Домик в горах

"Батя говорил мне не признавать отцовство, а то заебут алиментами." - сказал Бенджамин полгода назад на интервью прессе в ответ на вопрос о своей [предполагаемой!] родственной связи с Хоумлендером. Шикарное получилось интервью... Так вот, личный опыт Бенджамина показывает, что во всей этой родительской хуйне алименты - это далеко не самое страшное, что может быть. Куда страшнее найти своё нелепое, скулящее отродье валяющимся в овраге и едва успеть кинуться наперерез присмотревшему его на завтрак ягуару, с необъятным ужасом осознавая, что если бы опоздал всего на несколько секунд, это опоздание могло бы стать фатальным. Несколько раз за четыре месяца совместной жизни Хоумлендер пытался бежать. Куда и нахуй он собрался, Солдатику не совсем понятно. Будто где-то есть такое чудесное место, где ему теперь, простому человеку, белому иностранцу в Перу, не знающему местных языков, будет безопасно. И будто ему плохо живётся в роскошном доме с отцом... Неблагодарное отродье! Да кто ещё будет с ним так возиться?! Всякий раз Солдатик быстро его находит и возвращает домой. Первые два раза закончились старой-доброй отцовской поркой, один раз ладонью, второй раз ремнём; но на этот раз Бен вне себя от ярости. Блондинистое чудо умудрилось упасть в овраг, порвать связки стопы, ушибиться и едва не стать добычей местной хищной фауны. Солдатику лично пришлось отжимать эту добычу у ягуара. Голыми руками рвать клыкастую пасть... Он возвращается домой предельно злым, с ног до головы перепачканным в крови убитого им зверя, а его любимая клетчатая рубашка, подранная острыми когтями животного, сейчас больше напоминает лохмотья нищего наркомана из палаточного городка близ Лос-Анджелеса. По крайней мере, мягкотелый сучёныш не пострадал. Бен с ягуаром сцепились за этот сомнительный деликатес до того, как хищник успел кинуться на Джона. Чистая удача, что Бенджамин успел... Он зол. Он грязный. Он заёбан до такой степени, что не реагирует на жалкий скулёж и оправдания виновника своей экстремальной утренней прогулки. Чёртова блондинка! Бен должен был готовить им завтрак и складывать удочки для рыбалки, чтобы к ланчу пойти к озеру удить вместе рыбу, а вместо этого ему пришлось носиться по лесам с утра-пораньше и голыми руками сражаться с местным хищником. Оказавшись дома, Солдатик первым делом скидывает с себя всю одежду, прямо на пороге. Идёт в душ. Под холодный душ, чтобы остудить раскалённый добела гнев. Разумеется, Джона берёт с собой. Прямо как есть, в одежде. Грубо срывает её уже в душевой кабине. Быстро моет их обоих. Снова подхватывает свой притихший головняк на руки, относит на кровать. Не в комнату Джона. В свою комнату. Есть то, что необходимо сделать, прежде чем он сполна накажет сына: зафиксировать его раненную стопу в правильном положении. Бенджамин быстро находит аптечку, достаёт бинты и делает необходимое, впервые за всё время не церемонясь. Джон в процессе оказания ему помощи кричит. Каждое прикосновение к стопе с порванными связками - это наверняка чертовски больно. "Нефиг было затемно бегать по лесам." - злорадно думает Бен, но накладывая последний слой бинтовой повязки, делает это всё же немного более деликатно. - На живот. - мрачно приказывает Солдатик, сделав всё необходимое. На них обоих нет одежды. И это наверняка наводит Хоумлендера на некоторые мысли. В голубых глазах отражается ужас. Детка пытается отползать по кровати подальше, пытаясь не опираться на повреждённую ногу. - Нет! Нет! Пожалуйста, не надо! Не наказывай меня! Я буду хорошим, очень хорошим! Я всё понял, понял! - умоляет Джон. Его начинает трясти. Бенджамин медленно отходит от забившегося в изголовье постели сына. Он находит пачку и зажигалку, выбивает из упаковки крупную горькую сигару, закладывает в рот, поджигает и затягивается. Запах горького никотина и дымка вскоре наполняют комнату. Джон немного успокаивается, наблюдая за его размеренными действиями. - Я тебя не накажу. - тихо уведомляет Солдатик, успокоившись. Он тушит сигарету и присаживается на край кровати. - Но разве ты сам не пускаешь на меня слюни, детка? Супер-слух здесь не только у тебя... был. Может мои уши не настолько чуткие, как твои, но я способен слышать, как ты, мастурбируя по ночам, скулишь моё имя. И как, тебе хватает пальцев? Дыхание Джона учащается. На его лице растерянное и смущённое выражение, которое быстро сменяется упрямством. - Не твоё дело. Но Бен уже уловил озвучил его слабость, теперь дожимает: - Ок, не моё дело. - согласно кивает он. - Личная жизнь, все дела... мне вот только интересно... - он приближается к сыну, тот уже не пытается отодвинуться. - Неужели этой ночью ты будешь снова жалко скулить в одиночестве, трахая себя пальцами, когда у тебя есть возможность быть в моей койке? - Что?... На лице Джона новая степень уязвимости. Надежда. Восхищение. Страх. Неверие. Уязвимость. Бенджамин помогает ему определиться: приближается, берёт лицо сына в ладони и нежно целует в щёку. - Как мне лечь? - Давай пока набок. Так будет удобнее всего, чтобы обнять со спины, прижаться, ощущая его тепло и сердцебиение, закрыть глаза и наконец расслабиться, осознавая, что его сын здесь, с ним, жив и в безопасности.