Союзники

Встреча проходила в напряженной атмосфере. Сперва Элени восприняла это как вызов. Она считала себя потрясающей рассказчицей и была уверена, что способна разжечь пламя разговора абсолютно в любой компании. Но компания ее первой любви и парня, который ей нравится, оказалась совершенно другим уровнем сложности. Разумеется, Элени не сдавалась. Она вновь и вновь заводила разговор на отвлеченные темы. Рассказывала истории из детства, вспоминала походы в церковь, вовлекала в разговор Мику, пыталась найти аналогии между некоторыми христианскими обрядами и исламскими традициями, постоянно обращаясь к Оручу. В итоге Элени в очередной раз убедилась, что сходств между двумя религиями гораздо больше, чем ей казалось раньше. — Я решила, что тоже буду держать пост в этот Рамадан. Мика удивленно посмотрел на нее. — Зачем? — Мне бы хотелось поддержать людей, с которыми я живу под одной крышей, — немного неуверенно призналась Элени. — Мне хочется разделить с ними... эти чувства. — Она замялась. — Это ведь не считается чем-то греховным? — Поспешно спросила она. Мика был сыном священника и гораздо лучше нее разбирался в религиозных канонах и дозволениях. Самой Элени соблюдение поста в Рамадан не казалось чем-то неугодным Богу, но реакция Мики все же немного насторожила ее. — Нет, все в порядке. Мне просто было интересно, почему ты решила это сделать. — Парень почесал затылок. — Если честно, мне кажется, это даже хорошо. В своем роде духовная практика. Элени удовлетворенно кивнула. Она уже представляла, как вечером расскажет об этом Кочари во время их первого совместного ифтара. Она немного нервничала и всячески пыталась преуменьшить значение этого события. Как сказал Мика — всего лишь духовная практика. Но сердце все равно билось взволнованно, предвкушая предстоящее семейное единение. Она станет его частью. Хотя бы ненадолго. Как будто и она тоже принадлежит этой семье. Подумав о семье, Элени посмотрела на Оруча и словно опомнилась. — А Исо будет держать пост? — Нет. Сейчас для него главное — восстановиться. Соблюдение поста только навредит ему. Аллах никогда не требует от человека причинять вред самому себе. У вас разве не так? Элени кивнула. — Да. У нас тоже есть случаи, когда человек освобождается от поста. По состоянию здоровья в том числе. На самом деле у нас довольно много общего, — задумчиво произнесла она. — Чем больше времени я провожу здесь, тем больше таких пересечений замечаю. Мика сразу оживился. — Я думаю, мы не просто во многом похожи. Мне кажется, мы пересекаемся практически во всем. Уверен, что на любой христианский канон, который мы сейчас назовем, Оруч сможет привести очень близкий аналог из ислама. Элени незаметно взглянула на телефон. Она посвятила Хиджран в сговор с Исо, и та должна была держать ее в курсе происходящего. Последнее сообщение пришло полчаса назад. «Зарифе и Ширин пришли без Шерифа». Девушка нетерпеливо постукивала ногой. Прошло уже слишком много времени. Скоро Оруч начнет переживать за брата, а Шериф еще даже не приехал. И одному Богу известно, сколько потом продлится их разговор. Когда Элени убрала телефон, то вдруг поняла, что за столом повисла тишина. Оруч с интересом рассматривал что-то за окном, возле которого они сидели. Мика со скучающим видом крошил ложкой кусок заказанного к чаю кекса. Они были просто невыносимы. Стоило ей отвлечься буквально на секунду, как эти двое даже не попытались поддержать разговор друг с другом. Элени выразительно прочистила горло. — Так... На чем мы остановились? Ах да. Сходство религий. Оба мужчины синхронно кивнули. — Я не совсем согласен с тем, что мы во всем похожи, — спокойно сказал Оруч. — Многие традиции действительно выглядят одинаково, но, как говорится, дьявол кроется в деталях. — В Библии такой фразы нет, — заметил Мика. Оруч раздраженно закатил глаза. — Под «вами» я имел в виду европейцев, а не христиан. — Тогда выражайся точнее. Мы вообще-то о религии говорили, а не о европейцах. — Терпения мне... — Итак! — громко перебила их Элени. — Дьявол кроется в деталях. Продолжай, Оруч. Она строго посмотрела на обоих, молча призывая их к порядку. — Спасибо, Элени, — с легкой улыбкой сказал Оруч. — Я хотел сказать, что если копнуть глубже, то смысл похожих обрядов часто оказывается совершенно разным. Например, пост. Исполнение внешне похоже, но цели разные. Мика уже открыл рот, чтобы возразить, но телефон Элени коротко завибрировал. Она быстро посмотрела на экран. «Шериф пришел». Элени одновременно почувствовала облегчение и тревогу. Теперь обратной дороги не было. Зато появился отсчет. Ей больше не нужно было ждать его приезда. Оставалось ждать только одного — когда Шериф Фуртуна уйдет. Эта короткая заминка дорого ей обошлась. За ту минуту, что она отвлеклась, между мужчинами уже успел разгореться спор о преимуществах и недостатках разных подходов к посту. Элени много обсуждала религию с Оручем, и он никогда не спорил с ней в таком тоне. Наоборот. Он был терпелив, внимателен и старался максимально подробно объяснять детали. Но стоило тем же вопросам коснуться Мики, как Оруч становился абсолютно непримиримым. Элени очень хотелось верить, что дело вовсе не в том, что Оруч не воспринимает ее как достойного оппонента. Скорее причина была в том, что он в принципе ни в чем не соглашался с Микой. Будто это было его жизненным принципом. — Я стараюсь концентрироваться на хорошем в обеих конфессиях, — вновь вмешалась Элени, повысив голос ровно настолько, чтобы ее услышали только сидящие за столом. — Например, в католицизме мне очень нравятся воскресные мессы. Я знаю, что в исламе тоже есть общее богослужение по пятницам, но, судя по вашим рассказам, атмосфера там совершенно другая. — Она улыбнулась. — А вот пост в исламе кажется мне гораздо... более объединяющим. У нас нет ничего похожего на сухур и ифтар, когда вся семья собирается за одним столом и вместе разделяет этот день. Оруч невольно улыбнулся. Он не мог не сопоставить две традиции, которые выделила Элени. Воскресная месса. Пост в Рамадан. Разные обряды. Разные цели. Разная периодичность. Но одна общая черта. Семейность. Сердце болезненно сжалось. Все, что окружало эту девушку, буквально кричало о ее одиночестве. Замечала ли она это сама? Было ли ей больно каждый раз, когда она снова и снова тянулась к чужому семейному теплу? И каким же подонком нужно быть, чтобы, понимая все это и продолжать ей лгать? — Оруч? Он растерянно моргнул. Кажется, она что-то спросила. — Прости. Я задумался. — Ничего. — Она улыбнулась той самой теплой улыбкой, которой будто пыталась поддержать каждого человека рядом с собой. — Я сказала, что немного волнуюсь перед своим первым ифтаром. Она наклонила голову. — Ты помнишь свой первый ифтар? Она ожидала от него поддержки. Потому что Оруч всегда так делал. Стоило ей хоть в чем-то почувствовать неуверенность, как он тут же бросал все силы и аргументы, чтобы подбодрить ее. Она ждала знакомой улыбки, которую он неизменно дарил ей в такие моменты, прежде чем заговорить. Но Оруч не улыбнулся и не заговорил. Он опустил взгляд в стакан с чаем, стоявший перед ним, и задумался. Элени почувствовала неловкость из-за повисшей паузы. — Вряд ли я могу что-то испортить, да? — она нервно рассмеялась. — По сути, это ведь обычный ужин. Ничего особенного. Просто все голодные, вот и все? Она посмотрела на Мику, словно тот обладал богатым опытом участия в ифтарах. — Ты ничего не испортишь, не волнуйся, — наконец сказал Оруч, продолжая смотреть на свое отражение в черном чае. — Думаю... тебе понравится. На этом разговор окончательно перестал клеиться. Оруч словно выпал из него. Элени пыталась разговорить его всеми возможными способами. В какой-то момент она даже прибегла к запрещенному приему и заговорила с Микой о том, почему врачи, которые ставят капельницы пациентам, способным самостоятельно пить, — медицинские консерваторы, а не современные специалисты. Обычно Оруч, убежденный, что на инфузионной терапии пациенты восстанавливаются быстрее, тут же вступал с ней в спор. Но сегодня — ничего. Мика, казалось, молчание Оруча совершенно не смущало. Возможно, даже наоборот. Наконец-то ему стало комфортно, и он легко поддерживал разговор с Элени. Но проблема была в том, что сама Элени постепенно переставала быть такой активной. Во-первых, угрюмое молчание Оруча могло закончиться тем, что он в любую минуту встанет и уйдет. Сообщения от Хиджран по-прежнему не было, а значит, она не могла этого допустить. Во-вторых, более личная причина, в которой она сама себе не до конца признавалась. Она переживала за него. Что она такого сказала? Почему он вдруг так поник? Элени украдкой кусала губу, все чаще поглядывая на него. В итоге Мика не выдержал. Вернее, не выдержал того, что Элени была гораздо больше увлечена молчанием Оруча, чем разговором с ним, Микой. Сославшись на дела, он попросил счет. И когда Оруч потянулся за бумажником, Элени всю передернуло. В мыслях она тут же окрестила Мику предателем. Пусть он и не знал о ее плане задержать Оруча. Как назло, официанты работали удивительно быстро. Через пару минут счет уже лежал на столе. Элени даже понадеялась, что между мужчинами возникнет спор о том, кто будет платить. Это выиграло бы хоть немного времени. Но Оруч, несмотря на свою задумчивость, с поразительной ловкостью перехватил терминал буквально из-под носа Мики и приложил к нему карту. Они вышли из кофейни. Элени на прощание обняла Мику, после чего они разошлись в разные стороны. До клиники было не больше пятнадцати минут пешком. Пятнадцать минут. Ровно столько оставалось у Элени, чтобы устроить хотя бы небольшой локальный апокалипсис и заставить Оруча Фуртуну забыть о брате. Она проверила телефон и едва не простонала от разочарования. Новых сообщений от Хиджран не было. Исо там что, чайную церемонию устроил со своим дядей? Оруч шел быстро. Или ей так только казалось из-за тревоги. Не подумав, Элени вдруг взяла его под руку. Оруч остановился и вопросительно посмотрел на нее. — Я устала. Это было первое, что пришло ей в голову. И что с того, что ты устала? Поэтому решила повиснуть на нем, как коала на дереве? Но Оруч не стал задавать лишних вопросов. Лишь продолжил идти уже заметно медленнее, подстраиваясь под ее шаг. Этого все равно было недостаточно. Элени торопливо осматривалась по сторонам в поисках хоть какой-нибудь идеи. К счастью, долго искать не пришлось. В нескольких метрах от них стоял мужчина, продававший жареные каштаны. — Не хочешь попробовать? — спросила она, кивнув в его сторону. — Не особо, — машинально ответил Оруч, все еще находясь в своих мыслях. — Потом словно опомнился. — А ты? — Да. Я давно хотела их попробовать. Ложь. Элени уже пробовала каштаны и они ей совершенно не понравились. Она ими не плевалась только лишь из уважения к Хиджран, которая с большим удовольствием ела их рядом. Но делать было нечего, время само себя не потянет. Поэтому Элени была готова принести себя в жертву. Оруч свернул к тележке. С каждым шагом желудок протестующе сжимался все сильнее. Он сделал заказ и предложил поесть уже в клинике. Элени решительно отказалась. — Половина удовольствия от жареных каштанов — есть их на улице, согревая руки. Эта фраза принадлежала Хиджран. Элени без малейших угрызений совести украла ее. Оруч согласился. Хотя по его лицу она видела — он начинает нервничать из-за того, что оставляет Исо одного все дольше и дольше. Он протянул ей бумажный кулек. В лицо ударил запах жареных каштанов: дым, сладость, и что-то похожее на свежий хлеб. По мнению Элени, пахло гораздо приятнее, чем было на вкус. Оруч нашел место, где можно было присесть — в нескольких десятках метров располагалась небольшая набережная. Из-за холодной погоды и позднего времени там почти никого не было. Все скамейки пустовали. Они выбрали ту, что стояла посередине. Элени достала первый каштан и расколола горячую скорлупу ногтями. Посмотрела на желтоватую мякоть, напоминавшую картофель. Исо будет должен ей обед за каждый съеденный каштан. Она вдохнула запах мякоти и передумала. Три обеда за каждый каштан. Она съела первый с выражением истинно христианского смирения. Еще не успев прожевать, почувствовала на себе взгляд Оруча. Он смотрел на нее с едва заметной улыбкой. — Не нравится? — Это... — Элени задумчиво пожевала, проглотила, старательно не морщась. — Интересно. — Не ешь, если не понравилось. — Я не сказала, что мне не понравилось. Я сказала, что это интересно. Оруч посмотрел на нее с откровенным скепсисом, но спорить не стал. Он снова отвернулся к морю. Сегодня оно было темным и неспокойным. И сам Оруч оставался таким же. Элени снова задумалась. Все началось после ее вопроса о первом ифтаре. Неужели он действительно был против того, чтобы она участвовала? Нет. Это было совсем не похоже на него. Если бы ему что-то не нравилось, он бы сказал прямо. Но вдруг всё же именно так и было? Она решила перестать мучить себя догадками. — Ты не поддерживаешь мою идею с постом? Оруч отвернулся от моря и удивленно посмотрел на нее. — Нет. С чего ты это взяла? — По твоей реакции. — Она пожала плечами. — Когда я заговорила о первом ифтаре, ты сразу помрачнел. И с тех пор будто постоянно о чем-то думаешь. Он поджал губы и вновь отвел взгляд. — Дело не в тебе, Элени. Не переживай и не забивай себе этим голову. Твоя идея... она прекрасна. — Он произнес это с какой-то грустной искренностью. — Я уверен, тебе очень понравится. Элени молча протолкнула в себя еще один каштан. Оруч явно не собирался продолжать. Он сказал ровно столько, чтобы успокоить ее, но недостаточно, чтобы объяснить, что происходит. Граница. Уже привычная и ощутимая почти физически. Элени не хотела его расспрашивать, но сегодняшний разговор с Исо заставил ее колебаться. В конце концов она не выдержала. — Если причина не во мне... то в чем? В этот раз Оруч не повернулся. Элени ожидала, что он проигнорирует вопрос, уйдет от ответа или долго, многозначительно промолчит, прежде чем что-то сказать. Но Оруч ответил почти сразу. Словно ждал, что она спросит. Словно сам хотел поделиться. — Ты хорошо знала своего приемного отца? Вопрос оказался неожиданным. Элени растерялась, прежде чем ответить. — Наверное... настолько, насколько он позволял мне себя узнать. Он был гораздо... мягче моей матери. Несколько раз водил меня к морю. Просто так. Погулять. Только произнеся это вслух, она поняла, насколько странно это звучит. Просто погулять. Как будто это было чем-то необычным или особенным. — Когда мамы не было дома, он разрешал мне смотреть мультфильмы. Делал тайники с конфетами, чтобы я могла съесть что-нибудь сладкое, если останусь одна и мне станет грустно. Мама все равно их находила и ругала его, а он начинал придумывать какие-то научные факты о положительном влиянии сахара на работу мозга. Элени грустно улыбнулась. Она вспомнила, как мать отчитывала отца прямо при ней, а он с виноватым видом терпеливо ждал, пока Милена отвернется, чтобы быстро подмигнуть дочери. — Он заботился обо мне. Да. Это было лучшим определением их отношений. Забота. Он приносил в ее жизнь маленькие детские радости и заставлял улыбаться. Наверное, ему было ее жаль. Но он никогда не вставал между Миленой, ее методами воспитания и самой Элени. Когда она плакала от усталости или обиды, он приносил конфеты, рассказывал смешные истории, пытался отвлечь. Но никогда не пытался бороться с причиной ее слез. Она не чувствовала в нем защиты. И самое главное не чувствовала в нем любви. — В детстве мне казалось, что я хорошо знал своего отца, — начал Оруч. Его спокойный голос почти сливался с шумом моря, но каждое слово звучало отчетливо. — Мне было шесть, когда его убили. Элени затаила дыхание. Иногда она забывала, насколько кровавым было прошлое людей, которые ее окружали. Что в семьях Фуртуна и Кочари люди редко умирали от старости, сердечных приступов или аварий. Чаще всего их убивали другие люди. — Тогда мне казалось, что шести лет вполне достаточно, чтобы понять, каким человеком был мой отец. — Он спрятал руки в карманы, но перед этим Элени заметила, как они начали дрожать. — Я люблю уходить в море один. Там мне кажется, будто всего остального мира не существует. Ни людей. Ни проблем. Первый раз меня вывез в море отец. Иногда с нами были мама или мой дядя. Иногда мы выбирались всей семьей. Но чаще — только вдвоем. — На его лице появилась едва заметная улыбка. — Он называл это "отцовским временем". Говорил маме, что учит меня быть мужчиной Фуртуна. — Оруч тихо усмехнулся. — На самом деле он ничему меня не учил. Мы просто отплывали подальше от берега и рыбачили. Я мог спросить его о чем угодно и он отвечал. На все мои бесконечные вопросы. Ни разу не сказал, что устал или что то в этом роде. Кроме моря были и другие вещи. Он не помогал мне делать уроки — говорил, что всегда был отстающим в классе. Но разрешал сидеть у него на коленях, пока я учился писать, а он читал какие-то рабочие отчеты. Он учил меня играть в футбол. Во время сильной грозы заглядывал ко мне в комнату и спрашивал, не страшно ли мне. Он очень много работал, но в мой день рождения всегда проводил со мной весь день: с того момента, как я открывал глаза и до того, как засыпал вечером от усталости. Воспоминания воскресали перед его глазами. Отец садит его к себе на колени и разрешает крутить руль машины. Отец улыбается ему за обеденным столом, заметив, как Оруч незаметно стащил уже пятое печенье. Мать задремавшая на отцовском плече в гостиной, он перебирает её волосы что то напевая, а заметив Оруча, прикладывает палец к губам и подзывает к себе. Оруч подходит на цыпочках, забирается на диван и прижимается к его боку. Закрывает глаза, чувствуя теплую руку отца, обнимающую его и слыша его хриплый напивающий голос. — В детстве мне этого было достаточно. Эти воспоминания и были для меня ответом на вопрос, каким человеком был мой отец. Добрым. Любящим. Заботливым. — Он горько усмехнулся. — В моих глазах он был святым. Пока я не вырос. Мне перестало хватать знания о том, каким он был, мне захотелось понять, что он думал. О мире. О нашей семье. Обо мне. Осознание того, что я никогда не смогу его об этом спросить... причиняло боль. Поэтому я начал искать ответы сам. Пытался складывать воспоминания вместе, сопоставлять их, искать закономерности и делать выводы. Надеялся открыть что-то новое. Что-то неочевидное. Пакет каштанов согревал руки Элени и несмотря на то, что ветер усилился, ей было совсем не холодно. Она слушала, боясь пропустить хоть слово. — Первое открытие я сделал совершенно случайно, во время своего первого ифтара. — Оруч нервно вытащил руки из карманов и сцепил их на коленях. Он заметно сгорбился. — Мой отец не верил в Бога. Волны с грохотом ударились о берег. Брызги соленой воды разлетелись по камням. — Ох... Это было все, что смогла выдавить Элени. Она совершенно не ожидала такого признания и не знала, как на него реагировать. — Никто никогда не говорил мне этого прямо. Я просто... сопоставил факты. Во время своего первого ифтара я думал, как сильно хотел бы, чтобы отец сидел рядом с нами. И тогда начал вспоминать все Рамаданы, пока он был жив. Отец никогда не ходил в мечеть. В Рамадан меня туда водил дядя, а в остальные дни, когда семья собиралась на молитву, отец оставался дома со мной. Потом я понял, что вообще не могу вспомнить его молящимся. Еще он курил. Не при мне. Но я всегда чувствовал запах табака на его одежде. Я не понимал как мой идеальный, безупречный отец мог оказаться неверующим? Оруч помнил, как сначала его пугало это открытие, но в тот же момент, он ощущал странную радость в том, что сделал его. Словно он смог дотянуться до него сквозь время и смерть. Словно если он еще хорошо подумает и повспоминает, он узнает о нём еще больше. Настолько много и настолько хорошо, что живой Мехмет Фуртуна ему даже не понадобится, чтобы отвечать на вопросы. Оруч итак будет знать все ответы. — Ты... боишься за его душу? Оруч тихо рассмеялся. — О да. Я думаю, нам всем стоит за нее бояться. — В его голосе впервые прозвучала неприкрытая злость. — Потому что это воспоминание потянуло за собой другие. Я начал копать глубже. Начал спрашивать себя: "А что я вообще знаю о своем отце?" Не как о папе, а как о человеке. Что он делал все то время, когда не был рядом со мной? Он ведь был главой Фуртуна, а значит делал очень многое. — Элени заметила, как его нога начала нервно постукивать по каменной мостовой. — Например, мой дед годами удерживал мир с Кочари и именно мой отец этот мир разрушил. Он убил отца Гезепа и Ильве. Ты знала? Он резко повернулся к ней. Словно бросил обвинение. — Нет... нет, я не знала... Элени была ошеломлена. Она знала, что близнецы росли сиротами, но ей никогда не приходило в голову, что сиротами их сделал именно Фуртуна. Отец Оруча и Исо. — Да. Он убил его. Сделал Гезепа и Ильве сиротами. И этим убийством снова развязал войну между нашими семьями. — Нога начала отбивать ритм еще быстрее. — Кочари получили право на кровную месть и убили моего деда прямо на пороге нашего дома. После этого отец стал главой семьи и вместе с этим получил право на ту же самую кровную месть. Мне тогда едва исполнился год. — Элени осторожно положила ладонь ему на плечо. Она чувствовала, как с каждым словом он становится все напряженнее. — У него был выбор, Элени. Как и у каждого главы нашего дома. У него были жена, сын и выбор. Он не мог не понимать, что, если снова нажмет на курок, то тем самым вложит пистолет в руки собственного ребенка. Втянет меня во все это. Он не мог этого не понимать. А раз понимал, но все равно сделал, значит, был таким же порождением ада, как и все остальные. Он дрожал от ярости под ее рукой. Элени придвинулась ближе. Осторожно прислонилась лбом к его плечу, словно пыталась вытянуть из него всю эту злость. — Мой отец был убийцей. Он предпочел войну миру. Кровную месть — своим сыновьям. А когда попытался убить Омера Кочари — погиб сам. Оставив жену вдовой, а сыновей — сиротами, на попечении своего сумасшедшего брата. Оруч резко поднялся. В два быстрых шага дошел до ограждения набережной и вцепился обеими руками в холодный металл. Опустил голову. Тяжело задышал через нос. Элени осталась сидеть на месте. Чуть наклонившись туда, где еще мгновение назад чувствовала его тепло. Она ждала, предоставляя ему время. Оручу понадобилось несколько минут. Когда он вернулся к ней, его лицо было усталым и измученным. Он казался ей старше. — Когда я это понял, часть моих детских воспоминаний, которые я игнорировал из-за того, что они не вписывались в его идеальный образ, начала приобретать смысл. Как-то мы попали в аварию. Я, мама и Исо. После этого у Исо начались приступы паники. — Оруч судорожно провёл рукой по волосам. — Отец приехал на место аварии. Вокруг уже были люди из Фуртуны, среди них — человек, который отвечал за нашу охрану. Когда… когда Исо смогли успокоить, отец накинулся на этого человека. Прошло больше двадцати лет с того дня, Элени, а я больше никогда не видел, чтобы кого-то так били. Мама закрыла Исо собой, чтобы он этого не видел — он был ещё слишком мал. Я тоже был ребёнком, но мне лицо никто не закрыл. И поэтому я видел. Это была какая-то чудовищная, звериная жестокость. Тогда я этого не понимал, но, скорее всего, отец в тот день забил его насмерть. Он бил его пока его не стало … — Оруч почувствовал как Элени напряглась рядом с ним и оборвал себя. – В общем, он бил его. — Он тяжело выдохнул. — А потом потащил меня на стрельбище. Я не хотел. Мне было страшно, я упирался, но ему было всё равно. Он затолкал меня в машину и повёз учить стрелять. Мне было шесть. А он кричал на меня, тряс меня, заставлял правильно держать оружие. Что за отец вкладывает оружие в руку собственному сыну, Элени? У неё не было ответа. — Сегодня, зная всё это, я понимаю, кем был Мехмет Фуртуна. Он был жестоким. Кровожадным. Зацикленным на вражде. Ненавидящим Кочари сильнее, чем любящим собственную семью. — Оруч тяжело выдохнул. — Мой первый ифтар теперь ассоциируется у меня именно с этим. С моим первым осознанием того, что человек, которого я боготворил, оказался чудовищем. Его монолог подошёл к концу. Он ощущал себя спущенным воздушным шаром — пустым и бессмысленным. — Оруч… — осторожно начала Элени. — Кем бы ни был твой отец, это не значит, что ты… — Значит. — резко перебил её он. — Значит, Элени. Я такой же. Потому что не бывает таких совпадений. Не может быть целых поколений выродков в одной семье, а я вдруг оказался исключением. — Оруч… — Думаю, каждый из них так думал. Думаю, даже мой дядя так думает. Они не считают свои поступки злом. Они назовут это необходимостью, справедливостью, защитой или ещё каким-нибудь дерьмом, лишь бы оправдаться. Но зло есть зло. И я — его часть. Часть, которая считала себя особенной. Которая думала, что сможет вырваться из этого. Стать врачом и жить так, будто каждая капля её крови не принадлежит убийцам. Но это был лишь временный побег. В конце концов моя фамилия догнала меня и теперь я понимаю, что всегда был частью этого. Просто обстоятельства и время позволили мне немного помечтать. — Оруч, — уже настойчивее сказала Элени. — Ты и Исо… — Исо похитил девушку, которая ему нравится, и позволил моей матери отрезать ей волосы. Ты знаешь, что моя мать сказала Адилю Кочари, когда вручила ему эти волосы? — Элени напряглась. Она знала. — Она сказала, что если Адиль не поторопится и не вернёт нам нашу землю, то будет получать свою сестру по частям. — Оруч повернулся к ней. — Как думаешь, Элени, на каком этапе мой брат вмешался бы? Позволил бы он отрезать ей палец? Или два? Это ведь ещё не слишком критично. Или дождался бы, пока мать отрежет ей руку? Или ногу? Может быть, он сам держал бы её, пока наши люди это делали. А может, сделал бы это своими руками. Когда бы он вмешался, Элени? И вмешался бы вообще? Я думаю… может быть, только когда очередь дошла бы до головы… — Прекрати, Оруч! — закричала Элени, закрывая уши. Она смотрела на него с гневом. — Ты правда в это веришь? Веришь, что твой брат способен на такое? Что он такое чудовище? Оруч растерянно смотрел в её глаза, полные испуга, слёз и злости. — Элени… — Нет! Ответь мне сейчас же! Ты веришь, что Исо допустил бы такое? — Оруч отвернулся и закрыл лицо руками. — Немедленно отвечай мне, Оруч Фуртуна! — Она сильно толкнула его в плечо. — Он не убрал рук от лица. — Не смей игнорировать меня! Ты вылил всю эту грязь на меня и на своего брата, а теперь сбегаешь? Ещё один отчаянный толчок. — Я не знаю, — глухо проговорил он в ладони. — Нет! Такой ответ я не принимаю! — Она вцепилась в его руки. — Посмотри мне в глаза и скажи, что твой брат способен на всё то, что ты сейчас описал. Скажи мне это, Оруч! Она приложила все силы, чтобы оторвать его ладони от лица и в конце концов он сдался. Поднял голову. Лицо Оруча было мокрым от слёз. — Я не знаю, Элени. Я... я... я... — Он смотрел на неё с отчаянием. — Я не хочу в это верить. Но я не понимаю, как такое вообще возможно. Как хоть кто-то из нас мог получиться нормальным в этой семье? Как я могу не допускать таких мыслей, если мой собственный отец был таким? — Его лицо исказила гримаса боли. — Если я сам такой? Я ведь верил в себя. Говорил, что никогда... никогда не стану таким, как моя семья. Что лучше умру. Его голова опустилась и рыдания сильнее затрясли плечи. Это вывело Элени из оцепенения. Не раздумывая ни секунды, она бросилась к нему и крепко обняла. Позволила ему обнять себя в ответ. Позволила спрятать лицо у неё в волосах. — Но я стал... Я стал. Я стал. Я стал... Я предал женщину, которая пыталась заменить мне мать. Я обманул тебя. Моя семья принесла вас обеих в жертву, и я в этом участвую. Я лгу тебе каждый день. Каждый день лишаю тебя того, в чём ты нуждаешься больше всего на свете. И несмотря на это я считаю, что люблю тебя. — Я постараюсь закончить это. Постараюсь избавиться от своего дяди. — Он крепче сжал её в объятиях, словно давал клятву. — И я всё закончу. Я никогда, клянусь, никогда не заведу детей. Никогда не приведу их в этот мир, чтобы потом прикрыться обстоятельствами и вложить им в руки пистолет. Я не позволю больше ни одному ребёнку пройти через это. Я никогда...я никогда...никогда... Элени гладила его по спине. По её лицу тихо текли слёзы. Перед ними продолжало беспокоиться море, своим шумом заглушая рыдания и звук нового сообщения от Хиджран.

***

Превозмогая боль во всём теле, Исо приподнялся на локте здоровой руки. — Эсме, всё хорошо, не волнуйся. Опусти ружьё. Он увидел, как от звука его голоса женщина только сильнее напряглась. Шериф вскинул руку в его сторону, призывая к молчанию. Исо было плевать на его указания. Ему нужно было успокоить Эсме. — Я сам позвал дядю. Нам нужно было поговорить. — Где Оруч? — Эсме, немедленно убери оружие. — Эсме, я умоляю тебя... Голоса Зарифе и Ширин доносились из-за её спины. Эсме увереннее перехватила ружьё. — Если вы сделаете в мою сторону ещё хоть шаг — будете собирать его мозги по всей палате. Ширин испуганно застонала. — Я спросила: где Оруч? — Он скоро вернётся, — поспешил ответить Исо. — Пожалуйста, Эсме. Опусти ружьё. Всё хорошо. — Как он позволил? Каждый её вопрос звучал отрывисто, словно она выпускала им пулю. — Брат не знает. Невестка, послушай... Исо заметил, как рука Гекхана, сжимавшая пистолет, едва заметно повернулась. Он целился ей в плечо. Паника затопила его. Если он выстрелит... Если она пострадает из-за него... Исо изо всех сил сжал зубы и одним рывком поднялся. Теперь он сидел на кровати. В глазах потемнело. Голова тут же закружилась, а вместе с головокружением подкатила тошнота. Боль была почти такой же, какой он запомнил её перед тем, как потерял сознание на складе. — Гёкхан! — Его голос звучал чужим. Сдавленным и сломанным. Но он продолжал говорить, выплёвывая каждое слово через боль. — Клянусь... если ты... выстрелишь в неё... я убью... тебя. Гекхан бросил на него быстрый взгляд, но пистолет не опустил. Эсме тоже посмотрела на него. Гнев в её глазах сменился беспокойством. Исо чувствовал себя так, будто снова умирает. Он не хотел думать, насколько хуже стал выглядеть после этого рывка. Сейчас было не до этого. Нужно было заставить Гёкхана опустить этот чёртов пистолет. — Послушай моего племянника, Гёкхан, — спокойно произнёс Шериф. Не сводя глаз с Эсме, он протянул руку к оружию Гёкхана и медленно направил его вниз. — Господин Шериф... — Это моя жена. Есть у неё такая дурная привычка наставлять на людей ружьё. Ничего с этим не поделаешь. Когда Исо увидел, как Гёкхан медленно убирает оружие за пояс, он почувствовал, что его начинает шатать. От облегчения и от боли. Он зажмурился и попытался осторожно лечь обратно. Но тело отказывалось ему подчиняться. Его словно сковало болью. Это конец. Сейчас разойдутся швы, откроется какое-нибудь кровотечение и Оруч его убьёт. Он закрыл глаза. Нужно было взять себя в руки и заставить тело лечь. Заставить его подчиниться. Эсме всё ещё смотрела на него. На то, как с каждой секундой его лицо всё сильнее перекашивает боль. Как он делает короткие частые вдохи. Как его начинает трясти. Она отошла от двери и сделала несколько шагов ближе к нему. — Убирайся отсюда. Сейчас же. Шериф не двинулся с места. Её слова заставили его только шире улыбнуться. — Эсме, мы не виделись несколько дней. Разве ты совсем не соскучилась по мне? — Клянусь, ты испытываешь моё терпение. — Она на мгновение прикрыла глаза, после чего громко произнесла: — Ширин Фуртуна! Забери своего сына, пока я его не пристрелила. Лицо Шерифа опасно дёрнулось. Ему не понравилось, что она позвала мать, словно собираясь пристыдить его, как школьника. Эсме нравилось, что ему это не нравилось. Ширин, неожиданно резво для своего возраста и больных ног, вошла в палату. — Сынок, пойдём отсюда. Пойдём. Она подошла к нему, мягко обхватила за запястье и потянула к выходу. Шериф всё ещё не шевелился. Он перевёл взгляд с Эсме на мать, затем снова посмотрел на Исо. — Исо, мальчик мой... Эсме заскрежетала зубами. Он смотрел на него. Говорил с ним. Произносил его имя. Ей хотелось затолкать это обращение обратно ему в глотку. — Как видишь, моя жена сегодня особенно не в настроении. Боюсь, нам не удастся нормально попрощаться. Исо поднял на него измученные глаза. На висках выступил пот. Он тяжело и рвано дышал. Если бы все в комнате замолчали, они услышали бы тихие хрипы, вырывающиеся из его горла на каждом выдохе. — К счастью, мы обсудили всё, что хотели. Или, может быть, у тебя есть ещё что-нибудь, что ты хотел бы сказать? Исо вдруг понял страшное. Ему нужно было ответить. Разомкнуть губы и сказать хоть что-нибудь. Или хотя бы покачать головой. Второе казалось более выполнимым. Он очень медленно повернул голову влево. Замер. Потом так же медленно повернул её вправо. — Хорошо. Тогда до встречи, племянник. — Он говорил с Исо, но смотрел на Эсме. — И обязательно верни себе телефон. Я и Гёкхан будем тебе писать. — Ты явно ищешь своей смерти, Шериф, — предупредила Эсме. — Я ли? Шериф слегка склонил голову набок. Перевёл взгляд на ружьё. Потом снова посмотрел на Эсме. — Я ли её ищу? Неприкрытая угроза в его голосе заставила Исо снова открыть глаза. Лицо дяди было совершенно пустым. Бабушка всё ещё пыталась увести его к двери, а он словно не замечал этого. Его ледяной взгляд был прикован к Эсме. Исо невольно дёрнул плечом. — Эсме... — Её имя сорвалось с его губ почти шёпотом. — Подойди ко мне. Он хотел протянуть к ней руку. Но та, что была ближе, была перебинтована и обездвижена. Другой он удерживал себя в сидячем положении. Ему нужно было, чтобы она подошла сама. Чтобы оказалась рядом. Чтобы, если понадобится, он смог сделать хоть что-нибудь. Эсме сделала несколько шагов к нему и он облегчённо выдохнул. Шериф следил за каждым её движением. В палате повисло напряжённое молчание. Эсме и Шериф не сводили глаз друг с друга. Гёкхан застыл за спиной своего господина, ожидая приказа. Ширин продолжала держать сына за запястье. А Исо заклинал собственное тело продержаться ещё немного и не потерять сознание. Лицо Шерифа неожиданно смягчилось. Так же неожиданно, как несколькими мгновениями раньше напряглось. — Поговорим об этом за ифтаром, жена моя. — Он наконец отвёл взгляд от Эсме и посмотрел на Исо. — Поправляйся, Исо. — Исо хотел кивнуть, но понимал, что это будет слишком. Его либо вырвет, либо он потеряет сознание. — Пойдём, мама. Шериф бережно перехватил материнскую руку и положил её себе на сгиб локтя. Выходя из палаты, он подмигнул Исо. Гёкхан вышел следом. Как только стук трости Ширин начал затихать в коридоре, Эсме опустила ружьё. В палату ворвалась взбешённая Зарифе, а следом за ней — Хиджран. Исо слышал, как мать что-то возмущённо кричала. Он поморщился от громкости её голоса. Хиджран оказалась рядом. Одной рукой обняла его со спины, другой — вокруг живота, помогая осторожно лечь. Исо медленно опускался. Из него вырвался предательский стон, который он попытался заглушить. Он почувствовал ещё одну пару рук. Приоткрыл глаза. Эсме придерживала его за голову и спину, чуть выше лопаток. Он попытался ей улыбнуться. Но, видимо, получилось что-то болезненное и жалкое, потому что она побледнела, заметив это движение. Почувствовав, что наконец лежит и может расслабить мышцы, Исо испытал почти блаженное облегчение. Как же он не ценил возможность просто лежать. Ему было жарко. Дышать становилось всё труднее. — Что с ним, Хиджран? Голос Эсме доносился будто сквозь толщу воды. Мать тоже что-то спросила. Кажется, позвала его по имени. — Он сильно переутомился и перенервничал. Хиджран уже вводила в капельницу заранее приготовленную дозу обезболивающего и снотворного. Вокруг снова заговорили. Исо чувствовал, как его всё сильнее затягивает в пропасть сна. — Не ругайтесь... — Он попытался вложить в голос строгость. Получилось плохо. — Я... я скоро проснусь. Эсме... Он сглотнул и хотел продолжить, но вдруг почувствовал, что её рука всё ещё лежит у него в волосах. Она успокаивающе провела ладонью по его голове. — Тш-ш-ш, Исо. Мы всё поняли. Молчи. Никто не будет ругаться. Будь спокоен. — Когда я проснусь... — Мы все будем здесь. Будем ждать тебя. Не волнуйся. Эсме увидела, что он всё ещё пытается что-то сказать, и тогда вместо неё заговорила Зарифе: — Мы не скажем Оручу, Исо. Не скажем ему. Спи. Его лицо наконец расслабилось. И он уснул.

***

С наступлением темноты с неба снова повалил снег. Плечи и голову, укрытую капюшоном, быстро припорошило белым, и он время от времени стряхивал снег рукой. Ночное кладбище встретило его тишиной. Он нарушил её, скрипнув калиткой. Сегодня луна светила ярко, и он хорошо видел петляющие между надгробиями тропинки. Приближаясь к родовому захоронению, он засунул руку в карман, нащупывая нераспечатанную пачку сигарет. Знакомые надгробия выстроились в ряд, словно неправильно раставленные костяшки домино. Он остановился у крайнего. Когда Адиль посмотрел на выбитое в камне имя, уголок его рта дёрнулся в усмешке. Защитный рефлекс, выученный ещё в детстве. Нужно выглядеть уверенным. Никогда не пасовать. Он стряхнул снег с верхушки памятника и положил на холодный мрамор пачку сигарет. Рука стала влажной и холодной. Адиль сел на низкое каменное ограждение. Ряд могил оказался слева от него. Он покосился на сигареты, которые уже начало присыпать снегом. Несколько секунд поколебался, вспоминая юность, но всё же не поддался искушению. Напротив кладбища тянулся ряд высоких домов. Во многих окнах ещё горел свет — неудивительно для первого дня Рамадана. Квартира с видом на кладбище. Должно быть, такое соседство тревожило людей. Или нет. Самому Адилю было бы тревожно. Словно каждый день кто-то молча напоминал тебе о том, чего уже никогда нельзя изменить. Адиль Кочари боялся смерти. Он попытался вспомнить, когда именно этот страх поселился в его душе. Одного дня не было. Страх приходил медленно, обживался в нём, пускал корни — событие за событием. Потеря за потерей. Первым этот страх принёс дедушка. Адиль был совсем маленьким и после его смерти постоянно спрашивал у отца, когда дедушка отвезёт его собирать каштаны. Ведь он обещал. Убитый горем Омер Кочари не нашёл в себе сил ответить мягко. — Никогда. Дедушка умер. Адиль спокойно принял этот ответ и не стал расспрашивать дальше. Тяжёлое выражение лица отца подсказало ему, что вопросов сейчас лучше не задавать. Через несколько дней он спросил то же самое у матери. Фатма оказалась терпеливее. — Дедушка не сможет отвезти тебя, мой Адиль. Сейчас он очень далеко. — Когда он вернётся? — Боюсь... не сможет вернуться. Он нашёл очень хорошее и спокойное место. Дедушка ведь так много работал. Теперь ему пора отдыхать. Этот ответ тоже не устроил Адиля. Он продолжал спрашивать. Главным образом потому, что дедушка всегда держал своё слово, и маленькому Адилю было невозможно представить причину, которая заставила бы его нарушить обещание. В один из дней отец отвёл его к дедовой могиле и подробно объяснил причину. Неотвратимую и вечную как сама жизнь. Адиль был в ужасе. Мысль о том, что человек однажды может просто перестать существовать, заставляла его примерять её ко всем вокруг. К отцу. К матери. К кузенам. К друзьям. Тогда он ещё не включал в этот список себя. Собственная смерть всё ещё казалась чем-то невозможным и нереальным. Но когда рождаешься в семье, связанной кровной враждой с момента своего возникновения, подобная иллюзия долго не живёт. Адиль бегал от этого страха до двенадцати лет. Потом собственная смерть перестала быть чем-то далёким и призрачным. Она стала реальной. Он слышал её за своей спиной. В шагах врага, следовавшего за ним. Глубокой ночью его вели к мосту, разделявшему две враждующие деревни. У Адиля был сломан нос, болели рёбра, с костяшек содрана кожа. Он нарушил правило. Поддался на провокацию. Попался в ловушку на территории Фуртуна. Теперь его вели к мосту, чтобы кровь Кочари не пролилась на земле Фуртуна. Чистая формальность. Даже если пуля настигнет его уже на своей стороне, все будут знать, кто её выпустил. Ему было страшно. До унизительного страшно. В какие-то позорные минуты он всерьёз размышлял о том, чтобы просить пощады. Вдалеке показался мост и Адиль задрожал. Вот так. Так глупо. Так бессмысленно. Он умрёт лишь за то, что пробрался в деревню Фуртуна и выбил несколько зубов Шерифу прямо на его собственной земле. Надо было хотя бы убить его. Надо было решиться. Тогда он хотя бы утянул кого-нибудь за собой. Был бы смысл. Око за око. Жизнь за жизнь. Он вслушивался в шаги за спиной. В шум реки. В ночной лес. Ждал. Ждал звука, который предупредит его. Шорох одежды. Щелчок предохранителя. Хоть что-нибудь. Чтобы успеть. Пусть не убежать, но хотя бы сказать последние слова. Но слова не приходили. И щелчка тоже не было. Или... Может, он просто его не услышал? Может, уже несколько минут идёт под прицелом? Он остановился у начала каменного моста. Страшно. Так страшно. Всем ли так страшно умирать? Или только ему потому что он трус? Дедушка, наверное, не боялся. Он сделал первый шаг. Колени предательски подогнулись. Адиль споткнулся. За спиной раздался смешок. Адиль яростно сжал зубы и заставил себя идти увереннее. Хуже страха смерти было только показать врагу, что ты этого страха не выдерживаешь. Такой радости он ему не доставит. Но, дойдя до середины моста, он снова похолодел. Шагов позади больше не было слышно. И словно в ответ на эту мысль за спиной раздался глухой щелчок. Адиль резко обернулся. Мехмет Фуртуна стоял у начала моста, лениво прислонившись плечом к каменной колонне. Между губ у него была зажата сигарета. Он прикуривал её. Огонёк зажигалки вспыхнул красной точкой в темноте. Пистолета в руках не было. Он затянулся и посмотрел на Адиля. — Прости, маленький Кочари. Дальше я тебя провожать не буду. Адиль гордо вскинул подбородок. — Имей смелость стрелять человеку в лицо, а не в спину, поганый Фуртуна. Мехмед прыснул. Неуместный смех эхом прокатился над рекой. Он щурился так, будто вместо луны над ними светило полуденное солнце. — Иди уже, козлёнок. Адиль не двинулся. Его взгляд скользнул к поясу Мехмеда, пытаясь найти пистолет. Тот, видимо, неправильно понял этот взгляд. Склонил голову набок и задумчиво спросил: — Сигарету стрельнуть хочешь, мелкий? Адиль возмущённо засопел разбитым носом. — Нет! — Он изо всех сил попытался прозвучать грозно. Мехмет лишь пожал плечами и продолжил курить. — Ты собираешься стрелять или нет? Из него снова вырвался смешок. — Конечно. — Он сделал ещё одну затяжку. — Только сначала докурю. Адиль зачем-то кивнул. Словно согласился. Они продолжали стоять в темноте. Мехмет неспешно курил и смотрел куда-то вдаль, больше не обращая на мальчишку внимания. Адиль не сделал ни шага. Боялся даже дышать. Говорят, перед смертью перед глазами проносится вся жизнь. Перед Адилем не пронеслось ничего. Ни одного воспоминания. Ни одной мысли. Только страх. И маленький огонёк сигареты в темноте. Когда он погаснет Адиль умрёт. Мехмет сделал последнюю глубокую затяжку, затушил окурок о камень моста и бросил его себе под ноги. Наконец повернулся к Адилю. Несколько секунд удивлённо смотрел на него. Будто только сейчас заметил, что тот всё ещё стоит на месте. Потом внимательно оглядел его. Разбитый нос. Свежую кровь на губах и подбородке. Растерянную, но уже смирившуюся позу. И вдруг словно всё понял. — Аллах... Да я пошутил. — Он махнул рукой. — Скачи домой. Не собираюсь я в тебя стрелять. — Адиль только сильнее нахмурился. Если не собирался убивать зачем тогда вообще привёл его сюда? — Мне что, тебя камнями подгонять? Когда Адиль ничего не ответил, Мехмед снова пожал плечами, присел и зачерпнул ладонью горсть мелких камешков. Подбросил один из них, примеряясь. И только тогда Адиль выпалил: — Если не собираешься стрелять... зачем тогда забрал меня? Он был окружён мальчишками из Фуртуны во главе с Шерифом. Адиль не думал, что они могли бы убить его, но избили бы гораздо сильнее, если бы в какой-то момент Мехмет не вытащил его из толпы за шиворот и грубо не толкнул в сторону дороги к мосту. Когда подростки из Фуртуны попытались броситься следом, Мехмет преградил им путь. — Кровь старшего сына принадлежит старшему сыну. Оставьте его. Я сам разберусь. Было очевидно, что он имеет в виду. Адиль пробрался на их землю ночью. Подкараулил Шерифа. Пытался избить его. Теперь Мехмет собирался его убить. Потому что, если бы он считал избиение достаточным наказанием за такой проступок, он бы не вмешался и не остановил остальных. Но он вмешался. Но не собирался в него стрелять. Из размышлений его вывела резкая боль в бедре, куда прилетел маленький камешек. Адиль зашипел и отступил на шаг, бросив злобный взгляд на врага. Мехмет подкинул в руке ещё один камень, снова прицелился и бросил. Адиль попытался увернуться, но парень словно заранее просчитал его движение и бросил так, что Адиль будто специально подставил бедро под удар. Ночь снова прорезал его беззаботный смех. Когда Адиль увидел, что рука Мехмета снова тянется за камнем, он развернулся и пулей бросился в противоположный конец моста. Его дыхание сбилось, когда он резко свернул и спрятался за одной из колонн. Теперь, даже если тот передумает и захочет в него выстрелить, у Адиля хотя бы было укрытие. Он тяжело дышал и прислушивался, нет ли звуков приближающихся шагов. Но было тихо. Адиль боязливо выглянул из-за угла каменной колонны и увидел, что на мосту никого нет. Он растерянно вышел из своего укрытия и разглядел в темноте удаляющуюся спину Мехмета Фуртуны, неспешно спускающегося по тропе в сторону деревни. — Ты снишься мне. Очень часто в последнее время. — Часть света в окнах домов напротив погасла. Становилось холоднее, и Адиль поёжился. — Не знаю, может, из-за Исо. А может, потому что всё подходит к концу. Земля, укрытая снегом, понимающе молчала. — Я удерживал мир двадцать лет. На пятнадцать лет дольше, чем ты, между прочим, — обвиняюще, с тенью характерного самодовольства, заметил Адиль. Словно какое-то негласное соревнование всё ещё продолжалось. — Справедливости ради, это было не так уж и сложно с твоим братом за решёткой. Но теперь он на свободе, и я не вижу другого выхода, кроме как убить его. — Адиль выдохнул облако пара в морозный воздух. — Пока он не убил меня. Земля промолчала и на эту угрозу. — Исо чуть не умер из-за меня. И, несмотря на это, снова пытается рискнуть собой. Он... — Адиль пожал плечами. — Упрямее всех коз в моём стаде, поэтому отговорить его не получится. И он глуповат. Особенно на контрасте с Оручем. Он ужасно несерьёзен и постоянно шутит. — Адиль покосился на белый камень. — Ну, очевидно, откуда это. И, как бы нелегко мне ни было это признавать, кажется, они с моей сестрой... симпатичны друг другу. Это был максимум, который Адиль был готов выжать из себя. — Ничего серьёзного, я уверен. Они ещё оба дети, поэтому, надеюсь, пройдёт. — Он вдруг устало улыбнулся. — Но ты, наверное, чувствуешь себя ужасно самодовольным. Земля не выглядела самодовольной. Она выглядела чёрной и сырой. — Когда Фадиме говорила с ним, в какой-то момент мне показалось, что ты всё ещё где-то здесь. Продолжаешь как-то втайне реализовывать свои безумные идеи. Будь это так... — он снова посмотрел на могильный камень, — всё было бы проще. Треснула ветка, и Адиль поднял голову к деревьям напротив. Несколько ворон перебирались лапами по ветке. — Я должен убить его, Мехмет, — устало проговорил Адиль. — Тогда Оруч и Исо останутся, и мы наконец сможем примириться. Вороны на ветке сухо закаркали. Адилю чудился в этом смех. Да, в этом была какая-то злая ирония. Прошло чуть больше двадцати лет, и Адиль оказался ровно перед тем же самым выбором, что когда-то стоял перед Мехметом Фуртуной. Тогда он не смог довести дело до конца и вот к чему это привело. К белому камню с выбитыми буквами и нацарапанной красным надписью: «Оруч и Исо. Нельзя забывать!» Что нельзя забывать? Что Мехмет Фуртуна хотел, чтобы не забыли его дети? Вороны снова закаркали глухим смехом. Он эхом прокатился по тёмному кладбищу. Пора было возвращаться домой. Адиль поднялся, отряхнул куртку и встал напротив надгробия. — Надеюсь, Аллах простил твои грехи. — Он провёл рукой по холодному камню. — И простит мне мои. Земля обещающе молчала.