на тёмной лестничной клетке и чувствовал, как внутри разливается странное, тёплое, почти забытое чувство. Счастье. Он был счастлив. Впервые за долгое, очень долгое время.

***

Утро следующего дня началось с того, что Чонгук не спал всю ночь. Лежал в своей огромной, пустой квартире, смотрел в потолок и думал о ней. О том, как она улыбалась, пробуя чокопай. О том, как её мать посмотрела на него — с надеждой и облегчением. О том, как она сказала «да» — не вслух, но он услышал. Союн выбрала его. Она позволила ему быть рядом. И теперь он никому не позволит причинить ей боль. В школу он приехал рано. Встал у ворот, прислонившись к байку, и ждал. Смотрел на дорогу, по которой она обычно приходила. Мимо проходили ученики — косились на него, шептались. Он не обращал внимания. Ждал только её. Союн появилась в половине девятого. Шла, опустив голову, в своей старой школьной форме, с рюкзаком на плече. В руках — новый телефон. Он увидел это и улыбнулся. Она взяла его. Взяла его подарок. — Привет, — сказал Чонгук, когда она подошла. Она подняла глаза. В них всё ещё была тень вчерашней боли, но теперь там было и что-то ещё. Робкая, неуверенная, но надежда. — Привет, — ответила она тихо. Он взял её за руку. Прямо на глазах у всех. Союн вздрогнула, попыталась вырвать, но он держал крепко. — Пусть видят, — сказал он. — Пусть знают. Она посмотрела на него. В её глазах боролись страх и что-то ещё — может, гордость? А потом она перестала вырываться. Позволила ему держать её за руку. И они вместе вошли в школу.

***

В классе было шумно. Ученики сидели на партах, болтали, смеялись. Когда они вошли — вместе, держась за руки, — шум стих. Все головы повернулись к ним. Чонгук чувствовал на себе десятки взглядов — удивлённых, завистливых, злых, — но ему было плевать. Он видел только одно: Дохван. Тот сидел на задней парте, лениво развалившись на стуле, и жевал жвачку. Рядом с ним — Джихо, который что-то рассказывал, размахивая руками. Дохван слушал вполуха, а потом поднял глаза и встретился взглядом с Чонгуком. И улыбнулся. Нагло, самоуверенно, словно ничего не произошло. Словно он не насиловал вчера девушку, которую Чонгук любил. Словно он не заставлял её давиться своим членом на грязном асфальте. Словно он имел право улыбаться. Внутри у Чонгука что-то щёлкнуло. Он отпустил руку Союн. — Отойди, — сказал он тихо. — Что? — она посмотрела на него с тревогой. — Отойди, Союн. Пожалуйста. Она хотела что-то сказать, но он уже не слушал. Он шёл через класс — медленно, спокойно, не сводя глаз с Дохвана. Ученики расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Кто-то что-то говорил, но он не слышал. В ушах шумело. Перед глазами стояло лицо Союн — её заплаканные глаза, её дрожащие губы, её голос. Дохван перестал улыбаться. Что-то в лице Чонгука заставило его насторожиться. Он выпрямился на стуле, перестал жевать. — Чонгук, ты чего? — спросил он, и в его голосе появилась неуверенность. Чонгук не ответил. Подошёл вплотную. Остановился. Посмотрел на Дохвана сверху вниз — на его тупое, самодовольное лицо, на его жирные губы, которые улыбались, пока Союн давилась его членом. На его руки, которые держали её за волосы. Он ударил. Кулак впечатался в челюсть Дохвана с такой силой, что тот слетел со стула и рухнул на пол. Класс ахнул. Кто-то вскрикнул. Дохван попытался подняться, но Чонгук уже навис над ним. Второй удар — в нос. Хруст. Кровь брызнула на белую рубашку, на пол, на парту. — Ты, — прорычал Чонгук, хватая его за воротник и приподнимая. — Ты, мразь. Ты думал, это сойдёт тебе с рук? Дохван что-то мычал, пытался закрыться руками, но Чонгук бил снова и снова. В лицо, в грудь, в живот. Каждый удар — за неё. За каждую слезу. За каждый всхлип. За то, что она полезла на крышу. За то, что он чуть не потерял её. — Чонгук! Голос. Тонкий. Испуганный. Знакомый. Он замер. Обернулся. Союн стояла в дверях класса. И теперь смотрела на него расширенными от ужаса глазами. На его окровавленные кулаки. На Дохвана, лежащего на полу в луже собственной крови. На лица одноклассников — испуганные, шокированные. — Чонгук, прекрати, — она шагнула в класс. — Пожалуйста. Не надо. Он смотрел на неё. В её глазах стояли слёзы, но это были не те слёзы, что вчера. Это были слёзы страха. Страха за него. И от этого внутри что-то дрогнуло. Он отпустил воротник Дохвана. Тот рухнул обратно на пол, хрипя и сплёвывая кровь. Чонгук выпрямился. Посмотрел на свои руки — костяшки сбиты в кровь, пальцы дрожат. Он не чувствовал боли. Только странное, горькое удовлетворение. Союн подошла к нему. Взяла за руку — ту самую, окровавленную. Прижала к своей груди. — Хватит, — прошептала она. — Пожалуйста. Хватит. Он того не стоит. Чонгук посмотрел на неё. На её бледное лицо. На слёзы в глазах. На то, как она держит его руку — окровавленную, страшную, — и не боится. И внутри что-то отпустило. Он обернулся к классу. Все замерли. Тишина стояла такая, что было слышно, как капает кровь с его пальцев на пол. — Слушайте все, — сказал он. Голос прозвучал ровно, холодно, но в нём была сталь. — Это моя девушка. Ли Союн. Если хоть кто-то — хоть один человек в этой школе — посмотрит на неё не так, скажет ей хоть слово, тронет хоть пальцем, я сделаю с ним то же, что с этой мразью. Или хуже. Вы меня знаете. Я слов на ветер не бросаю. Он обвёл класс взглядом. Каждый, на кого он смотрел, отводил глаза. Даже Джихо, сидевший за соседней партой, побледнел и вжался в стул. Сорин, стоявшая у окна, смотрела на него с ужасом и ненавистью, но молчала. Чонгук снова взял Союн за руку — на этот раз нежно, осторожно, несмотря на окровавленные пальцы. И повёл её к её парте. Усадил. Сам сел рядом — подвинул стул, не спрашивая разрешения. — Всё, — сказал он тихо, только для неё. — Теперь всё будет по-другому. Союн смотрела на него. В её глазах была благодарность? Любовь? Он не знал. Но ему было достаточно того, что она держала его за руку. Что она была рядом. Что она выбрала его — даже такого, с окровавленными кулаками и тёмной яростью внутри. И несмотря на то, что он делал с ней прежде. И ради Союн он был готов стать кем угодно. Даже хорошим человеком.