Расчет термодинамических нагрузок

Генетика и семейные амбиции — штука паршивая. Шото никогда не хотел быть героем. Эта мысль не пришла к нему внезапно, она тлела внутри годами, превращаясь в тяжелый, холодный монолит, который давил на плечи сильнее любого тренировочного веса. Вся его жизнь с самого детства была расписана чужим, чудовищным почерком Старателя. Его швыряли на тренировочные маты, заставляли до кровавых мозолей отрабатывать боевые приемы, сдали на первый курс Юэй ради одной-единственной цели — удовлетворить чужое ущемленное эго. И Шото просто двигался по этой колее. Как заведенный механизм, как идеально сконструированное оружие. Послушно сдавал нормативы, выдерживал ледяные взгляды Айзавы-сенсея и монотонно кивал, когда Мидория в очередной раз начинал восторженно рассуждать о спасении людей. Но внутри этой идеальной системы первого курса Юэй был один системный сбой. Комната №4. Тодороки зашел туда без стука, абсолютно по-хозяйски нажимая на ручку двери. К четвертому месяцу обучения в академии их тайные, скрытые от посторонних глаз отношения стали для обоих чем-то естественным и жизненно необходимым. Весь класс 1-А до сих пор свято верил, что между ними царит непримиримая вражда, но реальность давно переместилась за закрытую дверь Бакуго. Шото имел полное, молчаливое право заявляться сюда в любое время суток: его личная кружка уже давно прижилась на рабочем столе Кацуки, а половина кровати была законно выделена под его левую, теплую сторону. Кацуки Бакуго сидел на полу посреди своей спальни, окруженный разобранными деталями геройских перчаток, и методично оттирал нагар со взрывных клапанов. На нем была простая черная майка, а от ладоней исходил слабый, успокаивающий запах жженого нитроглицерина. На Шото были обычные домашние штаны и футболка, его двухцветные волосы — ровная, идеальная линия между белым и рыжим — были коротко подстрижены по канону школьной формы, а лицо выражало привычную степень задолбанности. До длинных волос, собранных в небрежный пучок, и круглых очков оставались еще годы взросления и поисков себя, но ментальный тупик настиг его уже сейчас, на первом курсе. Шото молча опустился на ковер рядом, подтянул колени к груди и уставился в стену, безразлично наблюдая за тем, как Бакуго с хрустом закручивает болт на креплении. — Бакуго, — негромко позвал Тодороки, не поворачивая головы. — Если бы ты строился высокотехнологичный поезд... идеальный, быстрый, мощный. Ты бы пустил его по рельсам, которые проложил кто-то другой? Даже если бы точно знал, что впереди — глухая бетонная стена и тупик? Кацуки даже не прервал своего занятия. Он лишь сильнее нахмурился, и его рубиновые глаза на секунду метнулись к Тодороки, оценивая степень его экзистенциального кризиса. За месяцы, что они тайно встречались, Бакуго научился безошибочно считывать малейшие изменения в поведении своего парня. — Че за бред ты несешь, Половинчатый? — грубовато буркнул Бакуго, откладывая отвертку в сторону. — Если проектировщик пустил рельсы в тупик, значит, он каноничный дебил. Зачем мне тратить топливо, ресурсы и время на чужую тупость? Я просто разнесу нахер эту стену или проложу свой собственный маршрут по земле. — А если этот проектировщик — твой отец? — Шото наконец повернулся, и его разноцветные глаза — голубой и бирюзовый — посмотрели на Кацуки с редкой для него, обнаженной уязвимостью. — Если он буквально вколотил в тебя этот маршрут и заставляет ехать до упора, пока ты не разобьешься? Кацуки замер. Он внимательно изучил короткую красно-белую челку Тодороки, его напряженные плечи и этот потерянный взгляд, который Шото так тщательно скрывал от остального класса, но всегда приносил сюда, в их общее пространство. Бакуго шумно выдохнул через нос, и на его ладонях лениво, почти ласково проскочили мелкие карамельные искры, согревая воздух между ними. — Мне глубоко насрать, кто проложил эти рельсы, — спокойно, без единого намека на крик произнес Кацуки, сокращая расстояние между ними и бесцеремонно хватая Шото за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя. — Если этот чертов поезд разворачивает твою внутреннюю систему и тебя тошнит от одного вида этой геройской хрени... дерни стоп-кран. Разверни его к чертовой матери. Мне абсолютно фиолетово, кем ты будешь и какую профессию выберешь вместо Юэй. Пока ты счастлив, пока ты улыбаешься, а не ходишь по коридорам как ходячий морозный труп — занимайся хоть выращиванием дебильных тюльпанов. Я полюбил тебя, Тодороки. Тебя самого, а не твое место в Топ-чарте героев, которым твой старик хочет подтереть свое эго. Понял меня? Шото замер, чувствуя, как горячие пальцы Бакуго, пахнущие порохом, надежно удерживают его лицо. Он ожидал от взрывного Кацуки чего угодно: лекций о конкуренции, криков о том, что нужно бороться и доказать Старателю свою силу, но получил от своего парня то, в чем нуждался больше всего на свете — легальное, безоговорочное право на свободу. Право не быть оружием. — Тюльпаны — это слишком сложно, у них луковицы гниют от избытка влаги, — монотонно отозвался Шото, но его губы впервые за день дрогнули в едва заметной, облегченной ухмылке. Он подался вперед, расслабляя шею, и мягко уткнулся лбом в плечо Бакуго. — Спасибо, Кацуки. Бакуго лишь раздраженно фыркнул, запустил пятерню в его короткие красно-белые волосы, слегка взъерошив их, и грубо, но нежно прижался губами к его виску. Строгий маршрут Старателя только что официально пошел под откос. Заявление на отчисление Шото подал в пятницу вечером, ровно за пять минут до того, как Айзава-сенсей собирался закрыть учительскую и уйти спать в свой жёлтый спальный мешок. Тодороки просто зашёл, положил аккуратно сложенный лист на стол и вышел, не дожидаясь вопросов. Субботнее утро в общежитии 1-А взорвалось коллективным криком Мидории. — Тодороки-кун… ушёл?! Как это — ушёл?! — Деку в пижаме метался по общему холлу, судорожно листая телефон. — Его вещи… его комнаты больше нет! Там пусто! Только футон свернут! Киришима, ты знал?! — Чувак, я сам в шоке! — Эйджиро чесал затылок, растерянно глядя на Айзаву, который зашёл в общежитие с хмурым, еще более помятым, чем обычно, лицом. — Тихо, — оборвал панику классный руководитель, устало потирая переносицу. — Тодороки Шото официально покинул Юэй по собственному желанию. Его право. Не устраивайте балаган. Бакуго, на выход, у тебя патруль через двадцать минут. Кацуки, который всё это время стоял у кухонного гарнитура, лениво помешивая свой кофе, даже бровью не повёл. Он выглядел абсолютно спокойным — настолько, что Каминари испуганно шепнул Серо: «Бро, Бакуго даже не орёт, что его главный конкурент слился. Походу, у него шоковый ступор». Никто из них не знал, что весь этот «шоковый ступор» был детально спланирован ещё три дня назад на той самой кровати в комнате №4. Кацуки молча допил кофе, грохнул кружку в раковину и пошёл переодеваться в геройский костюм. В его кармане лежал международный паспорт, который он заставил маму обновить ещё месяц назад, и чёткое понимание того, куда именно улетел его парень. Рельсы Старателя сломались, но их собственный маршрут только начинался.

***

Архитектурный факультет Пражского технического университета славился своей жёсткой профессурой и запредельными требованиями к дипломным проектам. Шото Тодороки сидел на широком деревянном подоконнике в тихой студии, полностью заваленной чертежами, макетами из пенокартона и подрамниками. За три года за границей он изменился так, что Старатель, вероятно, прошёл бы мимо него на улице. Его двухцветные волосы прилично отросли и теперь были небрежно завязаны в высокий пучок на затылке, чтобы пряди не падали на чертежи. На переносице аккуратно сидели круглые очки в тонкой металлической оправе — зрение слегка подсело от бесконечных ночных расчётов несущих конструкций. На нём была простая объёмная чёрная толстовка и джинсы. Шото больше не выглядел задолбанным подростком, которого заставляли служить чужим идеалам. В его движениях появилась уверенность человека, который сам выбрал свою судьбу. Он проектировал жилые комплексы повышенной безопасности — здания, которые могли выдержать любые атаки злодеев и катаклизмы без помощи героев. Дверь студии с грохотом распахнулась, заставив несколько листов кальки слететь на пол. — Слышь, очкарик! Ты какого хрена не отвечаешь на звонки?! Я твой чешский номер скоро заблокирую к чёртовой матери! — на пороге стоял Кацуки Бакуго. Ему было девятнадцать, он уже входил в Топ-3 молодых героев Японии, его лицо регулярно мелькало на билбордах Токио, но здесь, в Праге, он был просто парнем в тяжёлых ботинках, кожаной куртке и со знакомым карамельно-пороховым запахом. Шото даже не вздрогнул. Он медленно снял очки, сложил дужки и положил их на макет будущего здания. Его губы тронула та самая, ленивая и запредельно стервозная ухмылка, которую Бакуго так обожал. — У меня была лекция по начертательной геометрии, Кацуки, — монотонно отозвался Тодороки, спускаясь с подоконника. — Там нельзя шуметь. И ты снова выбил дверь с ноги. Мне придётся платить коменданту за замену замка. — Я тебе сам этот замок в глотку затолкаю! — рявкнул Бакуго, но стоило Шото подойти вплотную, как вся его напускная ярость мгновенно испарилась. Кацуки резко, по-собственнически перехватил Тодороки за талию, прижимая к себе, и зарылся носом в его отросшие красно-белые волосы, вдыхая запах дешёвого кофе и бумаги. — Ты какого хрена пучок этот нацепил? Издеваешься? — хрипло проворчал Бакуго, слегка потянув за резинку на затылке Шото. — Так удобнее чертить, — Шото обвил руками его шею, пуская по коже приятное сорокаградусное тепло. — Я скучал, будущий Номер Один. Как патрули? — Деку вчера опять сломал палец, короче, ничего нового, — Бакуго ухмыльнулся, перехватывая его подбородок и впиваясь в губы Шото глубоким, горячим и чертовски долгим поцелуем, заставляя архитектурные чертежи окончательно позабыть о своём существовании. — Сдавай свой гребаный проект, Половинчатый. Я снял квартиру на три дня, и если ты заставишь меня торчать среди этих твоих картонных домиков — я их все взорву. — Безлактозное молоко купил? — тихо спросил Шото, отстраняясь и снова надевая очки, чтобы посмотреть на своего героя. — Купил, сучка длинноволосая. Шагай давай. Шото улыбнулся — открыто и искренне. Его поезд шёл по абсолютно правильному маршруту. Квартира, которую Бакуго снял в старом районе Жижков, оказалась с типичным европейским колоритом: высоченные потолки, огромные окна с видом на черепичные крыши и совершенно допотопная система отопления. Февральский ветер изрядно задувал сквозь старые рамы, так что внутри было едва ли теплее, чем на улице. — Чертовы чехи, они вообще в курсе, что на дворе зима? — Бакуго с грохотом швырнул свой дорожный рюкзак на деревянный пол и сразу же врубил ладони, проверяя искры. — Здесь холоднее, чем на тренировках у Айзавы. Шото зашел следом, аккуратно прикрыв за собой дверь. Он уже успел снять верхнее пальто, оставшись в своей объемной толстовке. Его длинные двухцветные волосы, освобожденные от резинки, тяжелыми прядями рассыпались по плечам, а круглые очки слегка запотели с мороза. Шото спокойно стянул их, протер краем худи и водрузил обратно на переносицу, лениво оглядывая комнату. — Старые дома плохо держат тепло, Кацуки, — монотонно резюмировал он, проходя к огромной кровати под тяжелым шерстяным пледом. — Это из-за плохой теплоизоляции фундамента. Я как раз пишу курсовую по реновации таких объектов. Хочешь послушать про несущие конструкции? — Я тебе сейчас устрою реновацию твоего архитектурного зада, очкарик! — рявкнул Кацуки, сбрасывая тяжелые ботинки прямо посреди прихожей. — Я летел сюда одиннадцать часов эконом-классом не для того, чтобы слушать лекции про гребаный фундамент! Бакуго в три широких шага пересек комнату, поймал Шото за воротник толстовки и бесцеремонно повалил его на кровать, падая следом и накрывая их обоих огромным пледом. От Кацуки все еще пахло дорожной пылью, самолетным кофе и тем самым резким, родным нитроглицерином, который Шото не путал ни с чем. Тодороки даже не подумал сопротивляться. Он лишь глубже зарылся носом в изгиб шеи Бакуго, моментально активируя левую сторону. Мягкое, стабильное тепло в сорок градусов тут же поползло под одеяло, заставляя замерзшие за перелет мышцы Кацуки расслабиться. — Слышь, Половинчатый... — уже тише, с хриплыми утренними нотками проворчал Бакуго, собственнически перекидывая через бедро Шото свою тяжелую ногу. — Твой этот подогрев — единственная нормальная вещь в этой морозной дыре. — Ты тоже теплый, — Шото запустил пальцы под его куртку, нащупывая горячую кожу на лопатках. — В Японии сейчас, должно быть, три часа дня. Ты пропустил обеденный патруль? — Я взял официальный отпуск на три дня, пусть Деку там сам со своим сломанным пальцем прыгает, — Бакуго ухмыльнулся, приподнимаясь на локте. Его рубиновые глаза лихорадочно блестели в полумраке комнаты, отражая бирюзовый блик левого глаза Шото за стеклами очков. Кацуки бесцеремонно протянул руку и аккуратно снял очки с его переносицы, откладывая их на тумбочку. — Без этой хрени ты выглядишь менее занудно. — Я плохо вижу твоё недовольное лицо без них, — ровно заметил Шото, но его пальцы уже крепко сжали колючие золотистые волосы на затылке Бакуго. — Тебе и не надо смотреть, тебе надо чувствовать, сучка длинноволосая, — выдохнул Кацуки прямо ему в губы, прежде чем впиться в них глубоким, требовательным и горячим поцелуем. На следующее утро солнце залило комнату ярким, морозным светом. Шото проснулся первым, чувствуя, что его пучок окончательно развалился, а красно-белые пряди художественным ковром разметались по подушке. На его груди, закинув руку ему за шею, спал Бакуго — без своей вечной маски взрывного героя, абсолютно спокойный и чертовски домашний. Тодороки лениво потянулся за очками, вернул себе четкость мира и замер, рассматривая лицо своего парня. На щеке Кацуки отпечатался след от шва подушки, а из уголка рта шла сонная линия. Архитектор внутри Шото невольно отметил идеальные пропорции его челюсти. В этот момент Бакуго зашевелился, открыл один рубиновый глаз и моментально наткнулся на этот внимательный, изучающий взгляд через круглые стекла. — Ты че вылупился, очкарик? — хрипло прохрипел Кацуки, даже не пытаясь убрать руку с его шеи. — Делаешь замеры для своего нового дурдома? — Нет, — монотонно ответил Шото, слегка сдвинув очки на переносицу средним пальцем. — Я просто подумал, что если ты станешь Номером Один с таким растрепанным видом, акции твоего агентства упадут на тридцать процентов. Тебе нужно причесаться. — Я тебе сейчас лицо причешу! — Бакуго резко перевернул его под себя, утыкаясь носом в его шею и оставляя там короткий, собственнический укус. — Вставай давай, чертежник. Веди меня пить твое безлактозное пойло, пока я не взорвал эту Прагу вместе с ее историческим наследием. Шото тихо рассмеялся — редким, коротким смехом, который слышал только Кацуки. Его поезд три года назад сошел с рельсов Старателя, но здесь, на этой съёмной квартире в Жижкове, Шото точно знал, что его личная архитектура счастья построена на самом прочном фундаменте в мире. Пражские кофейни в историческом центре славились неспешным сервисом, ароматом свежемолотой арабики и полным отсутствием суеты. Шото сидел за крошечным круглым столиком у самого окна, лениво рассматривая проходящих мимо туристов сквозь чистые стекла своих очков. Его двухцветные волосы сегодня были собраны в идеальный, тугой пучок на затылке, а объемный серый свитер делал его фигуру мягче, начисто стирая любое напоминание о суровом прошлом первокурсника Юэй. Напротив него сидел Бакуго, который всем своим видом выражал культурное недовольство, смешанный с чистокровной японской агрессией. Кацуки хмуро разглядывал поданный ему круассан так, словно тот скрывал в себе как минимум самодельное взрывное устройство злодеев. — Половинчатый, они тут все упоротые? — вполголоса процедил Бакуго, тыкая пальцем в выпечку. — Почему этот кусок теста стоит как половина моего нового костюма для патрулей? И где, черт возьми, тут нормальный рис с лососем? — Это туристический центр, Кацуки, — монотонно отозвался Шото, делая глоток своего латте на безлактозном молоке. — Здесь платят за атмосферу готики и барокко, а не за калории. Если хочешь рис, нам нужно ехать в азиатский квартал на окраине. Но там нет вида на Карлов мост. — Плевать я хотел на твой мост, — буркнул Кацуки, однако круассан все же откусил. Жженая карамель на его ладонях едва заметно пшикнула от удовлетворения — выпечка оказалась теплой и свежей. — Слышь, чертежник. Ты долго еще собираешься торчать в этой своей Европе? Мое агентство в Токио открывается через восемь месяцев. Мне нужен нормальный проект главного офиса, а не та херня, которую подсовывают коммерческие дизайнеры. Они там все чертят так, будто ни разу не видели, как нитроглицерин разносит несущую стену. Шото замер с чашкой в руке. Его разноцветные глаза за стеклами очков на секунду расширились, а затем он медленно опустил кружку на блюдце, аккуратно поправив дужку средним пальцем. — Ты хочешь, чтобы я спроектировал твое официальное агентство? — тихо спросил Тодороки. — А кто еще, дебил?! — Бакуго раздраженно фыркнул, подаваясь вперед через столик и бесцеремонно хватая Шото за воротник свитера, притягивая ближе к своему лицу, пахнущему кофе. — Ты у нас тут великий архитектор безопасности или кто? Я не доверю свои взрывные полигоны какому-то левому чуваку. Ты знаешь, сколько тепла выделяет моя причуда на пике, и какая вентиляция нужна, чтобы я там не задохнулся. Сделай мне проект. Такой, чтобы старик твой, когда мимо проезжал, лопнул от зависти, поняла ты, сучка длинноволосая? Уставшее лицо Шото дрогнуло, уступая место той самой, ленивой и счастливой ухмылке. Он накрыл горячую ладонь Бакуго своей левой, сорокаградусной рукой, мягко деактивируя его зарождающиеся от волнения микро-взрывы. — Расчет вентиляционных шахт под термодинамические нагрузки — это моя любимая тема, Кацуки, — ровно ответил Шото, но его глаза за стеклами очков блеснули совершенно особым, живым азартом. — Я сделаю тебе идеальное здание. Стены выдержат прямую детонацию твоего максимального заряда. И на верхнем этаже будет комната с панорамными окнами. Для меня. — Хрен с тобой, оформляй свою мансарду, — Бакуго выпустил его воротник, сыто ухмыляясь и откидываясь на спинку стула. — Только пучок свой там распускай, когда будешь чертить. Бесит. Вечером они вернулись в съемную квартиру в Жижкове. На этот раз Шото не стал раскладывать чертежи на подоконнике. Он просто сел на кровать, вытянув длинные ноги, и открыл ноутбук, запуская программу для трехмерного моделирования. Очки сидели на кончике носа, а двухцветные пряди, выбившиеся из пучка, мягко падали на лицо. Бакуго лежал рядом, устроив голову прямо на бедре Шото, и лениво наблюдал за тем, как на экране из серых цифровых блоков вырастает каркас будущего главного здания Номера Один. — Смотри, — Шото коснулся тачпада. — Здесь будет зона ожидания для гражданских. Конструкция из монолитного железобетона. Если начнется атака, этот сектор автоматически блокируется, превращаясь в бункер. Кацуки приоткрыл один рубиновый глаз, потянулся рукой вверх и бесцеремонно дернул за резинку на затылке Тодороки. Красно-белые волосы тяжелой волной рассыпались по плечам Шото, закрывая обзор. — Бакуго, я так ничего не вижу, — монотонно пожаловался архитектор, даже не пытаясь убрать руку своего парня. — Меньше смотри в свой ящик, больше смотри на меня, — хрипло проворчал Бакуго, резко закрывая крышку ноутбука Шото и утягивая его за шею вниз, на подушки. Очки Тодороки соскочили и отлетели куда-то в район изножья кровати, но в этот момент четкость мира была ему абсолютно не нужна. Кацуки впился в его губы собственническим, горячим поцелуем, полностью перехватывая контроль над их личной термодинамикой. Его ладони, пахнущие карамелью, скользнули под свитер Шото, обжигая кожу и заставляя левую сторону Тодороки моментально выдать ответный, идеальный прилив сорокаградусного домашнего тепла. К двум часам ночи пражский ветер за окном Жижкова разошелся не на шутку, заставляя старые оконные рамы жалобно подрагивать. В комнате было темно, если не считать тусклого синего свечения от экрана ноутбука, который Шото все-таки вернул на кровать, когда Кацуки наконец заснул, тяжело и собственнически закинув на него ногу. Тодороки сидел, прислонившись спиной к деревянному изголовью. Очки снова были на переносице, слегка сдвинутые к кончику носа, а длинные двухцветные пряди падали на плечи, периодически щекоча спящего Бакуго. Шото методично вносил изменения в трехмерный каркас вентиляционных шахт для будущего агентства в Токио. Его пальцы быстро и бесшумно порхали по клавиатуре. Архитектура безопасности требовала ювелирной точности: Кацуки во время боя выделял колоссальные объемы нитроглицерина, и стандартные японские кондиционеры просто расплавились бы в первые пять минут активного спарринга. Шото закладывал в проект систему радиального отвода газов с использованием композитных материалов. Он делал это не потому, что этого требовали строительные нормы, а потому, что знал каждый микрон взрывной причуды Бакуго. Он чувствовал её на себе каждую ночь. Кацуки завозился во сне, недовольно сморщил нос от мерцания экрана и глухо прорычал, не открывая рубиновых глаз: — Очкарик... выруби эту херню. От твоего кликанья у меня мозг детонирует. — Еще пять минут, Кацуки, — монотонно отозвался Шото, даже не повернув головы. — Я рассчитываю термодинамический узел для твоего личного тренировочного зала. Если я ошибусь в диаметре труб, твоя первая же максимальная атака разнесет весь третий этаж вместе с бухгалтерией. — Хрен с ней, с бухгалтерией, — Бакуго резко вытянул руку, сгреб Шото за воротник свитера и с силой потянул вниз, заставляя ноутбук захлопнуться и отлететь на край матраса. — Я тебе сказал — спать. Твой левый бок остывает, когда ты тупишь в свои цифры. Врубай подогрев. Шото лениво вздохнул, укладываясь на бок лицом к Кацуки. Его очки забавно перекосились на подушке, но снимать их было лень. Он послушно активировал левую сторону, пуская под шерстяной плед густую, обволакивающую волну сорокаградусного тепла. Бакуго моментально придвинулся ближе, утыкаясь лбом в его красно-белую макушку и крепко зажимая Тодороки в своих тяжелых, горячих объятиях. От него пахло сном, домашним уютом и едва уловимым порохом. Три дня пролетели с такой скоростью, словно их запустили с помощью реактивного ускорителя Бакуго. Во вторник утром они уже стояли в терминале аэропорта Рузине. Вокруг суетились люди, диктор на чешском и английском объявлял рейсы на ломаном европейском, а за панорамным остеклением падал пушистый хлопьевидный снег. Шото стоял, спрятав руки в карманы длинного темного пальто. Пучок на его затылке сегодня был собран на удивление аккуратно, а круглые очки идеально сидели на переносице. На его шее, прямо над воротником, сиротливо алел свежий след от зубов Бакуго — напоминание о бурной предполётной ночи, которое Шото даже не пытался скрыть. Кацуки стоял рядом, закинув рюкзак на одно плечо. Его недовольный взгляд был устремлен на табло вылетов. Его рейс до Токио объявляли через десять минут. — Короче, Половинчатый, — Бакуго повернулся к нему, бесцеремонно хватая Шото за подбородок средним пальцем и заставляя смотреть прямо на себя сквозь стекла очков. — Чтобы через две недели чертежи фундаментов были у меня на почте. Если я увижу там хоть один косяк или намек на твою готическую херню — проект заверну лично. — Готики там нет, Кацуки, только чистый функциональный модернизм, — ровно ответил Тодороки, но его ладонь инстинктивно накрыла запястье Бакуго, делясь преддорожным теплом. — И не ори на строителей, когда они начнут копать котлован. Они чехи, они не поймут твоего японского мата, просто перестанут работать. — Разберусь как-нибудь без сопливых архитекторов, — ухмыльнулся Бакуго. Он резко подался вперед, наплевав на толпящихся вокруг пассажиров и камеры терминала, и грубо, до хруста впечатался своими губами в губы Шото. Это был короткий, но собственнический поцелуй — клеймо, которое Кацуки оставлял на своем парне перед тем, как улететь на другой конец планеты. — Жду в Токио через полгода после защиты диплома, сучка длинноволосая, — хрипло выдохнул Бакуго прямо ему в рот, отпуская его лицо. — Попробуй только задержаться. — Я прилечу вовремя, будущий Номер Один, — Шото лениво улыбнулся, сдвинув очки на переносицу средним пальцем. Кацуки развернулся и размашистым шагом направился к зоне паспортного контроля, даже не оборачиваясь, но его ладонь в кармане куртки лениво выдала короткую, прощальную карамельную искру. Шото провожал его взглядом, пока золотистая макушка Бакуго окончательно не скрылась за стеклянными дверями досмотра. Затем он развернулся, подхватил сумку с чертежами и пошел к выходу из терминала, навстречу пражскому трамваю. Его личный поезд три года назад сошел со старых рельсов Старателя, но новая станция назначения уже была четко спроектирована. И называлась она — «Агентство Бакуго. Верхний этаж. Мансарда с видом на Токио». Они больше не строили чужих поездов и не ехали по сломанным рельсам Старателя. Их общая архитектура, заложенная четыре года назад в комнате первого курса Юэй, наконец-то обрела свой окончательный, нерушимый каркас. Профессиональный геройский мир Токио свято верил, что знает о Кацуки Бакуго абсолютно всё. Его лицо красовалось на обложках журналов, рейтинги пророчили ему скорое место Номера Один, а бывшие одноклассники по Юэй, теперь тоже ставшие успешными про-героями, регулярно пересекались с ним на совместных брифингах. Деку, Киришима, Каминари — все они крутились в одной медийной структуре. Но никто из них за эти годы так и не узнал, куда исчез Тодороки Шото после своего внезапного отчисления на первом курсе. Для всех он остался лишь блеклым воспоминанием из прошлого — парнем, который просто собрал чемодан, оборвал контакты и навсегда растворился где-то на просторах Европы. И уж точно никто не мог представить, что пока про-герои штурмовали телеэкраны, Шото создавал для Бакуго его главный форпост. Поскольку объект в Роппонги еще официально не числился за Бакуго, светиться перед репортерами в геройском костюме с оранжевым крестом на недостроенной площадке было тактически тупо. Кацуки приехал на инспекцию в обычной гражданской одежде: тяжелые черные ботинки, свободные темные джинсы, простая футболка и накинутая сверху кожаная куртка, от которой привычно пахло жженой карамелью и порохом. Он размашистым шагом зашел на территорию через боковые ворота для персонала, на ходу стягивая солнцезащитные очки, и сразу же направился к главному смотровому мостику котлована. Кацуки ожидал увидеть там параноящего прораба с кучей косяков по гидроизоляции, но вместо этого замер на месте, а его рубиновые глаза удивленно сузились. На самом краю бетонного выступа, спиной к нему, стоял Шото. Он только-только прилетел из Праги — прямо с защиты своего дипломного проекта. Рядом с ним на пыльном настиле сиротливо стоял большой дорожный чемодан с международными бирками аэропорта Рузине, а поверх перил была небрежно брошена тяжелая черная куртка. За три года в Европе Шото изменился так, что Старатель, вероятно, прошел бы мимо собственного сына на улице. Его двухцветные волосы прилично отросли и теперь были наспех стянуты в высокий, небрежный пучок на затылке. На переносице идеально сидели круглые очки для чтения в тонкой металлической оправе — зрение слегка подсело от бесконечных ночных расчетов. На нем были простые темные брюки и свободная белая рубашка с засученными по локоть рукавами. Тодороки лениво держал в руке планшет, сверяя трехмерную модель вентиляционных шахт с реальным бетонным каркасом, и монотонно, абсолютно спокойным голосом отчитывал застывшего перед ним инженера: — Вы установили датчики обратной тяги в правом крыле с нарушением полярности. Если владелец агентства включит здесь свою причуду хотя бы на пятьдесят процентов мощности, система выдает детонационный выхлоп прямо ему в лицо. Переделывайте. Я не приму этот сектор. — Слышь, очкарик... — хрипло, со знакомыми агрессивными нотками раздалось со спины. — Ты какого хрена опять командуешь моими рабочими без моего ведома? Шото медленно повернулся всем корпусом. Его разноцветные глаза за стеклами очков за секунду изучили гражданский шмот Кацуки, а затем Тодороки лениво поправил дужку средним пальцем. Его уставшее лицо дрогнуло, уступая место едва заметной, ленивой и запредельно стервозной ухмылке, которую Бакуго не видел долгие полгода. — Кацуки, — ровно позвал Шото. — Твои строители нарушают технологический регламент безопасности. Если бы я не поехал сюда прямо из Ханеды, твое агентство взлетело бы на воздух во время первого же твоего спарринга. Бакуго в три широких шага преодолел разделяющее их расстояние, на ходу швыряя свои очки куда-то на чемодан Тодороки. Он бесцеремонно схватил Шото за воротник рубашки, грубо притягивая его к себе и зарываясь носом в его отросшие красно-белые пряди, которые пахли самолетом, пражским кофе и бумагой для чертежей. — Да плевать я хотел на эти датчики! Ты почему мне не отзвонился, сучка длинноволосая?! — прорычал Кацуки, но его ладони, сжавшие ткань рубашки, заметно дрожали от сдерживаемого, глухого восторга. — Я эту Прагу уже готов был на воздух поднять вместе с твоим архитектурным факультетом. — У меня сел телефон в самолете, — монотонно ответил Шото, но его руки уже крепко обвили шею Бакуго, прижимая про-героя к себе вплотную. Наплевав на ошарашенных рабочих в котловане и на то, что они находятся на открытой стройке в самом центре Токио, Бакуго грубо, требовательно и жадно впился в губы Шото глубоким поцелуем, заставляя круглые очки архитектора окончательно съехать набок. Левая сторона Тодороки моментально активировалась, пуская по их телам густую, спасительную волну сорокаградусного прохладного тепла, идеально сбивая августовский токийский зной. Прямой рейс из Праги официально приземлился. И их личный, закрытый от всех про-героев маршрут наконец-то вернулся на круги своя. — Котлован подождет. Завтра до чертежей доберешься, — хрипло процедил Кацуки прямо в губы Шото, с трудом отрываясь от его рта. Он резко отпустил воротник рубашки, перехватил тяжелую ручку дорожного чемодана Тодороки и развернулся к выходу со стройплощадки. Прораб и застывший инженер все еще стояли с открытыми ртами, переводя взгляд с грозного про-героя в гражданской куртке на длинноволосого европейского архитектора, который как ни в чем не бывало поправлял очки средним пальцем. — Чтобы завтра к восьми утра датчики стояли по проекту, — монотонно бросил им вслед Шото, подхватывая с перил свое пальто. — Иначе я заставлю вас переделывать всю вентиляционную схему крыла. Бакуго лишь раздраженно фыркнул, увлекая его за собой через боковые ворота к припаркованной в тени стальных листов машине. Ни один репортер или назойливый фанат не успел засечь эту сцену. Токио продолжал жить своей бурной геройской жизнью, пока двое парней на полной скорости уезжали в сторону Роппонги. Дверь пентхауса на девятнадцатом этаже захлопнулась с тяжелым, надежным щелчком. Чемодан Шото остался брошенным прямо в прихожей, а черная кожаная куртка Кацуки полетела на пол. В квартире царила спасительная прохлада от кондиционеров, но стоило им оказаться в огромной гостиной с панорамными окнами в пол, как внутренний термодинамический баланс снова полетел к черту. Бакуго развернулся, на ходу стягивая с Шото пальто, и бесцеремонно толкнул его спиной на широкий кожаный диван. — Слышь, очкарик... — Кацуки навис сверху, упираясь ладонями в подушки по обе стороны от головы Тодороки. Его рубиновые глаза лихорадочно блестели. — Три года. Три долбаных года ты мотался по своим Европам. Я твой дипломный проект лично готов был сжечь, если бы тебя там оставили на магистратуру. Шото лениво улыбнулся — той самой редкой, стервозной и запредельно счастливой ухмылкой, которую он никогда не показывал в Юэй. Он аккуратно снял свои круглые очки, положил их на журнальный столик рядом и потянул за резинку на затылке. Длинные двухцветные волосы тяжелым красно-белым шелком рассыпались по подушкам дивана. — Я вернулся, Кацуки, — тихо произнес Шото, его голос звучал мягче, чем обычно. — Насовсем. Твое агентство — мой последний учебный объект, дальше я буду работать только на себя. И на тебя. — Вот именно, только на меня, — рыкнул Бакуго. Он подался вперед, перехватывая его запястья и прижимая их к дивану. Его поцелуй на этот раз не был грубым или спешным — это была концентрированная, накопившаяся за долгие месяцы разлуки человеческая страсть. Кацуки целовал его глубоко, до головокружения, сминая губы и собственнически выдыхая горячий воздух, пахнущий карамелью. Шото ответил сразу же, переплетая их пальцы и активируя левую сторону тела. Но теперь это не был лед для защиты или боевой прием — он пустил по коже Бакуго мягкое, обволакивающее тепло в сорок градусов, которое идеально срезонировало с нитроглицериновой причудой Кацуки. Они буквально плавили друг друга под приглушенный гул кондиционера. Позже, когда за огромными окнами Роппонги окончательно стемнело и Токио зажегся миллионами неоновых вывесок, в гостиной воцарилась абсолютная, сытая тишина. Шото лежал на диване, вытянув длинные ноги. На нем были только свободные домашние штаны, а его красно-белые пряди растрепались по плечам. На его груди, собственнически закинув руку за шею архитектора, спал Кацуки. Мокрые после быстрого душа золотистые волосы Бакуго щекотали ключицу Тодороки, а его дыхание было мерным и спокойным. Шото аккуратно, стараясь не нарушить покой своего про-героя, дотянулся до журнального столика и вернул очки на переносицу. Реальность за стеклами снова обрела четкие, выверенные контуры. На его планшете, который лежал на полу, мигал пропущенный вызов от Деку. Наверняка Мидория снова хотел спросить у Бакуго про чертежи «немецкого бюро» или обсудить завтрашний совместный патруль. Шото лениво перевернул экран планшета вниз, отсекая лишний свет. Бывшие одноклассники могли штурмовать топ-чарты, Старатель мог искать сына через международные агентства, а медиа-пространство — строить теории о личной жизни самого взрывного героя Японии. Все это не имело значения. Шото запустил пальцы в колючие золотистые волосы Кацуки, слегка сжимая их на затылке, и прикрыл глаза. Его поезд три года назад сошел с навязанных рельсов, проломил бетонную стену чужих амбиций и наконец-то прибыл на конечную станцию. Сюда, на девятнадцатый этаж. В их собственный, идеально спроектированный и абсолютно нерушимый мир. Солнце Роппонги пробивалось сквозь панорамные окна, оставляя яркие геометрические полосы на деревянном полу гостиной. Шото проснулся от привычного, едва уловимого щелканья микровзрывов — ладони Кацуки даже во сне продолжали жить своей суматошной, геройской жизнью. Тодороки лениво потянулся к журнальному столику, нащупал свои очки и привычным движением средних пальцев водрузил их на переносицу. Мир мгновенно обрел резкость. Кацуки спал, уткнувшись носом прямо в его левый, теплый бок, и выглядел настолько непривычно мирно, что Шото не удержался — аккуратно запустил пальцы в растрепанные золотистые волосы, слегка массируя затылок. — Очкарик... — не открывая глаз, хрипло проворчал Бакуго. Его голос после сна был бархатно низким. — Ты если еще раз свои холодные пальцы мне за шиворот засунешь, я твой планшет в окно выкину. Вместе с чешским дипломом. — Мои руки нормальной комнатной температуры, Кацуки, — монотонно отозвался Шото, даже не подумав убрать ладонь. — К тому же, тебе пора вставать. Через два часа у тебя брифинг в центральном офисе про-героев. Если ты опоздаешь, Деку снова начнет анализировать твое психологическое состояние и запишет это в блокнот. Бакуго резко открыл рубиновые глаза. Одно упоминание Мидории поутру действовало на него лучше любого кофеина. Он рывком сел на диване, заставляя одеяло сползти на пол, и яростно взъерошил свои и без того безумные волосы. — Пусть этот придурок только попробует ко мне сунуться со своими дебильными вопросами, — процедил Кацуки, однако с дивана поднялся. На нем были только свободные спортивные штаны, и вся его мощная спина была покрыта мелкими царапинами — безмолвным архивом вчерашнего пражского возвращения Шото. — Я в душ. Быстро делай свое безлактозное пойло. И чтобы пучок свой завязал, смотреть тошно, как ты эти патлы по всему дивану разложил. Шото лениво улыбнулся ему в спину. Пока Бакуго шумел водой в ванной, Тодороки прошел на кухню, на ходу собирая отросшие красно-белые пряди в тугой, привычный узел на затылке. Налив в кружку ромашковый чай и плеснув туда молока, он открыл ноутбук прямо на кухонном острове. На почту уже пришел утренний отчет со стройки. Инженер панически отписывался, что датчики в правом крыле переподключили по новой схеме и ждут личной проверки главного архитектора. В одиннадцать часов дня Кацуки Бакуго, уже при полном геройском параде — в своем каноничном костюме с массивными перчатками-гранатами и тяжелой черной маске — сидел в конференц-зале главного департамента сил правопорядка. Вокруг шумели бывшие одноклассники. Киришима увлеченно рассказывал Каминари о вчерашнем задержании банды грабителей, а Деку, листая какие-то распечатки, периодически бросал на Бакуго странные, аналитические взгляды. — Каччан, — наконец не выдержал Мидория, подсаживаясь ближе к его краю стола. — Я тут смотрел обновленные городские реестры... Строительство твоего агентства идет с опережением графика. Но в графе «главный инженер-проектировщик» стоит какое-то скрытое кодовое имя европейского фонда. Это из-за соображений безопасности? Злодеи пытались выйти на создателей? Бакуго даже не повернул головы. Он сидел, закинув ноги прямо на стол переговоров, и лениво крутил в пальцах ручку, на которой от его раздражения периодически проскакивали карамельные искры. — Деку, если ты еще раз засунешь свой нос в мои коммерческие документы, я тебе его сломаю. В дополнение к твоим вечно ломающимся пальцам, — отрывисто бросил Кацуки. — Проектом занимаются серьезные люди из Чехии. Они делают бункер, который выдержит ядерный удар, а не ту картонную херню, в которой ты устроил свое агентство. Свободен. — Ладно, ладно, я просто спросил... — Мидория примирительно поднял руки, но в его глазах все равно светилось жгучее любопытство. — Просто линии фасада... они кажутся мне очень знакомыми. Похоже на модернизм, который мы изучали на первом курсе, когда... ну, когда Тодороки-кун еще был с нами. При упоминании этой фамилии Киришима и Каминари на секунду притихли, с легкой грустью вспоминая своего старого товарища, который четыре года назад просто исчез в никуда. Кацуки внутри себя ухмыльнулся — хищно и сыто. Ручка в его пальцах едва заметно хрустнула. Эти придурки могли строить теории до конца своих дней. Они могли обыскать всю Японию, поднять архивы Юэй и перерыть базы данных про-героев. Но они никогда не найдут Тодороки Шото. Потому что Шото больше не принадлежал этому душному геройскому миру с его вечными рейтингами, долгами и репортерами. Он принадлежал своей архитектуре, своим круглым очкам, Праге и... девятнадцатому этажу в Роппонги. Вечером, когда этот дебильный брифинг наконец закончился, Бакуго первым вылетел из зала, проигнорировав предложение Киришимы пойти выпить пива. Он сорвал с лица маску, запрыгнул в машину и на полной скорости погнал в сторону дома. На кухонном столе его пентхауса наверняка уже остывал чай, на диване были раскиданы чертежи вентиляционных шахт, а на переносице его личного, длинноволосого архитектора поблескивали дурацкие круглые очки, которые Кацуки собирался снять лично. Насовсем. Шум токийского трафика остался где-то далеко внизу, под девятнадцатью этажами монолитного железобетона. Кацуки ворвался в пентхаус, как обычно, не заботясь о сохранности дверных петель, и с ходу сбросил тяжелые геройские берцы прямо в прихожей. — Очкарик! — рявкнул он, срывая с плеч остатки снаряжения. — Налей мне че-нибудь нормального. На этом вашем про-геройском сборище из напитков была только кислая моча, которую Деку называет «витаминным зеленым чаем». В гостиной было непривычно тихо. На огромном кухонном острове, выполненном из темного искусственного камня, горела лишь одна лампа-трек, выхватывая из темноты разложенные листы кальки, маркеры для графики и... две бутылки оригинального чешского лагера, которые Шото умудрился привезти в своем бездонном чемодане прямо из Праги. Сам Тодороки обнаружился на полу возле панорамного окна. Он сидел по-турецки, подперев щеку кулаком. Его длинные двухцветные волосы были собраны в максимально ленивый, полурасвалившийся пучок, из которого белые и рыжие пряди художественно падали на лицо, а круглые очки опасно съехали на самую горбинку носа. Он задумчиво ковырял пальцем стык между паркетом и стеклом, проверяя герметичность. — Я купил пиво, Кацуки, — монотонно отозвался Шото, даже не повернув головы на грохот. — Безлактозного молока в холодильнике осталось мало, так что чай я делать не стал. И Деку прав. Бакуго, который как раз стягивал через голову пропотевшую черную майку, замер. Его рубиновые глаза опасно сузились. — Че ты там вякнул, Половинчатый? — Кацуки в три шага преодолел расстояние до окна и бесцеремонно опустился на пол прямо перед Шото, хватая его за резинку на затылке и заставляя посмотреть на себя. — Какой еще, к черту, Деку? — Он прав насчет фасада, — Шото спокойно поправил очки средним пальцем прямо из хватки Бакуго, уставившись на него своими разноцветными глазами. — В геометрии главного входа я использовал те же пропорции, которые мы разбирали на первом курсе Юэй перед спортивным фестивалем. Чистая ностальгия. Я думал, никто не заметит, но у Мидории слишком хорошая память на визуальные детали. Кацуки пару секунд молча разглядывал его извечно уставшее, но сейчас такое домашнее лицо. Затем он раздраженно фыркнул, выпустил его волосы и, дотянувшись до кухонного острова, с тихим хлопком открыл одну из бутылок чешского пива прямо об край столешницы. — Да плевать мне на его память, — Бакуго сделал крупный глоток, удовлетворенно зажмурившись — алкоголь был ледяным и правильным. — Пусть этот задрот хоть всю башку себе сломает, вычисляя твои чертежные пропорции. Официально объект сдан европейским подрядчикам. Документы чистые. Если он припрется на открытие с лупой — я лично взорву его прямо на пороге. Шото лениво улыбнулся, подался вперед и забрал у Кацуки бутылку, чтобы тоже сделать глоток. — Не надо его взрывать, — ровно заметил он, возвращая пиво. — Мой бетон выдержит, но на клининг уйдет слишком много денег из твоего бюджета. Позже они переместились на огромную кровать в спальне. В комнате было темно, только неоновый свет от токийских небоскребов ложился длинными сине-красными полосами на простыни. Кацуки лежал на спине, закинув руки за голову. Его мощная грудь мерно вздымалась. Шото устроился рядом, привычно положив голову ему на плечо и уткнувшись носом в горячую шею, от которой пахло порохом и хмелем. Его длинные волосы окончательно рассыпались по подушке двухцветным ковром. — Слышь, чертежник... — тихо, с хриплыми ночными нотками позвал Бакуго, поворачивая голову и касаясь губами макушки Шото. — Через два месяца, когда коробку здания закончат... ты перевезешь свои шмотки туда, в мансарду? Шото замер на секунду, чувствуя, как внутри разливается тепло, не имеющее никакого отношения к его причуде. Он поплотнее прижался к Кацуки своим левым боком, моментально активируя сорокаградусный внутренний обогрев, чтобы компенсировать ночную прохладу кондиционера. — Нет, — монотонно ответил Тодороки, переплетая свои пальцы с горячими пальцами Бакуго. — В мансарде будет мой рабочий кабинет и архив чертежей. А жить я буду здесь. С тобой. На девятнадцатом этаже. Кацуки сыто, почти неощутимо ухмыльнулся в темноте, крепче сжимая его руку и притягивая Шото к себе вплотную, перекрывая ему любой путь к отступлению. Их личный, закрытый от всего геройского мира поезд давно проломил все навязанные Старателем стены и прибыл на конечную станцию. И этот маршрут, спроектированный ими самими на четвертом месяце первого курса, был абсолютно, чертовски идеален. Октябрь принес в Токио долгожданную прохладу. Строительные леса вокруг нового штаба Кацуки Бакуго были наконец демонтированы, явив миру монументальный шедевр из монолитного железобетона, закаленного стекла и титановых пластин. Здание выглядело агрессивно, футуристично и абсолютно неприступно — настоящий форпост для Номера Один. Пресса гудела. На торжественную церемонию открытия и перерезание ленточки съехался весь цвет геройского общества: репортеры, официальные лица из Департамента и, конечно же, бывшие одноклассники по Юэй, ныне состоявшиеся про-герои. Кацуки стоял на импровизированной сцене перед главным входом в своем парадном геройском костюме. Его ладони привычно подергивались микро-взрывами под вспышками сотен камер, а лицо выражало крайнюю степень презрения к происходящему официозу. — Эй, Бакуго! — Киришима, широко улыбаясь, пробился сквозь толпу журналистов вместе с Каминари и Деку. — Чувак, это просто нереальная крепость! Смотрю на эти углы и защитные сектора — тут можно выдержать осаду целой армии злодеев! Кто все-таки архитектор? — Я же сказал вам, дебилам, это закрытый европейский проект, — огрызнулся Бакуго, краем глаза косясь на верхний этаж, где за панорамным тонированным стеклом мансарды едва заметно мелькнул силуэт человека с двухцветными волосами. — Да, но... — Мидория, как обычно, вытащил свой блокнот и уставился на массивные пилоны у входа с глубоким прищуром. — Каччан, я проверил распределение векторов нагрузки в левом крыле. Эти плавные переходы между ледяной геометрией бетона и тепловыми зазорами вентиляции... Это уникальный почерк. Такой расчет термодинамических узлов был только у одного человека, которого я знал. У Тодороки-куна. Я до сих пор не верю, что это простое совпадение. Где сейчас этот чертежник из Праги? Я хочу сверить подписи в проектной документации! В толпе репортеров пошел шепоток. Имя пропавшего три года назад сына Старателя до сих пор вызывало ажиотаж. Деку, ведомый своим задротским фанатизмом, уверенно зашагал к главному входу, намереваясь лично штурмовать архив новостройки. Кацуки почувствовал, как нитроглицерин в его венах закипает. Скрывать Шото дальше в этой толпе идиотов становилось физически невозможно. Он уже занес ладонь для направленного хлопка, чтобы сорвать этот чертов брифинг и лично вышвырнуть Деку за пределы Роппонги, как вдруг тяжелые стеклянные двери агентства бесшумно разъехались в стороны. Шум толпы мгновенно стих. Камеры репортеров синхронно развернулись к выходу, защелкав затворами на бешеной скорости. На пороге собственного творения стоял Шото Тодороки. На нем не было геройского трико, плаща или боевых перчаток. Он выглядел как безупречный европейский интеллектуал: свободные графитовые брюки, дорогая белая рубашка, верхние пуговицы которой были небрежно расстегнуты, и длинное темное пальто, наброшенное на плечи. Его отросшие красно-белые волосы были завязаны в безупречный высокий пучок на затылке, а на переносице поблескивали круглые очки в тонкой стальной оправе. В руках он спокойно держал планшет со строительными схемами. У Мидории отвисла челюсть, а блокнот с глухим стуком выпал из его пальцев прямо на ковровую дорожку. Киришима и Каминари синхронно протерли глаза, уверенные, что им обоим коллективно привиделся призрак из первого курса Юэй. — Тодороки-кун... — едва слышно прошептал Деку, отступая на шаг. — Ты... это ты?! Ты все это время... Шото даже не шелохнулся под прицелом сотен объективов. Его разноцветные глаза за стеклами очков выражали запредельное, монументальное спокойствие. Он медленно поднял руку и привычным, ленивым движением среднего пальца поправил дужку очков на переносице. — Мидория, — монотонно, без единой эмоции произнес Шото, и его низкий голос идеально разнесся над притихшей площадью через микрофоны прессы. — Твои аналитические способности по-прежнему создают слишком много шума на рабочем месте. Проектная документация защищена авторским правом и коммерческой тайной европейского бюро. И да, этот расчет делал я. — Но почему?! Зачем?! Кем ты стал?! — закричал Каминари, пробиваясь вперед. — Ты ушел из Юэй, чтобы строить дома для Бакуго?! Шото лениво перевел взгляд на Кацуки, который стоял на сцене, скрестив руки на груди, и сыто, хищно ухмылялся, глядя на панику своих бывших одноклассников. Тодороки сделал несколько шагов вперед, спускаясь по ступеням прямо к Бакуго. Его пальцы на правой руке едва заметно искрили инеем от легкого волнения, но левая сторона тела уже привычно выравнивала температуру, пуская по пространству вокруг них теплое карамельное марево. Он остановился вплотную к Номеру Один, на глазах у ошарашенной прессы и онемевших про-героев. — Я стал тем, кем хотел быть, — ровно ответил Шото, глядя прямо в объектив центрального телеканала Токио. — Архитектором безопасности. И это агентство построено по моим стандартам прочности. Оно выдержит любую взрывную волну. — Потому что это мой личный архитектор, дебилы, — хрипло и громко перебил его Бакуго, бесцеремонно забрасывая свою тяжелую, закованную в боевую перчатку руку на плечо Шото и притягивая длинноволосого очкарика к себе вплотную. — И этот объект принадлежит нам двоим. Вопросы есть? Свободны. Пресс-подход окончен. Кацуки резко развернулся, увлекая Шото за собой обратно в стеклянные двери агентства. Двери захлопнулись перед самым носом подбежавших репортеров, полностью отсекая внешний мир глухой звукоизоляцией. Лифт на верхний этаж поднимался в абсолютной тишине. Стоило зеркальным дверям разъехаться, явив им панорамную мансарду с видом на весь Токио, как Шото устало выдохнул и наконец снял очки, устало потирая переносицу. — Это было слишком шумно, Кацуки, — монотонно пожаловался он, проходя к огромному рабочему столу, где уже стоял его макет. — Твой Деку теперь напишет про меня целую диссертацию. Бакуго зашел следом, на ходу срывая с себя маску и перчатки-гранаты. Он швырнул их на пол, в три шага преодолел расстояние между ними, поймал Шото за воротник рубашки и с силой прижал его спиной к панорамному стеклу мансарды. — Плевать на Деку, плевать на прессу, — горячо выдохнул Кацуки прямо ему в губы. Его рубиновые глаза горели триумфом. — Ты вышел туда и официально закрепил этот объект за нами. Ты пучок свой дурацкий распустишь наконец или мне его самому срезать? Шото лениво улыбнулся своей фирменной, стервозной ухмылкой, потянул за резинку на затылке, позволяя красно-белым тяжелым прядям рассыпаться по плечам, и крепко обнял своего про-героя за шею, активируя левую сторону тела на полные сорок градусов тепла. — Я дома, Кацуки, — тихо прошептал он перед тем, как Бакуго впился в его губы глубоким, горячим и победным поцелуем. Их личный поезд, сошедший с рельсов Старателя четыре года назад, официально прибыл на конечную станцию. И этот маршрут, построенный на чистом счастье и абсолютном доверии, больше никто и никогда не мог скорректировать. Пресса за стенами нового агентства бесновалась ещё часа три, судорожно штурмуя закрытые стеклянные двери и пытаясь через тонированные панорамные окна разглядеть хоть что-то. Но Шото спроектировал этот чертов форпост на совесть: внешние бронебойные панели гасили не только взрывные волны, но и любые звуки, превращая пентхаус на верхнем этаже в изолированный от мира вакуум. В огромном кабинете мансарды горел лишь приглушенный теплый свет от дизайнерских напольных ламп. Шото сидел прямо на краю своего массивного рабочего стола из темного дуба, лениво вытянув длинные ноги в графитовых брюках. Рубашка была изрядно помята после их стремительного подъема на лифте, а длинные двухцветные волосы, полностью освобожденные от пучка, тяжелым красно-белым ковром закрывали плечи. Он держал в руке стакан со льдом, в который Бакуго плеснул немного виски, и меланхолично слушал, как этот самый лед тает от тепла его собственного пальца. Кацуки стоял чуть поодаль, у самого панорамного окна, спиной к нему. Из геройского костюма на нем остались только темные штаны с армейским ремнем; торс был полностью обнажен, и мощные лопатки тяжело двигались в такт дыханию. От его кожи все еще ощутимо веяло адреналином, порохом и той дикой, первобытной карамельной сладостью, которая всегда проступала после максимальных боевых нагрузок. — Слышь, очкарик, — не поворачивая головы, хрипло позвал Бакуго. Его взгляд был устремлен на сверкающие внизу огни Роппонги. — Твой старик звонил. Мне на личный коммутатор Департамента. Шото даже не вздрогнул. Он медленно поднял стакан, сделал крошечный глоток и ровно спросил: — И что он сказал? Требовал вернуть меня в семейное дело? Или угрожал сжечь мою архитектурную лицензию? — Он орал так, что динамик чуть не лопнул, — Кацуки ухмыльнулся, наконец разворачиваясь всем корпусом. Его рубиновые глаза хищно блеснули в полумраке. — Спрашивал, какого хрена его «шедевр» строит бункеры для его главного конкурента за границей. Я сказал ему, что его шедевр теперь официально проектирует мою жизнь, и если он еще раз наберет этот номер — я приеду и лично взорву его тренировочный зал вместе со всеми его гребаными кубками. Тодороки лениво приподнял уголок губ, являя миру ту самую стервозную, запредельно спокойную ухмылку, которую Бакуго так сильно любил с самого первого курса. Он аккуратно дотянулся до стола, взял свои круглые очки и привычным жестом средних пальцев вернул их на переносицу. — Ты очень недипломатичен, Кацуки, — монотонно заметил Шото, глядя на него сквозь стекла. — Но расчет вентиляции в моем проекте действительно делает твой огонь бесполезным. Если он попытается напасть на здание, автоматическая система заморозит кислород в радиусе пятидесяти метров за три секунды. Я предусмотрел это специально для него. Бакуго издал короткий, хриплый смешок, в два широких шага преодолел расстояние между ними и бесцеремонно втиснулся между коленей Шото, заставляя того чуть раздвинуть ноги на краю стола. Кацуки перехватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя. — Ты чертов маньяк со своими расчетами, очкарик, — выдохнул Бакуго прямо ему в губы, и его горячее дыхание мгновенно покрыло стекла очков Шото тонкой пленкой пара. — Но мне это нравится. Кацуки аккуратно, но властно потянул за дужки очков, снимая их с лица Тодороки и небрежно отбрасывая куда-то на стопку генеральных планов. Шото даже не попытался остановить его; его разноцветные глаза в полумраке смотрели на Бакуго с той абсолютной, обнаженной преданностью, которую он никогда и ни при каких обстоятельствах не показал бы в Юэй. — Сдавай свой объект, чертежник, — проворчал Бакуго, запуская ладони под его белую рубашку, обжигая пальцами кожу на ребрах. — Официальная часть закончена. Теперь у нас по плану утилизация избыточного тепла. — Я готов, — тихо ответил Шото, обвивая руками его шею и мгновенно активируя левую сторону на комфортные сорок градусов. В пентхаусе над Токио больше не существовало про-героев, рейтингов, назойливого Деку и чужих амбиций. Был только тяжелый, монолитный каркас их собственного мира, который три года проектировался в Праге, а теперь окончательно застыл в бетоне Роппонги. Архитектура их общего счастья была сдана в эксплуатацию — без единого косяка и с абсолютной гарантией прочности. Кацуки не стал тратить время на лишние разговоры. Он резко подался вперед, сгребая Шото в охапку и утягивая его с края дубового стола на просторный кожаный диван, стоящий в глубине мансарды. Планшет со сметами с тихим шелестом соскочил на ковер, но до него сейчас никому не было дела. Бакуго навис сверху, тяжело и жадно впиваясь в губы Шото. Это был не тот показной, демонстративный поцелуй, который он оставил на глазах у журналистов ради того, чтобы заткнуть Деку. Сейчас это была чистая, концентрированная потребность — тяжелая, как его взрывная причуда, и горячая, как токийский полдень. Кацуки целовал его до глухого стука в ушах, собственнически переплетая их пальцы и вжимая ладони Тодороки в подушки дивана. От него пахло порохом, кожей и той самой родной, острой карамелью. Шото ответил сразу, без малейшего намека на свою привычную манеру держать дистанцию. Он подался навстречу, плотно обхватывая ногами бедра Кацуки и глубже втягивая его в поцелуй. Его левая половина тела моментально выдала ровную, мощную волну сорокаградусного тепла, которая густым маревом окутала их обоих, заставляя нитроглицериновый пот на коже Бакуго лениво заискрить. Они идеально компенсировали температурные пики друг друга: там, где Кацуки начинал закипать от адреналина и ярости, Шото мягко остужал его правой, прохладной стороной, оставляя левую для чистого, обжигающего удовольствия. — Очкарик... — хрипло, сорванным голосом выдохнул Бакуго, отрываясь от его губ буквально на секунду, чтобы спуститься поцелуями к шее, кусая нежную кожу прямо под челюстью. — Ты чертов сумасшедший со своим пучком и своими схемами. Я три года ждал, пока ты достроишь эту коробку. Если ты завтра найдешь здесь хоть один косяк в проводке и решишь уехать обратно в Европу — я тебя к этой стене цепями прикую. — Датчики полярности переподключили еще утром, Кацуки, — монотонно, но с явным придыханием отозвался Шото, запуская пальцы в колючие золотистые волосы на его затылке и слегка потянув вверх, заставляя Бакуго снова посмотреть ему в глаза. На его лице играла та самая, запредельно стервозная ухмылка. — Контур замкнут. Объект официально сдан владельцу. Ты можешь делать со своим архитектором все, что заложено в твоем личном бюджете. — Мой бюджет безлимитный, сучка длинноволосая, — хищно ухмыльнулся Кацуки, и его ладони, скользнувшие по ребрам Шото под влажную рубашку, выдали серию оглушительных микро-хлопков, от которых ткань с треском порвалась по шву. Шото лишь тихо рассмеялся — тем самым коротким, глубоким смехом, который за все четыре года не слышал никто в академии Юэй, кроме этого невыносимого взрывного блондина. Он крепче сжал ладони на его плечах, полностью отдавая контроль над их личной термодинамикой человеку, ради которого он когда-то сошел со старых рельсов Топ-героев. За огромными стеклами мансарды шумел неоновый Токио, про-герои патрулировали улицы, а репортеры строили теории. Но внутри этого железобетонного бункера их личная, идеально спроектированная архитектура счастья прямо сейчас проходила финальные испытания на максимальную прочность.

Эпилог: Эксплуатационные характеристики

Спустя три года после официального открытия агентства, Токио окончательно привык к монументальному силуэту железобетонного форпоста в Роппонги. Медиа-пространство больше не штурмовало стеклянные двери — Бакуго пару раз наглядно продемонстрировал прессе радиус действия своих направленных взрывов, и желание лезть в частную собственность Номера Один у репортеров отпало навсегда. Про-герои тоже смирились. Деку больше не пытался штурмовать архив чертежей; он лишь периодически вздыхал на совместных брифингах, когда Кацуки посреди обсуждения важного дела лениво листал на планшете сметы ландшафтного дизайна вместо криминальных сводок. Субботнее утро в пентхаусе на девятнадцатом этаже начиналось лениво. Солнечный свет резал глаза сквозь огромные панорамные окна, оставляя ровные прямоугольные блики на полу из темного дерева. Шото сидел за кухонным островом, подперев щеку рукой. На нем были простые домашние штаны и свободная серая футболка. Его длинные двухцветные волосы были небрежно завязаны в высокий пучок, из которого белые и рыжие пряди художественно падали на лицо, а на переносице идеально сидели круглые очки для чтения. Он монотонно просматривал на планшете новые проекты жилых комплексов для Осаки, лениво помешивая ложкой свой ромашковый чай с безлактозным молоком. Из спальни, шаркая тяжелыми шагами, вышел Кацуки. На нем были только помятые серые спортивки, золотистые волосы диким колючим взрывом торчали во все стороны, а на лице читалась каноничная утренняя агрессия ко всему живому. — Очкарик... — хрипло проворчал Бакуго, даже не открывая до конца рубиновые глаза. Он дошел до Шото, бесцеремонно втиснулся между его стулом и кухонным гарнитуром и тяжело уткнулся лбом прямо в его левое, теплое плечо. — Ты че так рано подорвался? Твой этот чертежный ящик кликает мне прямо в мозг. — Уже одиннадцать часов дня, Кацуки, — монотонно отозвался Тодороки, даже не повернув головы, но его левая рука сама собой опустилась на широкую, теплую спину Бакуго, пуская по его коже мягкую, обволакивающую волну в сорокаградусный домашний обогрев. — К тому же, инженер со стройки в Осаке прислал правки. Они снова перепутали полярность в тепловых зазорах. Хочешь послушать про несущие конструкции фундамента? — Я тебе сейчас устрою фундамент, сучка длинноволосая, — глухо пробормотал Кацуки, но от плеча не отстранился. Вместо этого он потянулся вверх, бесцеремонно выхватил из рук Шото планшет и швырнул его на дальний край столешницы, после чего аккуратно снял очки с его переносицы. — Без этой хрени ты выглядишь менее занудно. Налей мне кофе. Шото лениво улыбнулся той самой редкой, стервозной и запредельно счастливой ухмылкой, которую за пределами этой квартиры не видел ни один человек в мире. Он мягко перехватил Кацуки за подбородок, заставляя посмотреть на себя своими разноцветными глазами. — Кофе на нижней полке, будущий Номер Один. Приготовь сам, а я включу тебе подогрев, — ровно ответил Шото, но его пальцы уже крепко и нежно сжали колючий затылок Бакуго, утягивая его в глубокий, ленивый и домашний утренний поцелуй. Их личный поезд, сошедший с чужих рельсов четыре года назад, больше не искал новых путей. Их общая архитектура, заложенная в комнате первого курса Юэй и окончательно застывшая в бетоне Роппонги, прошла все возможные испытания на прочность. Контур был замкнут, система работала идеально, а эксплуатационные характеристики их личного счастья имели пожизненную гарантию.