Чай, кофе, сигаретка

Бар назывался «У Анки». Энжин не знал, кто такая Анка и чем она заслужила собственную вывеску, но у неё было три неоспоримых достоинства: дешёвое пиво, терпимость к дракам и акустика, при которой можно было орать матом и не привлекать лишнего внимания. Энжин сидел за угловым столиком и лениво сканировал зал. Рядом пристроился Грис, который пил уже вторую кружку пива и что-то рассказывал про неисправный генератор в третьем ангаре. Энжин не слушал. Не потому что было неинтересно, а потому что его цель сидела через два столика от них — длинноволосая брюнетка с уставшим лицом и симпатичным шрамом на предплечье. Пальцы тонкие, нервные. Крутит в руках пустую стопку. Значит, не против добавки. — …и если мы не заменим проводку до следующей недели, половина базы останется без освещения, — бубнил Грис. — Ага. — Тебе вообще интересно? — Не-а. Грис вздохнул и отпил пива. — Я за добавкой, — бросил Энжин, сканируя зал. — Ты всегда идешь за добавкой, когда уже оценил обстановку, — Грис усмехнулся, стягивая перчатки, — Кого сегодня снимаешь? — Я не снимаю. Я знакомлюсь. — Ты «знакомишься» так, что люди теряют трусы. — Это побочный эффект моей харизмы. Проверь, на месте ли твои, — бросил он через плечо и направился к брюнетке. Грис закатил глаза, но промолчал. Техника съёма у Энжина была отработана до автоматизма. Шаг первый: подойти не прямо, а по касательной, будто случайно оказался рядом. Шаг второй: не начинать с комплиментов, начать с наблюдения. Женщины любят, когда их замечают, а не оценивают. Шаг третий: предложить выпить, но не настаивать. Шаг четвёртый: импровизация. Через десять минут брюнетка уже смеялась, откидывая голову назад, а её рука лежала на столе в опасной близости от его пальцев. Ещё через пять минут она наклонилась к нему и что-то прошептала на ухо. Энжин ухмыльнулся, кивнул и поднялся. — Я скоро, — бросил он Грису, проходя мимо их столика. Грис посмотрел на него поверх кружки. Ничего не сказал. Только бровь чуть дёрнулась. Когда Энжин вернулся через полчаса. Растрёпанный, в расстёгнутой рубашке и с явно довольным выражением лица. Грис всё ещё сидел на том же месте. Перед ним стояла уже третья кружка. Он методично отрывал кусочки от какой-то сушёной рыбы и жевал с таким видом, будто находился не в баре, а на поминках. — Ты жив? — спросил Энжин, плюхаясь на стул. — Жив. В отличие от твоей совести. — Ой, блять, началось. — Я просто считаю, что если ты обещаешь девушке «незабываемую ночь», то хотя бы убедись, что она не живёт через стенку от твоей бывшей. Энжин поперхнулся пивом. — Ты слышал?! — Ты орал. Ты всегда громкий, когда... Ты понял. Я тут сидел и думал, не пересесть ли мне за другой столик, чтобы бармен не думал, что мы вместе пришли. — И чего не пересел? — Рыбу доедал. Энжин заржал в голос. Грис продолжал жевать с абсолютно невозмутимым лицом, и это делало ситуацию ещё более абсурдной. — Ладно, эксперт, — Энжин откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, — Что я сделал не так? — Ты начал с «у тебя красивые волосы». Это банально. — Работает же. — На ней — да. На ком-то с более высокими стандартами — нет. — А ты у нас, значит, специалист по высоким стандартам? — Я просто наблюдаю. — Наблюдатель хуев, блять. Давай, расскажи, как надо. Грис отложил рыбу, вытер пальцы салфеткой и посмотрел на него. Спокойно. Серьёзно. Как лектор перед аудиторией. — Во-первых, ты слишком громкий. Когда ты орёшь на весь бар, это привлекает внимание, но не то, которое тебе нужно. Ты хочешь, чтобы человек чувствовал, что разговор только между вами. Что он особенный. А когда тебя слышат все, включая бармена, это ощущение пропадает. Я понимаю, тебе всё равно, кто что подумает. Но то, что происходит между двумя людьми… это должно быть тайной. Сокровенным. Не напоказ. Энжин моргнул. — Ну ладно. Во-вторых? — Во-вторых, ты слишком быстро переходишь к тактильному контакту. Ты коснулся её руки через пять минут после начала разговора. Это короткое время. Некоторым женщинам нужно больше пространства. — Она не жаловалась. — Она была пьяна. Это другое. — В-третьих? — В-третьих, ты сказал «я никогда не встречал такую, как ты». Это клише. Ты это каждой второй говоришь? — Каждой первой. — Это… лукавство. — Ну, блять, Грис, это называется флирт. — Это называется ложь. Энжин открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Потому что Грис, сука, был прав. Он всегда был прав. И от этого становилось тошно. — В-четвертых, — Грис указал пальцем на его лицо, — Ты улыбаешься так, будто уже победил. А женщинам нравится, когда им дают возможность тоже что-то завоевать. Энжин смотрел на него несколько секунд. — И в-пятых, — Грис отвёл взгляд, и его пальцы сжали край стола чуть крепче, — Похоть — это грех. Не самый страшный, но… грех. Повисла пауза. В баре гремела музыка, кто-то орал в другом углу, бармен звенел стаканами. А за их столиком было тихо. Энжин смотрел на Гриса, на его напряжённые плечи, на то, как он избегает зрительного контакта, и вдруг понял: ему реально неловко. Потом откинул голову назад и заржал так, что бармен на них обернулся. — Ты, блять, серьёзно сейчас проанализировал мой подкат? По пунктам? — Ты спросил. — Я спросил, как надо! А ты прочитал лекцию о том, как не надо! — Ты же всё равно понял, — Грис пожал плечами и отпил пива. Энжин всё ещё смеялся. Но в какой-то момент, отсмеявшись, он поймал себя на мысли, что сидит и смотрит на Гриса. На то, как он спокойно пьёт своё пиво, как методично доедает рыбу, как морщит лоб, когда обдумывает следующую фразу. И осознал. Брюнетка уже забылась. Её лицо расплылось в памяти до неразличимого пятна. А Грис — вот он. Сидит напротив. Разбирает его технику съёма по косточкам, как какой-то ебучий профессор соблазнения. — Ладно, — сказал он тихо, — Принято. — Что принято? — Твои пять пунктов. Первое: не орать. Второе: не лапать. Третье: не пиздеть. Четвертое: не наглеть. Пятое: не… — Не надо, — перебил Грис, и уголок его рта дёрнулся в намёке на улыбку, — Не повторяй. Просто… Подумай. — Пятое: не ебаться... — Энжин закурил, глядя ему прямо в глаза, — Бля, Грис! Как можно не ебаться? Грис отвёл взгляд. Не потому что осуждал, Энжин знал этот взгляд, а потому что вопрос попал куда-то глубже, чем Энжин рассчитывал. Грис смотрел в свою кружку и молчал несколько секунд. Потом вздохнул. — Я не говорил «не ебаться». — Ты сказал «похоть — грех». — Похоть — это когда ты используешь другого человека. Когда тебе всё равно, кто он, что он чувствует, останется ли он с тобой утром. Вот это грех, Энж. А не сам акт. Энжин затянулся и выдохнул дым в потолок. — А если по обоюдному согласию? Без обязательств? Оба знают, на что идут? — Тогда это… — Грис запнулся, подбирая слово, — Печально. — Печально? — Да. Потому что два человека ложатся в постель, получают своё, а на утро расходятся. И ничего не остаётся. Ни тепла. Ни памяти. Ни любви. Только пустота. А мы и так живём в пустоте, Энж. Зачем добавлять ещё? Энжин молчал. Курил. Смотрел на него. Грис не читал нотаций. Он говорил так, будто ему самому было больно от этой мысли. И Энжин вдруг понял: он ведь ни разу не видел, чтобы Грис с кем-то уходил из бара. Ни разу. — Ты бы сам кого-нибудь снял, — сказал он вдруг, — Ну, чисто ради эксперимента. Грис посмотрел на него поверх кружки, как на долбоёба. Долго. Спокойно. — Ты забыл, с кем говоришь? — Да ладно, я ж не предлагаю тебе прям... Ну, бля. Ладно, не снять. Просто познакомиться. — Я не знакомлюсь с людьми вот так, — Грис отставил кружку, — Это... не для меня. — Да это я уже понял. Энжин хмыкнул, прикуривая новую сигарету. — И чё, прям никогда? — Я не говорил «никогда». Я говорил, что не ищу этого специально. Если Бог даст мне человека, с которым я захочу разделить жизнь, это будет по-другому. Не в баре. Не за пять минут. Не потому что «у тебя красивые волосы». — А как? Грис пожал плечами. — Я не знаю. Наверное, я пойму это не по волосам. Энжин затянулся, выпустил дым в сторону и задумался. Грис не осуждал его. Никогда. Даже сейчас, когда Энжин только что на его глазах снял незнакомую женщину и ушёл с ней на полчаса. — Давно у тебя был кто-то? Грис усмехнулся — коротко, невесело. — Ты знаешь ответ. — Пиздец. И как ты живой до сих пор? — Терплю. — Это я заметил. Энжину вдруг стало неловко. Не потому что он считал себя неправым. А потому что Грис — вот он, сидит напротив, со своей верой, со своим Богом, со своим отказом от случайных связей, и он в тысячу раз интереснее любой женщины и любого мужчины в этом баре. — Ладно, — сказал Энжин, — Тогда не подкатывай. Просто сиди и будь красивым. — Я не красивый. — А я говорю, красивый. Смирись. Грис закатил глаза, но уголки губ дрогнули. Энжин затянулся и подумал, что, наверное, ни одна женщина в этом баре не способна «завоевать» такого, как Грис. Потому что Грис — это не крепость, которую надо брать штурмом. Это храм. Со своими правилами, со своим ритмом, со своим Богом внутри. И это не делает Гриса скучным или недоступным. Это делает его настоящим. И Энжин не был уверен, что хоть кто-то из этих женщин имеет туда допуск. Да и сам он, если честно, тоже. Но от мысли, что кто-то другой будет сидеть с Грисом за этим столиком, заставлять его закатывать глаза и улыбаться уголком рта, у Энжина внутри что-то неприятно сворачивалось. Ревность. Блять. Глупая, неуместная ревность к тому, кто тебе даже не принадлежит. И который, вообще-то, блуд не одобряет. Как и содомию. — Ещё по одной? — спросил он, туша сигарету. — Давай. — Только без лекций. — Не могу обещать. — Пиздец. — Ты сам меня позвал. Да. Сам позвал. И позовёт ещё. Снова и снова. Потому что в этом баре, в этом городе, в этом ебучем мире не было никого, с кем Энжину было бы интереснее, чем с Грисом. И никакой блуд, никакие правила съёма, никакие брюнетки со шрамами на предплечье этого не изменят. — Слышь, Грис. — М? — Ты мой любимый напарник. — Я твой единственный постоянный напарник. — Тем более. Грис покачал головой, но улыбнулся. Слишком тепло. Слишком знакомо. И это всё, блять, начинало пугать.