Чай, кофе, сигаретка

— Ты серьёзно сейчас? Грис стоит у плиты с чайником в одной руке и термометром в другой. Вид у него такой, будто он не воду кипятит, а обезвреживает взрывное устройство. — Серьёзно. Восемьдесят пять градусов. Не больше. — Грис. Это вода. Вода, блять. Она закипает при ста. В этом её суть. — Если залить заварку кипятком, она сгорит. Чай будет горчить. Энжин сидит за столом, подперев щёку кулаком, и смотрит на это священнодействие с выражением крайней усталости. Он проснулся пятнадцать минут назад. Он ещё даже не курил. А Грис уже устроил тут ебучую чайную церемонию. — Ты знаешь, сколько раз я заливал заварку кипятком? — Энжин трёт глаза, — Тысячу. Миллион. И нихуя она не сгорала. Она становилась чаем. Потому что это её работа. — Значит, ты никогда не пил хороший чай. — Я пил охеренный чай! Ты мне вчера заваривал, я себе позавчера, это одна и та же хуйня, Грис. Нет никакой разницы. — Разница была. — Не было. — Была. — Не было. Грис тяжело вздыхает, ставит чайник обратно на плиту и скрещивает руки на груди. Поза «я-сейчас-буду-объяснять-очевидные-вещи». Энжин ненавидит эту позу. И любит. Пополам. В разных пропорциях, зависящих от времени суток. — При восьмидесяти пяти градусах танины раскрываются мягче, а эфирные масла не разрушаются. При ста градусах ты получаешь дубильные вещества и горечь. Вкус разный. Аромат разный. Эффект разный. Это объективный факт. — «Объективный факт», — передразнивает Энжин, — Ты говоришь как Корвус. Тебе не идёт. — Спасибо. — Это было оскорбление. В этот момент на кухню вплывает Бро. Он в своей неизменной бандане и с кружкой в руке. Вид у него сонный, но довольный — он только что с завтрака и настроен исключительно на мир. — О, чай? — радостно спрашивает он, не чувствуя подвоха. — Да, — говорит Грис. — Нет, — говорит Энжин, — У нас тут научный симпозиум. Доклад на тему «Как ебануться на ровном месте с чайником». Бро замирает. Переводит взгляд с одного на другого. Чувствует напряжение, но не понимает его природы. — А в чём проблема? Просто заварите чай. — Он хочет ждать, пока вода остынет до восьмидесяти пяти градусов, — Энжин закатывает глаза, — У него термометр. Он с ним на выезды ездит. — Не езжу. — Врёшь. Я видел его в бардачке. — Подловил, Энж. Бро поднимает свободную руку в примирительном жесте: — А что, если компромисс? Например, девяносто градусов? И не кипяток, и не холодная. Две головы поворачиваются к нему синхронно. — Девяносто это уже перегрев, — отрезает Грис. — Компромисс нахуй не нужен, когда один из вас неправ, — добавляет Энжин. — А кто из вас? — уточняет Бро. Кажется, он уже жалеет, что вообще зашёл. — Он! — говорят оба одновременно. Наступает короткая пауза. Грис и Энжин смотрят друг на друга. Бро смотрит в свою пустую кружку с видом человека, который только что осознал бренность бытия. — Ладно, — говорит он, пятясь к двери, — Я, пожалуй, кофе попью. — Кофе это просто кипяток и молотые зёрна, — сообщает Энжин ему в спину, — Никакой науки! — Кофе тоже можно испортить температурой, — замечает Грис. — Ты заебал. Бро исчезает за дверью. Его кружка сиротливо остаётся на столе. Энжин встаёт. Подходит к плите. Отбирает у Гриса термометр, аккуратно, но решительно, и кладёт его на стол экраном вниз. — Слушай сюда. Я сейчас заварю чай. Я залью заварку кипятком. Прям из чайника. Бульк и всё. И ты его выпьешь. — И он будет горчить. — Он будет охуенным. Потому что чай не может быть плохим. Это чай. — Ты просто не разбираешься в чае. — Я разбираюсь в том, что вкусно. Грис молчит. Смотрит на него — спокойно, с лёгким прищуром. Энжин слишком эти глаза знает. Понятно. Мы тут меряемся тестостероном. С помощью чая, блять. — Ты просто хочешь, чтобы было по-твоему, — говорит Энжин тише. — Я хочу, чтобы ты попробовал хороший чай. Не горький кипяток, который ты пьёшь всю жизнь. — Мне нормально с горьким. — Я знаю. Но вдруг тебе понравится лучше? Энжин выдыхает. Похуй. Сегодня на эстрогене вывезем. — Блять, — говорит Энжин беззлобно, — Ты невыносим. — Я знаю. — У тебя тут чайная церемония на полчаса. Я курить хочу. — Кури пока. Я как раз дождусь восьмидесяти пяти. Энжин закатывает глаза, но лезет в карман за пачкой. Закуривает. Открывает окно. На кухню врывается холодный воздух и далёкий рык грузовика. Грис стоит у плиты, смотрит на чайник, на термометр, на свои руки. Ждёт. У Гриса на скуле след от подушки. Он, наверное, тоже проснулся недавно, но уже успел одеться, умыться и вступить в битву за идеальный чай. Энжин затягивается и думает, что, наверное, именно это и есть та самая херня, которую люди называют «дом». Не место или стены, а Грис у плиты с ебучим термометром. — Восемьдесят семь, — сообщает он. — Сука, ты серьёзно отсчитываешь? — Восемьдесят шесть с половиной. — Я щас уйду. — Восемьдесят шесть. Почти. Энжин тушит сигарету об край пепельницы. Подходит к Грису сзади. Заглядывает через плечо на термометр. Цифры мигают, сменяясь: 85.2, 85.1, 85.0. — Восемьдесят пять, — говорит Энжин, — Ровно. Ты доволен? — Да, — говорит Грис, и в его голосе слышится искреннее удовлетворение. Бля, такой счастливый. Вот этому кому реально для счастья нихуя не надо. Он заливает заварку. Медленно, аккуратно, чуть наклоняя чайник. Вода темнеет, вбирая в себя цвет, сначала светло-золотая, потом янтарная, потом густо-коричневая. Пахнет травами, чем-то цветочным, чем-то, что Энжин не может опознать, но ему определённо нравится. Грис ставит чайник обратно. Накрывает заварник крышкой. Ждёт. Теперь уже засекает время в голове, Энжин знает, что у него там встроенный таймер. Немного сломанный, правда, но кого ебёт. — Четыре минуты, — говорит Грис. — Ты заебал. — И ты. Они стоят у плиты вдвоём. Кухня маленькая, плечи почти соприкасаются. Энжин чувствует тепло чужого тела. Грис всегда горячий, как печка. От как-будто бы тоже пахнет чаем, который он заваривал вчера, и позавчера, и, кажется, будет заваривать всегда. — Ты хоть раз в жизни пил чай, заваренный кипятком? — спрашивает Энжин. — Конечно. Я не всегда знал, как правильно. — И как? — Горько. Но я думал, что так и должно быть. Что чай — это горький напиток. — А потом ты ебанулся. — Ты повторяешься. — Потому что ты ёбнутый всегда. Это не разовая акция. Грис улыбается, и Энжин не может не улыбнуться в ответ. Вот так всегда. Грис улыбается и всё, пиздец, сопротивление бесполезно. — Время, — говорит Грис и снимает крышку с заварника. Он наливает чай в кружку. Ту самую, любимую энжиновскую, которую он когда-то мысленно назвал Грис. Он всегда берёт именно эту. — Пробуй. Энжин берёт кружку. Дует. Делает глоток. Чай тёплый, не обжигающий, с мягкой травяной сладостью и чем-то цветочным на послевкусии. Не горчит. Вообще не горчит. И это, блять, действительно лучше. — Ну? — спрашивает Грис. — Нормально. — «Нормально»? — Ну... Охуенно. Но я не буду ждать восемьдесят пять каждый раз. — Я буду. — Ты ёбнутый. Энжин делает ещё глоток. Потом ещё. Чай и правда охуенный. Он чувствует, как тепло разливается по всему телу, как просыпается голова, как становится легче дышать. Или это не чай. Или это просто Грис, стоящий рядом и смотрящий на него с этим своим «я же говорил» на лице. — Ладно, — говорит Энжин, глядя на дно, — Восемьдесят пять. Но только ты сам будешь этой хуйнёй заниматься. — Договорились. Грис забирает пустую кружку из рук Энжина — пальцы на секунду соприкасаются, тёплые, сухие. Ставит её в раковину. Поворачивается. — Ещё будешь? — Буду, но потом. Мне надо покурить и прийти в себя после всей этой херни. — Кури. Я пока завтрак сделаю. — Только не яичницу. — Почему? — Она у тебя всегда подгорает. Ты, бля, умеешь ждать восемьдесят пять градусов для чая, но не умеешь отсчитывать две минуты для яиц. — Яйцам не нужен термометр. — Им нужен таймер. Которого у тебя нет. — Есть. В голове. — Отправь его на ТО, он сломан нахуй. Грис закатывает глаза, но идёт к холодильнику. Энжин садится обратно за стол, закуривает новую сигарету и смотрит, как Грис достаёт продукты. Думает о том, что это и есть то самое. Просто утро. Просто кухня. Просто чай. И Грис, который будет ждать восемьдесят пять градусов каждый сраный день, потому что хочет, чтобы Энжину было вкусно. А Энжин будет ждать вместе с ним, потому что... Ну, блять. Потому что.