Чай, кофе, сигаретка

Грис смотрит. Они сидят на диване в комнате Гриса. На полке несколько книг с потрёпанными корешками, на столе остывший чай в любимой кружке Гриса, над кроватью икона, которую он притащил откуда-то с выезда. Пахнет чаем, старой бумагой и чуть-чуть бензином от рабочей одежды, которую Грис закинул в корзину для стирки. На полу валяется та самая корзина. Грис с краю, плечом к стене, в чистой рубашке, которую надел час назад. Она всё ещё пахнет чистотой. Энжин краем носа улавливает этот запах — сухой, чуть горьковатый, с ноткой мыла, которое Грис покупает за дорого у одной и той же старухи на рынке уже восемь лет, потому что «она делает его сама, и если я перестану брать, ей не на что будет жить». Энжин ворчит, что это нерационально, но сам втайне уважает эту тупую, нелогичную, абсолютно грисовскую верность. Энжин в одних штанах, курит, стряхивая пепел в пустую банку из-под газировки, и в очередной раз пересматривает сериал про домохозяек. В первый раз, когда Энжин включил это при Грисе, тот реально подвис. Неожиданный выбор для... Ну, Энжина. Грис смотрел на экран, где «богато одетые женщины сплетничают на тему "сдох сосед", чё тебе ещё надо?» под закадровый смех, и пытался понять, что именно в этом зрелище привлекает Энжина. Спросить не решился, Энжин ржал слишком заразительно. А смех у Энжина... Потрясающий. За три года он выучил этот сериал наизусть. — Я всё-таки считаю, что Сьюзан поступила некрасиво. — Ты заебёшь. Это Кэтрин. Хотя всё ещё путает имена героинь. Но каждый раз обещает запомнить. — Ну, вот это же Габриэль? И каждый раз не запоминает. Энжин закатывает глаза и даёт ему щелбан. — Это Линнет. Каждый раз бесится. Молчат. За окном гудят генераторы, где-то далеко Дэлмон орёт на кого-то по громкой связи. Обычный вечер. И Грис смотрит. Не как обычно, когда проверяет, не устал ли, не болит ли голова, не хочет ли Энжин вдруг чудесным образом выйти в окно. А по-другому. Внимательнее. Медленнее. Так смотрят на то, что хочется запомнить навсегда. Так Грис когда-то смотрел на единственную цветную картинку в своей детской Библии. Так он смотрит на особенно красивые фрески в разрушенных храмах. Так он смотрит только на Энжина. Взгляд Гриса скользит по его лицу. Жёлтые глаза, как у хищника, сейчас полуприкрытые, расслабленные. В уголках мелкие морщинки, которые Грис заметил лет пять назад и с тех пор считает, что они делают его лицо живым. Настоящим. Ленивая улыбка появляется, когда одна из домохозяек начинает бить своего мужа сковородкой. Виднеются милые ямочки на щеках. Грис редко говорит об этом вслух, но он любит эти ямочки. Любит моменты, когда они появляются. Любит знать, что их замечает именно он. Энжин, не глядя, нашаривает ногой корзину для стирки и задвигает её подальше. — Бля, третий раз говорю. Убери уже эту хуйню, она воняет. — Завтра. — Ты это вчера говорил. — Энж, мне очень лень идти в прачечную. Энжин фыркает, но беззлобно, стукает его пяткой по бедру и кладёт ноги на его колени. Взгляд спускается ниже. Шея. Татуировки. Эти линии он теперь знает наизусть. Знает, где красный переходит в чёрный, где кожа под чернилами чуть более чувствительная, где Энжин дёргается, если провести губами. Самое сладкое место — за левым ухом, прямо над верхним краем татуировки. Грис обнаружил это случайно и с тех пор использует знание на удивление безжалостно. Чокер на Энжине смотрится так, будто это часть его самого. Грис любит с него этот чокер снимать. Он чувствует себя так, будто ему доверили ключ от чего-то очень важного. Без него шея выглядит иначе. Длиннее, тоньше. И Энжин почему-то кажется честнее и уязвимее. Он тянется за новой сигаретой. Зажигалка щёлкает раз, другой, третий. На четвёртый поджигается. Грис считает машинально. Всегда максимум четыре. Если больше, зажигалка отправляется в мусорку. Руки. Пальцы с кольцами-татуировками, в мелких шрамах и ожогах. Сейчас они расслабленно держат сигарету, и дым вьётся тонкой струйкой к потолку. У Гриса в голове проносится мысль, глупая, неуместная, что он мог бы смотреть на эти руки вечно. Как они двигаются, как щелкают зажигалкой четыре раза, как стряхивают пепел в банку. В этом столько Энжина, что сердце сжимается. Грис вспоминает, как эти руки впервые коснулись его лица. Грубо, почти агрессивно, а потом вдруг нежно. Как они обнимали его за плечи в лазарете, когда он в очередной раз оказался не там, где надо. Как они скручивают сигареты, смешивая табак с какой-то травяной мутью, от которой запах становится чуть сладковатым. Грис знает этот запах. Он знает всё. — О чём думаешь? Голос Энжина вырывает его из оцепенения. Грис моргает. Энжин смотрит на него теперь уже не расслабленно, а с прищуром, с любопытством, с той самой ухмылкой, от которой появляются ямочки. Где-то на экране замирает Габриэль. Или это Бри?.. Она уже не со сковородкой, а с ножом. — Ни о чём, — отвечает Грис честно. Он правда ни о чём не думает. Просто смотрит. Просто запоминает этот момент, чтобы потом, когда будет тяжело, достать его из памяти и согреться. У него целая коллекция таких моментов. Вот Энжин спит в машине, прижавшись лбом к стеклу. Вот он ржёт над шуткой Бро и поправляет чокер. Вот он стоит на крыше, и ветер треплет его волосы. Вот он смотрит на Гриса, прямо, не моргая, и говорит что-то настолько искреннее, что у Гриса перехватывает дыхание. Грис складывает эти моменты в мысленную коробочку и никогда никому о ней не рассказывает. Даже Энжину. Особенно Энжину. Энжин хмыкает и отворачивается, затягиваясь. Не верит. Ну и пусть. Через час всё происходит наоборот. Грис сидит за столом, подперев щёку кулаком, и читает какую-то книжку. Сюжет он потерял страниц двадцать назад, но важно само ощущение. Буквы, бумага, тишина. Рядом Энжин, который лежит на диване и, кажется, задремал. Сериал про домохозяек ему надоел. На экране теперь документалка про какие-то раскопки, которую Энжин включил фоном и тут же забил. Грис переворачивает страницу. Потом ещё одну. На пятидесятой он понимает, что не помнит вообще ничего из прочитанного, потому что его отвлекают. Отвлекает этот взгляд. Он чувствуется кожей. Горячий, пристальный, совершенно неприличный для человека, который якобы спит. Грис сдаётся. Откладывает книгу. Закрывает глаза. Энжин смотрит. Грис этот взгляд знает очень хорошо. Он чувствует его на совещаниях, когда думает, что Энжин слушает Корвуса. На тренировках, когда думает, что Энжин следит за Рудо. В баре, когда думает, что Энжин смотрит только на бутылки. Грис всегда знает, когда на него смотрят. У него на это радар. На Энжина особо чувствительный. Взгляд скользит по лицу Гриса. Губы чуть обветренные, сухие, но форма, блять, идеальная. Энжин никогда не понимал, как у мужика могут быть такие губы. Может, Бог реально существует и потратил на Гриса весь бюджет красоты, не оставив другим людям нихрена. Нижняя губа чуть полнее верхней, и когда Грис думает о чём-то, он слишком сексуально её прикусывает. У Энжина от этого зрелища мозг плавится уже хуй знает какой год. Грис опять делает это, задумавшись. Блять, ну зачем он это делает? Это вообще законно? Почему на базе нет правила, запрещающего Грису прикусывать губу в присутствии Энжина? Энжин бы это правило лоббировал. Хотя нет. Нахуй. Пусть прикусывает. Вид десять из десяти. Он думает о том, как эти губы ощущаются на его собственных. Как они прижимаются к шее, к плечу, к животу. Как они шепчут «Энж» в темноте. Как они вытворят такие вещи, после которых, блять, люди ходят исповедоваться. Шея. Широкая, сильная, с выступающим кадыком, который дёргается, когда Грис нервничает или смущается. Энжин любит этот кадык. Любит смотреть, как он двигается, когда Грис пьёт чай. Любит прижиматься к нему губами и чувствовать пульс. Любит, когда Грис запрокидывает голову и этот кадык становится особенно заметным, обычно это происходит в самые подходящие моменты. Чокер сидит на ней так плотно, что Энжину очень хочется просунуть под него палец и потянуть на себя. Как ошейник. Хороший мальчик, Грис. Он никогда не говорит этого вслух. Ну, как никогда? В особо интимные моменты. Когда Грис смотрит на него снизу вверх, Энжин шепчет: «Хороший мальчик» и чувствует, как Грис сжимается вокруг него, как его дыхание сбивается, как он закрывает глаза, чтобы не показывать, насколько сильно это на него действует. Энжин запомнил. Энжин использует. Шрам через левый глаз. Тот самый, в котором Энжин виноват и за который до сих пор себя ненавидит. Сейчас в тусклом свете лампы он отдаёт золотым. Энжин помнит, как целовал его в первый раз, как Грис вздрогнул, и как его пальцы сжались на плечах Энжина, не отталкивая, а притягивая ближе. Взгляд спускается ниже. Талия. Тонкая и изящая, выбивающаяся из всего телосложения. Энжин любит эту талию. Обожает обхватывать её ладонями, сжимать, притягивать к себе. Грис никогда не сопротивляется. Энжин помнит, как однажды после душа он увидел эту талию, обёрнутую полотенцем, и подумал: «Нихуя себе, это для меня?». Реально для него. Проверил. Спасибо, это охуенно. Грис сидит чуть боком, рубашка задралась, и видна полоска кожи над ремнём. Светлые волоски, уходящие вниз. Мышцы, которые напрягаются при каждом движении. Энжин знает, какие они на ощупь. Твёрдые, горячие. От этого знания во рту пересыхает. Он знает, как эта кожа пахнет. Как на ней остаются следы от его пальцев. Как Грис вздрагивает, когда он проводит по ней языком. Она всегда очень сладкая на вкус. Энжин думает о том, что они делали утром в душе. Потом на кухне. Потом опять в душе, потому что с кухни они вышли грязнее, чем зашли. — О чём думаешь? — спрашивает Грис, не открывая глаз. Он всегда чувствует, когда на него смотрят. У него на это радар. Энжин проверял. Можно сидеть в другом конце комнаты, пырить на него и думать обо всякой грязи, и Грис обязательно спросит: «Чем это ты, сука похотливая, там занимаешься?». Ну, не в такой формулировке, конечно. Энжин не отвечает сразу. Он думает о том, что у Гриса пиздецки классная талия. О том, что он хочет сжать её и провести языком от паха до солнышка и обратно. О том, что для исполнения мыслей нужно срочно снять с Гриса эту уродскую рубашку. О том, что если он сейчас не возьмёт себя в руки, то через десять секунд они будут трахаться прямо на этом столе. Книжка упадёт на пол, и потом Грис будет ворчать, что забыл страницу. О том, что ему на эту книжку абсолютно насрать. — Мне нужно пять секунд, чтобы решить на тебя запрыгнуть, — говорит Энжин вслух, и его голос звучит хрипло, низко, с той самой интонацией, которую Грис уже выучил и от которой у него всегда поджимается в животе, — Пять... — Что?! — Грис открывает глаза и резко поворачивается к нему. Книжка действительно падает. Чай, кстати, тоже. Кружка не разбивается, но содержимое оказывается на полу. Грис этого даже не замечает. — Четыре... — Энж! — Три... — Ты серьёзно?! Энжин скалится. Ямочки на месте. Глаза горят. Ни капли сонливости, ни капли усталости, только голод, который он больше не пытается скрывать. Грис видит этот голод и чувствует, как у него тяжелеет в паху. — Два... Грис смотрит на него, и в голове проносится сразу несколько мыслей. Первая: «Он невозможен». Вторая: «Мы ведь только утром...» Третья: «Какая, к чёрту, разница». И четвёртая, самая важная: «Запрыгивай». Энжин не говорит «один». Энжин просто делает.