Союзники

Фадиме спустилась к завтраку. Прошлой ночью она легла спать поздно, и сон, как назло, долго не шёл. Клонить начало лишь к рассвету, когда первые лучи затрепетали над горизонтом. Но, несмотря на это, девушка не чувствовала себя разбитой. Она проснулась собранной, с уже привычным чувством тревоги в груди, которые сопроваждали её последние дни. Казалось, это чувство преследовало её даже во сне. Она не помнила точно, что ей снилось. Что-то яркое, обрывистое и кровавое. Словно киноплёнки десятков фильмов ужасов порезали и склеили в случайном порядке. Из кухни доносился шум, свидетельствующий о том, что не все ещё успели позавтракать. Когда Фадиме вошла, то замерла на месте. За их обеденным столом сидела Эсме Фуртуна. Она расположилась по правую руку от её брата — на месте самой Фадиме — напротив Гезепа. Фадиме застыла в дверях и уставилась на неё. — Доброго утра, кызым, — сказал дядя Амирун, который заметил её первым. — Какое же оно доброе, дядя, когда за нашим столом сидит Фуртуна? Адиль бросил на неё предупреждающий взгляд. Фадиме ответила взглядом ещё более предупреждающим. — Ты спустилась завтракать или скандалить? Если первое — проходи к столу. Не стой в дверях. — А если второе? — Тогда всё равно проходи к столу. Акча с утра столько всего приготовила, что чем-нибудь да получится закрыть тебе рот. — О, тебе не закрыть мне рот, Эсме Фуртуна. Не в моём доме уж точно. — Перестаньте препираться. Фадиме, тебе же лучше остановиться и сесть за стол, — Адиль обвёл взглядом еду. — От ваших перепалок в плюсе только Гезеп. Твою долю кайгана он уже приговорил. Адиль кивнул в сторону Гезепа, вид которого даже не намекал на раскаяние. — Но вы поспорьте ещё немного — и он сметёт всё остальное. — Не торопи её, сын дяди. Пусть ругается. Женские ссоры только распаляют мой аппетит. Гезеп потянулся за последней лепёшкой на столе, но не успел донести её до рта. Фадиме вырвала лепёшку из его руки, оставив ему лишь небольшой оборванный кусочек, зажатый между пальцев. — Дожили. Прямо изо рта последний кусок хлеба забирают! — Он последний только потому, что ты уже съел все остальные. — И что? От этого он перестаёт быть последним? Ты стала такой мелочной, Фадиме. Девушка плюхнулась на стул между Гезепом и Амируном. Элени сидела напротив неё и, казалось, даже не заметила произошедшей стычки. Всё её внимание было приковано к телефону. — Что у тебя там? Поинтересовалась Фадиме, намазывая щедрую порцию сливочного масла на лепёшку. — Нико... — задумчиво протянула Элени. — Пытаемся улучшить наше отслеживающее приложение. Фадиме не успела задать вопрос, как брат произнёс: — Шериф знает о жучке, который мы подкинули Гёкхану. Рука Фадиме как раз тянулась к тарелке с сыром, но при этих словах застыла на полпути. Они несколько дней пытались вытянуть из Гёкхана информацию о местонахождении пистолета. Когда поняли, что мужчина не расколется, подбросили ему жучок. Новость о том, что ещё один их план провалился, действовала крайне неаппетитно. — Это... не так уж страшно, правда? — Элени, заметив её напряжение, нервно попыталась подбодрить её. — Мы с Нико почти закончили разработку. Когда всё будет готово, я заражу своим вирусом каждый телефон в Фуртуне. Обещаю. В этот раз они даже не поймут, что мы за ними следим. — Хорошо сказано, девочка! — хлопнув в ладоши, похвалил её Гезеп. — Зарази их. Обрушим эпидемию твоего вируса на их головы. Мужчина толкнул Фадиме плечом, словно приглашая разделить всеобщий восторг. Фадиме улыбнулась Элени. Её ум восхищал. Но ещё больше восхищала абсолютная самоотверженность девушки. Из любого тупика, в котором они оказывались, гениальный мозг Элени пытался найти изобретательный выход. — И сколько времени тебе понадобится, чтобы создать этот вирус? — спросила Эсме. Фадиме кивнула. Она подумала о том же. На лице Элени на мгновение мелькнуло чувство вины, но быстро скрылось за неуверенностью. — Возможно, неделя... Максимум две! Она обвела окружающих уверенным взглядом, но почти сразу опустила глаза к пустой тарелке. — Или две с половиной... Фадиме подавила желание сказать, что у них нет столько времени. Но, видя поникшую Элени, которая, скорее всего, билась над этим вирусом с тех пор, как узнала о провале ловушки с Гёкханом, она протянула раскрытую ладонь через стол. Элени неуверенно вложила свою руку в её, и тогда Фадиме крепко её сжала. — Ты умница, Элени. Они встретились взглядами. Было непонятно, кто из них больше пытался подбодрить другую. — Так как мы поняли, что они обнаружили жучок? — Гёкхан вчера вечером куда-то уезжал, — ответил Адиль. — Вернулся примерно через два часа и сразу пошёл докладывать что-то Шерифу. Он рассказывал это, глядя прямо на Фадиме, и девушка поняла, что остальные уже вкурсе этой этой истории. — Но по данным нашего датчика вчера вечером он всё это время находился возле особняка Фуртуны и никуда не выезжал. — Откуда вы тогда знаете, что он уезжал? Адиль скривился так, словно только что попробовал прокисший куймак. — Исо это видел. Он подумал, что Гёкхан мог поехать за пистолетом, поэтому предупредил нас внимательнее следить за его передвижениями. Фадиме фыркнула и сомкнула зубы на лепёшке. Жевала она так выразительно, словно пыталась проверить каждую мышцу, отвечающую за это действие. Со стороны Гезепа послышалось покашливание. Фадиме посмотрела на него. Он пожал плечами с видом полной незаинтересованности. Она перевела взгляд на Адиля. Тот вдруг обнаружил что-то крайне увлекательное в узоре скатерти. Подозрительно. А вот Эсме смотрела прямо на неё, слегка приподняв бровь. — Чего? — Ничего. — Вы все молчите, но я чувствую за этим молчанием ваши мысли. Очень странные мысли. Поэтому говорите. — Не о чем говорить, кызым. Мы просто... — Ты прав, сын дяди. Истинно не о чем здесь говорить. О чём нам говорить, а, Эсме? — Не о чем, Гезеп. Согласна. Эсме кивнула, но бровь так и не опустила. — И не о ком. — И не о ком! — активно поддержал её Гезеп. — О ком бы нам говорить? Не об Исо же. Хотя... ну вы знаете. Найдутся же люди, которые захотят о нём поговорить. Или с ним. Фадиме бросила на него взгляд такой убийственной злобы, что менее храбрый человек предпочёл бы замолчать. Адиль выглядел так, словно держал оборону в окружении предателей. Что было не так уж далеко от правды. — Особенно по вечерам, заперевшись в своей комнате. — Элени! — воскликнул Адиль, окончательно потрясённый её вступлением во вражеский альянс. — Простите! Прости, Фадиме. Но это немного весело. Она ожидала увидеть на лице девушки хотя бы тень улыбки, но там не было ничего, кроме раздражения. И, возможно, ярости. — Или не весело. В любом случае, нам с Нико пора. Нужно разобраться с этими... как их там... — Вирусами, — подсказал Гезеп. — Да, точно! Ну, приятного аппетита! Протараторила Элени и исчезла из кухни через пару мгновений. — Кызым, прости им их шутки. Что с них взять, а? Адиль попытался прикинуться, что он здесь совершенно ни при чём, состроив самое невинное выражение лица из всех, на которые был способен. Ему не шло. — Тебя, значит, мне прощать не нужно, аби? Ты же им всё рассказал. И ещё непонятно что рассказал! — она грозно посмотрела на Гезепа, потом на Эсме. — Ничего не было, ясно? Как бы брат это ни переврал и как бы ещё больше вы ни переврали это у себя в голове — ничего не было. Я собиралась поговорить с ним по делу. Он не ответил. Всё. Никаких разговоров. Никаких запираний в комнате для разговоров — тем более! Фадиме осознала, что во время этой тирады у нее сбилась дыхание. Она схватила со стола стакан с водой и сделала несколько глотков, успокаиваясь. Потом уверенно поставила стакан на стол. Слишком уверенно. От удара часть воды выплеснулась через край и намочила рукав её свитера. Фадиме не позволила этому недоразумению поколебить свою уверенность и даже не посмотрела на мокрую ткань. — Да и кому он нужен для таких звонков. Она усмехнулась, ища поддержки. Адиль тут же заулыбался и закивал так активно, как не кивала ни одна собачка ни на одной приборной панели в мире. Подлизывается. — А вот это верно ты говоришь, Фадиме. Кому нужен этот несчастный и непутёвый Фортуна? Гезеп отодвинул стул, собираясь ретироваться на этой ноте. Но тут Эсме откинулась на спинку стула и с вызовом переспросила: — Кому нужен Исо? — Да. Непутёвый и несчастный, — повторил Гезеп. — Путного в нём будет побольше, чем во многих Кочари. — Так говоришь, Фуртуна? — переспросил её Адиль. — Так говорю, Кочари. Она слегка наклонилась к нему. — Исо хороший парень. Молодой, да. В силу этого с некоторыми недостатками. Но он добрый. Весёлый, с ним не заскучаешь. Внимательный и заботливый. Каждое слово женщина произносила с расстановкой, чётко, словно вбивала гвозди в доску. — И если Аллах был к человеку милостив и наградил его глазами, то несложно заметить, что он ещё и красив. — Ты что делаешь, а, Эсме? Что за речи такие? Нам ли дело до его красоты? Устроила здесь смотрины! Ты погляди! Жениха нам предлагает, никак иначе! Адиль был глубоко возмущён. И конечно же, его возмущение никак не было связано с тем, что она, глядя ему в глаза, нахваливала другого мужчину — пусть даже собственного племянника — так, как никогда не нахваливала самого Адиля. Эсме считала, что тот факт, что она за всё утро ни разу не сказала ему «Сдохни, Кочари», уже сам по себе является огромным комплиментом. — Я защищаю имя своего племянника от дурных языков, — она абсолютно бессовестно отпила чай и продолжила: — Да и для кого здесь смотрины устраивать? Этот камень уже летел в Фадиме. В этой перепалке, которой так увлеклись Адиль и Эсме, они почти забыли о ней. Если быть честными — они вообще забыли обо всех присутствующих в комнате, что было для них привычным делом. Когда Эсме в шутливом прищуре перевела взгляд на Фадиме, веселье мгновенно исчезло с её лица. Фадиме не улыбалась. На это никто не рассчитывал. Шутки должны были её раззадорить. Разозлить. Подразнить эту упрямицу. Но Фадиме не выглядела взбешённой. Она смотрела прямо на Эсме с холодной серьёзностью. Её пальцы крепко сжимали вилку. Выражение глаз было нечитаемым. А потом произошёл взрыв. Фадиме резко поднялась со своего места. Стул отъехал с неприятным скрипом. Ложка была брошена на тарелку, и металл звонко ударился о стекло. — Кызым? Адиль попытался её остановить, но она его проигнорировала. Всё её внимание было приковано к Эсме. — Правду говоришь, невестка Фуртуна. Фадиме подалась вперёд, опираясь руками о стол. — Добрый и красивый парень. Нужно быть дурой, чтобы такого не взять. А ещё... как там было? Она щёлкнула пальцами. — Да, точно. Заботливый и внимательный. Эсме не отводила взгляда. Она чувствовала, как в воздухе закручивается напряжение, но была готова отвечать за свои слова. Пусть это и было сказано в шутку, она искренне в них верила. Поэтому смотрела на Фадиме с упрямым вызовом, готовясь держать удар. Потому что ей собеседница выглядела как человек, готовый ударить. — И ещё он весёлый. С чувством юмора у него всё прекрасно. Знаешь, какая из его шуток моя самая любимая? Эсме молчала. — О, ты знаешь. Хорошая была шутка. Может ли быть что-то смешнее, чем похитить девушку? Женщина напротив заметно напряглась. Теперь она поняла, к чему всё это время вела Фадиме. Выражение её лица сразу смягчилось. Эсме уже открыла рот, чтобы что-то сказать. Что именно — она и сама не знала. Она почувствовала укол вины. После того похищения произошло столько всего, что временами Эсме казалось, будто это случилось в прошлой жизни. Хотя на самом деле прошло совсем немного времени. И рана в сердце Фадиме всё ещё могла кровоточить. — Нет, не может. Похищение — самая забавная и весёлая вещь, которая со мной случалась. Фадиме видела раскаяние на лице женщины. Ей стоило остановиться. Но она не могла. Слова вырывались быстрее, чем она успевала их осмыслить. — И он был так заботлив, когда засовывал меня в багажник. И так внимателен, когда связывал меня как скотину. И Аллах... Фадиме улыбнулась, и слеза, которой она не собиралась давать волю, скользнула по щеке. Она резко её смахнула. — О Аллах, каким же красивым был твой племянник, когда стоял и смотрел, как его мать режет мне волосы. Она замолчала, не отрывая взгляда от Эсме. Чего она ждала — сама не знала. Извинений? Они ей были не нужны. Раскаяния? Она и так видела его на лице женщины. Наверное, она ждала признания. Признания неправоты. Чтобы Эсме забрала свои слова назад. Чтобы сказала, что он не заслуживает ни одного доброго слова. Ни от неё, ни от кого-либо другого. Что она ошиблась. Что разочарована в нём настолько, что больше никогда не позволит себе им восхищаться. Фадиме хотела, чтобы Эсме озвучила мысли, которые клубились в её собственной голове с того самого дня. Ей нужно было выпустить это разочарование наружу. Но трудно дать волю чувству, существование которого ты сама отказываешься признать. — Прости меня, Фадиме. Я увлеклась и не подумала о твоих чувствах. Мне очень жаль. — Как и мне, сестрёнка, — вмешался Адиль. — Мы больше не будем шутить о тебе и этом Фуртуне. — Да, Фадиме. Если кто-нибудь ещё так пошутит, я надрессирую наших коз так, что они на этом человеке хорон спляшут. Вот будет хорошая шутка. Гезеп, как обычно, попытался весельем разогнать тяжёлую атмосферу. Но Фадиме не ответила. Она не выглядела человеком, который принял извинения. Тогда тишину нарушил Амирун. — Думаю, время завтрака подошло к концу. Мы и так слишком засиделись. Гезеп, нужно идти на встречу с пастухами. Там есть нерешённое дело. — Да, дядя. Дай только переодеться. В горах сегодня ветрено. Гезеп поднялся и вышел из кухни, окинув оставшихся быстрым взглядом, в котором читалось искреннее сочувствие к их судьбе. Амирун помял в руках кепку и посмотрел на Фадиме. — Дочка, ты не окажешь мне услугу? Фадиме вздохнула, прикрывая глаза. Вежливый вопрос этим мягким, старческим голосом, с хрипотцой, всегда её успокаивал. Сбивал всю спесь. Наверное, потому что напоминал ей детство. Потому что он звучал как её детство. — Конечно. Она кивнула, отворачиваясь от Эсме. — Эюпхан неважно себя чувствует. Он должен был разделить с нами завтрак, а потом идти к пастухам, но не смог, — пальцы Амируна слегка дрогнули. Этот жест не укрылся от глаз Фадиме. — Он ещё не до конца восстановился после нападения. Он старается не показывать, но я вижу. В последнее время у него всё чаще возникают головные боли, недомогание. Амирун вздохнул. Потом взял себя в руки и посмотрел на Фадиме. Его глаза были добрыми, полными той отеческой нежности, которую она так любила. Но на дне этих глаз всё ещё плескалось беспокойство и тревога за сына. — Да, я схожу к нему. Возьму с собой Элени. Пусть посмотрит его. — Спасибо, дочка. Амирун открыл рот. Он хотел добавить, что её присутствия для его сына уже будет достаточно, чтобы вылечить его голову. Просто шутка. Но, вспомнив недавнюю обиду, нанесённую ей за этим столом буквально несколько минут назад, счёл её неуместной. Они вышли из кухни вдвоём. Фадиме не посмотрела ни на брата, ни на Эсме. Женщина поникла. — Я не хотела её обидеть. Думала подразнить. Она не оправдывалась. Конечно, нет. Если и был в этом мире человек, перед которым она бы никогда не стала оправдываться, то это был бы Адиль Кочари. Не потому что он для неё ничего не значил. К сожалению, он был для неё настолько многим, что в её сердце всегда жила уверенность — он и так всё понимает. Несмотря на двадцать лет разлуки. В этом была странная ирония. Как может человек, который был с тобой рядом так ничтожно мало времени, изучить твою душу так хорошо? И как люди, живущие бок о бок десятками лет, продолжают видеть в душе друг друга загадки? Адиль Кочари, казалось, разгадал все её тайны ещё до того, как она успела их придумать. И она с ним сделала то же самое. — Она остынет. Мы все перегнули палку с этими шутками. Но у Фадиме нрав вспыхивает так же быстро, как и гаснет. Вот увидишь — к вечеру она уже успокоится и будет… Он хотел взять её за руку. Желание возникло так внезапно, что Адиль едва не дёрнулся. Словно в голову ему попало что-то постороннее. Эсме посмотрела на него, ожидая продолжения. Но Адиль забыл, на чём остановился. — У тебя что-то в голове замкнуло, Кочари? Эсме прекрасно понимала, о чём он думает. Впрочем, её мысли были в том же месте. Он не ответил. Она не переспросила. В образовавшейся тишине и напряжённых взглядах между ними начала закручиваться новая буря. На этот раз — менее разрушительная, но не менее опасная. Их прервал телефонный звонок. Они отпрянули друг от друга. Ни один из них не понял, в какой момент успели так приблизиться. Адиль провёл рукой по лицу, словно стряхивая наваждение, пока Эсме доставала телефон. Он сразу понял, кто звонит, по сжатым губам и напряжённой складке между бровями. — Шериф. Эсме кивнула и ответила. — Да? Она выпрямилась, словно Шериф мог её видеть и ей нужно было продемонстрировать строгость. Он что-то говорил. Адиль не слышал, но по её лицу понимал — новости её не радуют. — Позже. Сейчас я занята. Адиль нетерпеливо начал постукивать по поверхности стола. — Шериф, я занята. Будь добр с первого раза воспринимать то, что я тебе… Она резко замолчала. Видимо, её перебили. Что бы он ни сказал, это мгновенно стерло раздражение с её лица и оставило только злость — холодную, собранную. Адиль едва удержался, чтобы не выхватить телефон. Что этот ублюдок ей сказал? — Ладно. Ладно, Шериф. Но, видит бог, тебе не понравится наша встреча. Она сбросила вызов. Каждое её движение было пропитано гневом. — Ты едешь к нему? Адиль поднялся с намерением её остановить. — Да. — Зачем? — Откуда мне знать? Будто этот безумный отчитывается мне о своих делах. Сказал — нужно поговорить. Она покинула кухню, Адиль последовал за ней. — От чего ты так резко решила поехать? Сначала же отказывала ему. Она накинула кардиган, бросив на него раздражённый взгляд, и начала обуваться. — Он тебе угрожал? Эсме закончила и выпрямилась. Адиль стоял слишком близко — так близко, что она снова ощутила разницу в росте, которую ненавидела. Особенно когда он её бесил. А бесил он её почти всегда. — Разумеется, он угрожал мне, Адиль. Как ещё он может меня заставить? Угрозы с его языка срываются чаще, чем моё имя. — Ты не пойдёшь к нему. Он схватил её за предплечье. Она попыталась вырваться, но безуспешно. — Отвали, Кочари! — Ты не пойдёшь к нему, Эсме! Они оба кипели. И оба были вымотаны. Слишком много ссор для одного утра. — Пойду. И буду ходить столько, сколько он скажет. Пока мы не найдём этот чёртов пистолет. Она резко дёрнула рукой. Если бы он удержал — ей было бы больно, поэтому он отпустил. Но не отступил. Он встал прямо у двери, скрестив руки на груди, принимая позу тыпройдёшьтолькочерезмойтруп. Плохая новость была в том, что Эсме вполне могла это устроить. — Кочари, не ломай мне голову с утра. У меня впереди ещё встреча с этим безумным. Сжалься хоть раз, а? — Я не шучу. Она устало провела ладонью по лицу. — Ладно. Подумай сам: если я не пойду — что дальше? Вечером за тобой придёт полиция и арестует. Я останусь одна. Такой расклад тебя устроит? Одна с сестрой, на милость Шерифа, без твоей защиты. Эсме лукавила. Она не считала себя беззащитной женщиной. Как и Фадиме. Жизнь закалила так, что вряд ли бы нашелся человек, знающий их, который бы отнес этих двоих к категории «женщин в беде». Они не нуждались в защите. Они сами могли защитить и себя и то, что им дорого. Но гнев Адиля нужно было усыпить, поэтому она болтала. — То есть у меня выбор: отдать тебя ему сейчас или вечером? — Я же не навсегда к нему иду. Мы встретимся в особняке, поговорим — и я вернусь. Её вдруг осенило. — Ты можешь поехать со мной. Отвезти и забрать, если хочешь. Подождёшь у особняка, пока я закончу. Адиль немного подумал. Поморщился. Посомневался. — Хорошо. Так и поступим. Но предупреждаю сразу: на разговор не больше двадцати минут. Я засеку. Пройдёт хоть секунда сверху — и я вломлюсь в этот особняк. Терпение Эсме закончилось, но Адиль, потянувшийся за курткой, этот момент упустил. Она со всей силы толкнула его в грудь. Опешивший Кочари потерял равновесие и завалился прямо на полку для обуви. — Дай мне терпения, Аллах! Один мне время засекает на дорогу, второй — на разговоры. Вы кем оба себя возомнили? Адиль растерянно смотрел на неё снизу вверх, не решаясь подняться. Гнев Эсме был одной из немногих вещей, заставлявших его замирать как нашкодившего школьника. — Смотри, Кочари. Вы доведёте меня. Клянусь жизнью, доведёте. Возьму ружьё и пристрелю обоих. Похороним вас в братской абьюзивной могиле. Она пригрозила ему пальцем. Адиль воспринял угрозу на сто процентов серьёзно. Эсме ещё раз выразительно посмотрела на него, прежде чем сжалиться и протянуть руку. Мужчина тут же ухватился за неё. А когда поднялся, не отпустил, рассчитывая, что, пока в этой женщине утихает гнев, она не обратит внимания на их сцепленные руки. Но она обратила. Выдернула ладонь с таким видом, словно он её испачкал. А потом нетерпеливо кивнула на дверь за его спиной. — На выход. Адиль послушно направился к двери, решив, что обязательно выскажет ей всё, что думает о её невыносимом характере. Потом. Когда найдёт и спрячет её ружьё. Когда они спускались по лестнице, он всё-таки подал голос: — Один вопрос можно? — Задавай. Но прежде подумай дважды, не разозлит ли он меня. Адиль действительно подумал дважды. — "Абьюзивный" что такое? Они уже подходили к машине. Эсме попыталась скрыть улыбку, но потерпела поражение. — Спросишь у Элени. Она меня этому слову научила.

***

Что-то шевельнулось в груди Шерифа, когда он понял, что Эсме привёз Кочари. Это что-то шевельнулось снова, когда Эсме не покинула автомобиль сразу. Они разговаривали. Возможно, он её подбадривал. Успокаивал. Хотя, зная характер Адиля, скорее всего, успокоением занималась именно Эсме. Возможно, чтобы усмирить его буйный нрав, она взяла его за руку. Возможно, другой рукой провела по его щеке. Шериф отошёл от окна и опустился на стул у небольшого столика. Картины, которые услужливо рисовало его воображение, не могли его задеть. Ведь это не имело никакого значения. Скоро Адиль Кочари отправится в тюрьму, а Эсме окажется в его руках. Это была уже не мечта и даже не план, реализация которого маячила где-то в далёком будущем. Счёт шёл на дни. А может быть, и на часы. Шериф так долго думал, что ему делать. Больше двадцати лет. Порой ему казалось, что он думал об этом всю свою жизнь. Что первой оформленной мыслью в его детской голове было: «Как мне уничтожить Кочари?» Но это, разумеется, не так. В детстве он любил рисовать и ходить под парсумами в море. Ему нравилось рыбачить. Солнечные лучи путались в светлых волосах его брата, превращая их в подсвеченное золото. На губах замерала взволнованная улыбка. Отец стоял позади и помогал ему удерживать удочку. Они вытащили рыбу. Большую. Вёрткую. И, к позору Шерифа, пугающую. Отец хлопал Мехмеда по плечу с такой гордостью, будто сын выловил голыми руками по меньшей мере акулу. Шериф завидовал. Ему не хотелось уступать брату ни в чём, несмотря на то что он был младше. Он хватался за удочку с волей к победе. К реваншу за отцовское восхищение братом. Потому что тогда ему казалось, будто это соревнование. Когда он был ребёнком, всё казалось соревнованием. Особенно любовь. Шериф не помнил, сколько выходов в море заканчивались неудачей. Сейчас ему казалось — немного. Хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать. Но, возможно, память лгала. Возможно, неудачи преследовали его месяцами, а число сорвавшихся рыб давно перевалило за десятки. Мехмед пытался подсказывать. Шериф слушал. Но вслух показательно отвергал все советы. Мехмед называл его злым ребёнком. Эта фраза вдруг ударила его сквозь время. Он совсем забыл об этом. Сколько ещё вещей он забыл? Таких же маленьких и незначительных. Тех, из которых и состояла вся его маленькая, незначительная детская жизнь. И вот однажды у него получилось. Он почувствовал клёв. Покрепче перехватил удочку. Шире расставил ноги, чтобы стоять увереннее. Как учил его Мехмед. Отец подошёл ближе, собираясь помочь. Шериф резко отверг эту помощь. Он хотел сделать всё сам. Потому что с помощью отца это делал Мехмед. Шериф был лучше. Способнее. Умнее. Поэтому он справится сам. И справился. Шериф не помнил, качнула ли лодку волна или качнуло его самого. Он помнил резкий рывок. Помнил, как палуба ушла из-под ног. Перед глазами мелькнули море, брызги, кусочек голубого неба и край лодки. Он рухнул, больно ударившись локтем. Но тут же вскочил. И увидел рыбу. Огромную. Ему тогда казалось, что она размером с него самого. Блестящая туша билась на палубе. Началась паника. Отец и брат пытались усмирить добычу, пока Шериф сидел в ступоре, ошеломлённый собственным успехом. А когда отцу наконец удалось накинуть на рыбу сеть и обездвижить её — случилось это. Шериф ждал увидеть гордость на лице отца. Ждал, что тот подойдёт к нему так же, как подходил к Мехмеду. Похлопает по плечу. Скажет, что гордится. Сильнее, чем братом. Потому что его рыба была больше. А значит, гордиться им больше было бы справедливо. Возможно, отец действительно сделал бы всё это. За исключением последнего. Но не успел. Потому что Мехмед, ошеломлённый и перевозбуждённый, посмотрел на него. Улыбнулся. И эта улыбка стала крючком, вонзившимся Шерифу в сердце. А потом брат налетел на него с удушающими объятиями. Шериф почувствовал, что поймали в сеть уже его самого. В нём было столько восторга и радости, что эмоции буквально выплёскивались наружу. Он тряс Шерифа так сильно, что того начинало мутить. Тараторил без остановки. Перескакивал с мысли на мысль. Не договаривал предложения. — Злой ребёнок! Ты видел это?! Как ты её вытащил? Как умудрился? Она же тебя больше! Она тебя проглотить могла, злой ребёнок! А ты смог! Шериф не помнил, что говорил отец. Наверняка что-то хорошее. Наверняка хвалил. Наверняка гордился. Но спустя тридцать лет слова отца стёрлись из памяти. Остались только восторженные крики брата. Его улыбка. Сверкающие голубые глаза. Мехмед радовался за него больше его самого. Позже он не дал Шерифу самому нормально рассказать всё матери. Постоянно перебивал его, вклинивался. Потому что, по мнению Мехмеда, Шериф скромничал и рассказывал всё недостаточно ярко, недостаточно впечатляюще, как было на самом деле. Шериф не знал, как описать то чувство, которое брат вселил в его сердце. В нём смешалось многое: любовь, преданность, безоговорочная вера. Это произошло не сразу. Но той улыбкой на лодке Мехмед что-то сдвинул в нём, что-то отыскал в его душе. Какая-то тонкая, хрупкая нить протянулась из одной души в другую. И с каждым годом, с каждым прожитым днём эта нить крепла, превращаясь в натянутый между ними канат. Мехмед не зря получил своё имя. Он завоёвывал всё и всех вокруг. Никто не мог устоять перед его обаянием. Никто не мог устоять, если Мехмед решал его завоевать. И, возможно, Шериф был его первым завоеванием. Воспоминания закружились, как в калейдоскопе. Яркие и обрывочные. Мехмед учит его кататься на велосипеде. Учит неудачно, и Шериф, скатившись с горки, влетает в дерево. Он сбивает в кровь лоб и колени. Мехмед уговаривает его сказать родителям, что тот сам, без присмотра, решил прокатиться. Шериф выторговывает себе в обмен на эту ложь все порции пахлавы, которые причитались Мехмеду до конца месяца. Это был грабёж. Но Мехмед в панике терял всякую сноровку к торгам и согласился. Другое воспоминание. Глубокая ночь. Они тайком выбрались из дома, чтобы поплавать в грозу. Шериф ныряет, задержав дыхание. Поднимает голову — над ним тёмная вода, и вдруг её прорезает вспышка молнии. Он выныривает под раскат грома и смеётся. Мехмед шикнул на него, но сам засмеялся ещё громче. Вообще-то это было опасно. Их могло унести в море. Но тогда они думали о другом. Об этом пьянящем чувстве свободы. Не было ничего в этом мире. Только он с братом, наедине с бескрайним морем и грозой. Годы юности. Шериф оправдал прозвище злого ребёнка. Не проходило и дня, чтобы он не ввязался в драку с кем-нибудь из Кочари. Тогда это было просто делом юношеского принципа. За этим не стояло цели. В этом была лишь чужая история, доставшаяся ему по наследству. Примерно в это время Мехмед встретил Зарифе. И ни одна стычка с Кочари не заставляла Шерифа бояться за жизнь брата сильнее, чем его взаимодействие с этой девушкой. Мехмед был открытым, раскрепощённым и весёлым парнем. Он объявил, что женится на ней, ещё при первой встрече. Она ударила его сумкой так сильно, как не смог бы ударить ни один взрослый мужчина. — Аллах свидетель, это была почти полностью шутка. Но теперь я правда влюбился в эту разбойницу. Он говорил это, пока Шериф помогал ему подняться с земли, на которой Мехмед оказался после того, как Зарифе отправила его в нокаут. И началось то, что Мехмед с гордостью называл «Великим любовным завоеванием». Мало какие войны видели столько изощрённого и жестокого насилия, которому подвергся его брат во время этого завоевания. Но оно завершилось. Победу праздновали под звуки кеменче на их свадьбе. Плечи завоевателя укрывал расшитый узорами зелёный платок. Голову завоёванной — красная фата. С тех пор для Шерифа стало меньше места в жизни брата. Но их связь не ослабла. Времени стало меньше, зато дни разлуки они наверстывали за минуты, словно их никогда и не было. Потом времени стало ещё меньше. Перед глазами всплыл образ больничного коридора. Его брат вышел из дверей к семье. Глаза большие, полные слёз. Губы пытались что-то выговорить, но он заикался. Плечи дрожали. Он кинулся в объятия Шерифа. — Мальчик. Оруч. Мы решили... решили, что Оруч. Шериф трепал его по голове, смеялся и плакал. Оруч был самым послушным и тихим ребёнком из всех, что Шерифу доводилось видеть. Он много спал и мало плакал. Шериф тихо говорил о делах на фабрике, пока брат расхаживал по комнате и убаюкивал сына. Ответы на вопросы о бизнесе Мехмед складывал в стихи и пропевал их как колыбельную. А потом Мехмед впервые убил человека. Выстрелом в голову. Если бы он промедлил ещё несколько секунд, пуля того человека настигла бы Шерифа. С тех пор Мехмед больше никогда не брал Оруча на руки. С тех пор Шериф поклялся, что не позволит брату убивать. Это всегда будет делать он. Потому что кто знает. Может быть, злые дети для того и созданы, чтобы защищать своих добрых братьев. Но Шериф не защитил. Ни от необходимости марать руки. Ни от пули в сердце. Его брат ушёл в один день с их отцом. Под палящим солнцем, судорожно сжимаю руку Шерифа. Они оставили его с женщинами, детьми и неисполненными клятвами. Последующая его жизнь была странной. Годы до тюрьмы ощущались как один длинный, тяжело прожитый день. В этом дне не было места для горя и скорби. В нём были ненависть, злоба и такая неутолимая жажда, что у него и по сей день сводило нутро. В этом дне была Эсме. Как яркий, но короткий луч надежды. Который улыбнулся ему своим сиянием, согрел теплом лицо и скрылся за облаками. В этом дне была кровь Омера Кочари, не утолившая даже крошечной части его жажды. Потому что она неутолима. Потому что огонь в его душе никогда не погаснет, пока по земле свободно ходит хоть один Кочари. Пока они живут, дышат, любят, смеются и не умирают. Двадцать лет он ломал голову. Думал. Ждал. Он мог выйти из тюрьмы и сразу направиться к их особняку. Сначала он убил бы его сестру. Он не знал как. Но планировал сделать это изобретательно. Хотел её сломать, осквернить, сжечь. Чтобы сердце продолжало биться в груди, но от неё самой уже ничего не осталось. Потом он сделал бы то же самое с Эсме. Да, сначала они. Чтобы Адиль видел. Чтобы понимал. Его самого Шериф планировал убить простой пулей. Ведь главная пытка заключалась бы не в боли и не в истязаниях. Но что потом? Кто-то останется. Братья и сёстры, кровные или только по названию. Преданные друзья. Он не успел бы избавиться от всех. Кто-нибудь добрался бы до него раньше и убил. Шериф не боялся смерти. Но он боялся, что не успеет его тело остыть, как особняк Кочари займут новые люди. Помнящие и знающие историю. Они будут пасти своих коз, бегать по горам и убивать чьего-нибудь брата на глазах другого брата. Этого не разорвать. Не изменить. Бесконечный цикл крови и потерь, где все стороны несут поражение. Мужчина не рассматривал мир как решение. Он в него не верил. Шериф верил в существование перемирия. Временного. Пока двум сторонам нужно перевести дыхание и перезарядить оружие. Нет мира, который не закончился бы войной. Так думал его отец. А до него — отец его отца. Но в одном его предки всё же ошибались. Они считали, что если миру не бывать, то единственным решением остаётся война. Шериф верил в это в юности. Верил какое-то время и в тюрьме. Но потом на него снизошло озарение. Нет нужды в уничтожении. История Кочари, как и история Фуртуна, древнее, сильнее и могущественнее, чем Адиль или Шериф. Они убьют друг друга. Их дети будут убивать друг друга. Потом внуки. Но Кочари и Фуртуна останутся. Он не может сломать это. Не может уничтожить. Но может заставить эту силу работать на себя. Поглотить её. Управлять ею. И если у него получится, тогда вся эта ненависть и вся эта вражда потеряют свой смысл. Потому что всё будет принадлежать ему. Шериф вынырнул из своих мыслей медленно, словно поднимался из воды. Посмотрел в окно. Машина стояла на том же месте, но пассажирское сиденье было пустым. Видимо, Эсме уже вошла в дом, а он даже не заметил, как она вышла из машины. Возможно, она постучала в дверь его комнаты. А он не услышал. Раньше он никогда не впадал в такое состояние. Никогда не позволял воспоминаниям утянуть себя настолько глубоко. И он догадывался почему это случилось сегодня. Потому что сегодня был особенный день. Потому что он кое-что узнал. Что-то, что заставило его просидеть здесь добрых двадцать минут, предаваясь воспоминаниям. Причина была проста. Когда он вышел из тюрьмы, всё давалось ему с трудом. Даже обед за столом требовал сосредоточенности. Он сторонился всего. Людей, звуков, взглядов. Даже домашний запах, наполненный уютом и теплом, заставлял его нервничать. Но он старался быть собой. Он был обязан быть собой. Сильным мужчиной. А сильные мужчины способны пережить ужин в кругу семьи, не задыхаясь от паники только потому, что в комнате слишком светло, а за спиной слишком много свободного пространства. Он не мог нормально жевать пищу. Откалывал маленький кусок и просто глотал. Еда царапала горло. Казалось, все это замечали. Но не знали, что сказать. И стоит ли говорить вообще. Тогда, в один из первых дней на свободе, когда очередной кусок еды тяжело прошёл через горло, а рука на колене судорожно сжимала салфетку, он поднял глаза. И увидел его. Такого же, как в тот день на лодке. И в ту грозовую ночь в море. Тот же оттенок волос, отливающий золотом в солнечных лучах. Почувствовав на себе взгляд, он поднял глаза. Те же глаза. Цвета неба, отражённого в морской глади. Он слегка наклонил голову — в жесте, который Шериф выучил ещё в детстве. Улыбка дрогнула на его губах. И старый заржавевший крючок в сердце Шерифа потянулся вперёд. — Всё хорошо, дядя? Шериф моргнул. Все за столом смотрели на него. — Да, Исо. Я задумался, племянник. Исо пожал плечами и продолжил есть. В этом была какая-то злая ирония. Жестокая. Шериф поднялся со стула и подошёл к двери. Судьба послала ему предателя. И наделила его лицом его брата. Злая шутка для злого ребёнка.