«Неугодный» соулмейт

      Джаббер всегда был до глубины души убеждён: жестокая судьба либо обделила его соулмейтом, забыв про одного «сломанного» человека, либо просто не нашла смельчака, способного вынести такого безумца, как Вонгер. Он сросся с этой мыслью, как срастаются с болью — перестаёшь замечать, пока что-то не меняется.       И это «что-то» случилось в одно прекрасное утро, когда мир вокруг резко потерял цвет.       В первый момент Джаббер решил, что это розыгрыш — плохая шутка его собственного воспалённого сознания, непредвиденное побочное действие нового токсина, испробованного на прошлой неделе, но когда серый оказался единственным оттенком, доступным его глазам, по спине пробежал холодный пот.       Неужели это дерьмо настигло и его? В панике парень наведывается к той, кто благодаря двадцатисемилетнему жизненному опыту точно обязана знать, что происходит.       Ктони спокойно выслушивает несвязную тираду Вонгера о сложной судьбе и всеобщей безжалостности. Она сидит, скучающе подперев щёку рукой, а в её жёлтых глазах нет ни капли удивления. Девушка тяжело выдыхает и терпеливо ждёт, пока темноволосый выдохнется, закончив взрываться, сетуя на свою участь, и наконец замолкнет, хватая ртом воздух.       — Ну а что ты хотел? — она пожимает плечами, и этот жест такой обыденный, что Джабберу становится почти страшно. — Твой соулмейт достиг совершеннолетия, вот мир и потерял краски до вашей первой встречи. Ну ничего, я уже девять лет цветов не вижу, и ты выживешь. Самое главное — после встречи не забудь его хорошенько впечатлить и влюбить в себя, а то в цветущий сад превратишься.       Её слова обрушиваются на парня, как тяжёлые камни. Как приговор.       Джаббер, при всей своей мазохистской натуре, не хочет думать о том, что цветы, проросшие сквозь лёгкие, — это не метафора.       — А если он мне не понравится? — осторожно спрашивает он. Голос, обычно звонкий, полный издевки, сейчас звучит тихо и неуверенно. В глазах — потерянный блеск, будто он уже смирился с неминуемой погибелью, но хочет услышать подтверждение своего страха.       — Тогда просто избавься от него. Делов-то. — Ктони весело улыбается, но в этой улыбке нет веселья. Есть только горький опыт и правда, от которой никуда не деться.       Избавиться, вернуть цвета жизни — или умереть, задохнувшись цветами, прорастающими сквозь тело, словно из плодородной почвы. Выбор, казалось бы, очевиден.       Но что случится, если этот неизвестный соулмейт всё-таки… понравится?       Мысль остаётся висеть в воздухе, невысказанная, пугающая своей возможностью.

***

      Занка просыпается на следующее утро после дня рождения непривычно поздно. Солнце — или то, что его заменяет в этом мире — уже высоко, и первые секунды после пробуждения он просто лежит, глядя в потолок и собирая мысли в кучу. А потом замечает серость. Чрезмерную, пугающую серость вокруг.       Сначала парню кажется, что он не до конца проснулся, глаза ещё слипаются, мозг не включился, но стоит взглянуть на аккуратно сложенную на стуле одежду, — и привычный, такой родной сине-голубой цвет теперь выглядит непримечательно, грязно-серо. Словно условное «небо» перед мусорным ураганом, когда всё живое прячется по щелям, чувствуя приближение беды, а в воздухе поднимается концентрация вредных газов. Занка замирает и медленно, боязливо, переводит взгляд на свои руки, прямиком на бледную кожу, которая теперь кажется ещё бледнее из-за отсутствия цвета.       Остаётся только надеяться, что соулмейт либо вообще не найдётся, ведь это «лишняя головная боль», либо же окажется кем-то из уборщиков. Но последнее маловероятно: у большинства на базе либо уже есть пара, либо они ещё несовершеннолетние. А значит, его «судьба» где-то там, среди бесконечных мусорных куч, и носит, возможно, лицо человека, которого он терпеть не может.       — Лишь бы не кто-то со школы, — бормочет он с ноткой негодования. Зевает, трёт глаза и наконец заставляет себя сесть. Новый день начинается. И он будет отвратительным, Занка это чувствует нутром.       — О, Занка, ты уже тут! А у нас как раз задание, — Эндзин сверкает привычным энтузиазмом и улыбается. Ну конечно, для него мир цветной — он давно нашел своего соулмейта и живёт с ним припеваючи.       Ниджику молча кивает и незаметно для остальных поникает. Придя к товарищам, он так и остаётся в старом чёрно-белом фильме. Бесит. Ещё и задание снова подразумевает присутствие горячо «любимых» расхитителей — этих полудурков только не хватало.       Оказывается, разбираться с мусорными тварями через непривычный чёрно-белый фильтр, встроенный в глаза, — то ещё удовольствие. Нет, серьёзно, кто это придумал? В этом хаосе из разных оттенков серого, сливающихся в однородную кашу, сложно выцепить конкретную цель. Противник может быть прямо перед носом, но ты его не замечаешь до последнего, потому что он сливается с мусором, с небом, с землёй — со всем этим проклятым миром.       Зато Джабберу, пришедшему испортить день уборщиков всё нипочём — он носится по полю боя, как ураган, крушит всё, что можно раздолбать, и при этом умудряется кайфовать. Занка краем глаза наблюдает за его безумной пляской и тихо ненавидит за эту лёгкость, за то, что цвет для Вонгера, кажется, вообще не имеет значения. Он и так живёт в своей собственной реальности, где нет правил, нет границ — только бесконечный хаос и удовольствие от разрушения.       Их взгляды пересекаются случайно. Джаббер оборачивается — может быть, почувствовал чужой взгляд, может быть, просто совпадение. Одно бесконечное мгновение они смотрят друг на друга.       А потом перед глазами обоих взрывается светошумовая граната.       Мир тотчас же распадается на вспышки, звуки, боль. Занка чувствует, как ноги подкашиваются, — его шатает, он почти падает, удерживаясь только благодаря посоху, пока в ушах раздаётся оглушительный звон, как будто кто-то ударил в колокол прямо у виска. Он не понимает, что происходит. Только чувствует: что-то сейчас изменилось навсегда.       Когда перед глазами перестаёт плыть, он видит Джаббера. Тот стоит, широко распахнув пурпурные глаза — в них нет привычной насмешки, нет огня, только лишь чистый, неподдельный шок осознания.

«Ну не может такого быть»

      Занка хочет закричать. Хочет сказать, что это ошибка, что судьба — хреновая шутница, что он не согласен. Но слова застревают в горле, потому что цвета… цвета вернулись. Яркие, кричащие, настоящие — и это самое убедительное доказательство, от которого не спрятаться, не отвертеться.       Соулмейт — это Джаббер Вонгер.       Мысль бьёт наотмашь, оставляя после себя пустоту и лёгкую панику, которая сменяется невероятной решимостью покончить с этим делом, — потому что от неприятного сердцу соулмейта принято избавляться самыми разными способами, и всё ради того, чтобы не вырастить грёбаный цветочный сад прямо у себя на глазах.       Горя непреодолимым желанием как можно скорее закопать Вонгера в этих горах мусора, Занка пропускает мимо ушей приказ об отступлении. Он делает шаг вперёд, уже поднимая посох, готовясь к удару — но последствия ослушания не заставляют себя ждать: без лишних церемоний Грис перекидывает парня через плечо, и Занка успевает заметить только лицо Джаббера — белое, растерянное, с открытым ртом. Вонгер стоит в окончательном оцепенении, не в силах пошевелиться, и это зрелище почему-то отдаётся в груди странной, непрошеной горечью.

***

      — Что, цвета вернулись? — меж делом спрашивает Ктони, садясь на пол напротив парня.       Джаббер смотрит на неё отсутствующим взглядом. В его руках — найденные где-то сломанные карандаши. Он перебирает их, вертит, подносит к свету. И видит чётко, почти болезненно: один из них жёлтый. Настоящий, солнечный, тёплый. А второй — красный. Не тёмно-серый, не чёрный, не тот грязный оттенок, который заполнил всё вокруг этим утром. А яркий, сочный, будто кровь. Такая же кровь была на накидке Занки, когда Грис уносил его с очищенного от тварей поля боя.       — Несладко тебе, конечно, пришлось, — Ктони вздыхает и ставит перед Вонгером небольшой флакон сиропа от кашля. — На, пригодится.       Девушка уходит к себе, не оборачиваясь, потому что знает: это единственная помощь, которую она может оказать «товарищу». Иногда сочувствие — худшее, что можно предложить.       Иногда лучше просто оставить человека одного с его демонами.       Джаббер смотрит на сироп, потом на карандаши, потом в пустоту. В голове — такая же тишина. Он всегда был шумным, всегда заполнял пространство криками, смехом, бранью, — а сейчас не может выдавить из себя ни звука, ведь обрушившийся на него мир давит своей тяжестью.       В порыве дредоголовый сжимает красный карандаш в кулаке и чувствует, как хрупкое дерево трещит под пальцами, как трещали когда-то его рёбра от удара Занки.

***

      Ниджику снова душит невыносимый приступ кашля. Он изо всех сил пытается сдержаться — вжимает кулак в рот, кусает костяшки, задерживает дыхание, лишь бы не раскашляться на всю базу в час ночи. Но тело не слушается. Грудная клетка ходит ходуном, лёгкие раздирает изнутри что-то чужеродное, живое и злое.       Он прекрасно понимает причину своего недуга. И даже знает его имя: Джаббер Вонгер, безумец, безбашенный псих, его личный кошмар. Но чем больше блондин проклинает соулмейта мысленно — перебирая все ругательства, которые знает, и придумывая новые, — тем сильнее задыхается, словно сама жизнь бьёт его по хребту и причитает с ехидцей: радуйся, что вообще узнал, кто твоя пара.       — Да лучше бы… — хрипит он между приступами, смахивая с щёк непрошеные слёзы.       Слёзы — это от кашля. Только от кашля. Не от обиды, не от бессилия, не от того, что единственный человек, который мог бы стать близким, вызывает только желание убить. Нет. Только от кашля.       Занка обессиленно валится на подушку лицом. В голосе — такая тоска, что даже стены, кажется, содрогаются:       — Лучше бы я умер, так и не увидев больше этих проклятых цветов...

***

      Джаббер вытирает губы. На рукаве остаётся кровавая полоса — пара капель, не больше, но они кажутся огромными. Кашель не проходит. Странный, слишком долгий, выворачивающий наизнанку, такой, что даже сироп, принесённый Ктони, не спасает — точнее, Вонгер слишком сильно на него полагался, надеялся, что пара глотков сотворит чудо, что вкус лекарства заглушит вкус крови.       Но чуда не случается.       Он закрывает глаза и позволяет себе почувствовать. Боль, раздирающая горло, — острая, живая, настоящая. Корни, которые пускаются в плоть, словно непрошеные сорняки, — он буквально ощущает их движение. Кажется, если прислушаться, можно услышать, как они растут. Как пробиваются сквозь ткани, ища выход.       Безумный хрип срывается с губ — и Джаббер разражается диким хохотом. Смеётся он недолго, — сорняк внутри, почувствовав движение, активизируется с новой силой, и смех захлёбывается очередным приступом кашля.       — Бе-есишь, — хрипло произносит он, обращаясь то ли к цветам, то ли к Занке, то ли к судьбе, которая всё это затеяла.       Он хватает несчастный сироп, залпом выпивает остаток и резко кривится — на дне оказался горький осадок. Теперь он кашляет ещё и от поганого вкуса во рту — двойное убийственное комбо. Иронично, чёрт возьми.       Но добивает его не боль, не кашель, не вкус. А осознание. Холодное, чёткое, как удар под дых: этим треклятым соулмейтом оказался никто иной как Занка Ниджику.       Джаббер сидит в темноте, обхватив колени руками, и пытается понять, что он чувствует помимо разрывающей изнутри боли. Ненависть? Да, наверное. Злость? Безусловно. Но под всем этим — что-то ещё. Тонкое, хрупкое, как лепесток.       Он не хочет это называть, но хочет узнать, правда ли он это ощущает.       — Эй, Ктони.       — Что? — отзывается она сквозь пелену дремоты. Жёлтые глаза сверкают из-под густой чёлки, сонные, но настороженные.       — Сможешь подкинуть до базы уборщиков? — Джаббер улыбается — ядовито, опасно, точно придумал безумный план, от которого у нормальных людей волосы встанут дыбом.       — Зодил тебя закопает.       Джаббер молчит и почти не моргает. Только смотрит на неё в упор, ожидая действий. Он не просит разрешения, он просит помощи — и разница между этими двумя вещами огромна. В целом, Ктони вправе выгнать его, припечатать парой ласковых и отправиться досыпать. Она не его мать, не его сестра, не его нянька, но в последний момент она замечает тёмно-багровый смазанный след на его губах. И что-то в её груди сжимается.       Боль, прямо сейчас разъедающая Джаббера, не похожа ни на что, что он когда-либо чувствовал. И пусть он пока не осознаёт этого толком, цветы, чрезмерно буйно прорастающие внутри него, подпитываемые взаимной ненавистью соулмейтов, могут убить их обоих всего за несколько дней — быстро, но крайне мучительно. Так, что даже бывалый мазохист Джаббер будет реветь от боли, кусая себя до крови, лишь бы быстрее закончить эти мучения.       Корни проберутся сквозь плоть, кости и кожу, разрывая парня на куски, заставляя выть не столько от боли, сколько от чёткого осознания собственного бессилия. Бессилия, которое будет убивать морально, приближая и физический конец.       Всё это даже в теории звучит так жутко, что в груди Вонгера клокочет чувство сомнения: а стоит ли вообще прерывать эти мучения? Быть может, судьба — это тот самый «достойный» соперник, о котором парень грезил чуть ли не всю свою короткую жизнь?       — Ладно.       Джаббер не благодарит. Только кивает — коротко, резко, будто боится, что если откроет рот, оттуда вырвутся совсем не те слова, которые нужно.       Остаток своих мыслей Джаббер додумывает уже находясь в комнате своего «любимого» соулмейта. А что, если они заслужили страдать именно в таком неправильном ключе?       А что, если их путь — не цветы и не смерть от руки друг друга? Что, если есть третий вариант, о котором никто не говорит, потому что слишком страшно?       Кашель вырывается из двух глоток синхронно. От испуга Занка не обращает ни малейшего внимания на аккуратно, невесомо падающий на подушку окровавленный лепесток, — он мгновенно вскакивает с кровати, замечая незваного гостя посередине комнаты и закрывающийся за ним с привычным железным звуком круг телепортирующего люка.       Почти не моргающий Джаббер выглядит отсутствующим, словно он пришёл к хорошему другу и просто не знает, чем себя занять, чтобы побороть скуку.       Из-за его неподвижности Занка даже допускает глупую, но оттого успокаивающую мысль: это, вероятно, просто очень реалистичный сон. Самый обычный кошмар — ну или сонный паралич в конце концов, — который рассеется поутру, оставив лишь неприятный осадок на душе и моральную травму. С ней, так уж и быть, Ниджику сможет жить дальше.       Ровно до того момента, пока его не убьют цветы-монстры.              — Что же, ты даже не поприветствуешь меня? — с ноткой наигранной, фальшивой издёвки, но всё же расстроенным тоном произносит поникший Джаббер и даже не улыбается — не находит в себе сил на эту игру, резко ставшую бессмысленной в его глазах. — Блин, Занка, а я думал, мы друзья.       — Какого черта ты здесь забыл? — Занка старается, чтобы голос звучал твёрдо, но в конце фразы проскальзывает хрипотца. Он собирает волю в кулак, заставляет себя встать, не обращая внимания на дрожь в коленях. Его взгляд — решительный, острый, готовый к бою, но внутри настоящее болото. Трясина, которая засасывает.       — Если ты вдруг не понял, мы соулмейты.       Голос Джаббера — ниже обычного. Он осекается на последнем слове, словно сам до сих пор не может поверить в эту откровенную чушь, которая, к его огромному сожалению, всё же оказалась правдой.       — И ты решил либо убить, либо умереть от моей руки, нежели от цветов?       Занка чувствует, как глаза застилает прозрачная пелена накативших вместе с кашлем слёз. Он зажмуривается — на секунду, не больше, — чтобы сбросить эту слабость. Новая порция кашля подступает к горлу, смешиваясь с удушьем и парень задерживает дыхание, буквально заставляя себя не кашлять, ведь он не может показать своей уязвимости. Чисто из принципа Занка сдерживается, чтобы не рухнуть на пол, не извергнуть из себя проклятые лепестки, смешавшиеся с кровью. Но долго ли он простоит? Сколько его тело способно сдерживать это цветущее бедствие, прежде чем организм сдастся? И продержится ли его безумный соулмейт-соперник дольше?       — Вообще-то, не будь мы врагами, нас бы так не скосило, — Джаббер звучит неестественно спокойно, размеренно. Словно цитирует учебник по анатомии ненависти. — Ты знал? Чем сильнее чувства, тем более развита корневая система болезни.       Занка вздрагивает. Потому что это правда. Потому что их ненависть — такая жаркая, такая всепоглощающая — сейчас питает цветы быстрее, чем любая любовь.       Лучше бы он орал. Лучше бы метался по комнате, крушил всё, атаковал — как обычно. Это было бы привычно. Но это спокойствие выбивает почву из-под ног и заставляет прислушаться, даже против воли. Заставляет услышать даже то, что Джаббер не договаривает.       — Ты пришёл избавиться от меня или просить перестать тебя ненавидеть? — Занка не выдерживает. Он замахивается посохом — скорее по инерции, чем с реальным намерением ударить, — но тело подводит и парень чуть было не падает.       — Будешь психовать — я просто посмотрю, как ты задыхаешься перед смертью, и уйду, — смеётся Джаббер.       Этот смех — хриплый, нервный — парадоксальным образом успокаивает. Какая радость, значит, он не стал нормальным! Значит, под этой маской спокойствия всё ещё тот же безумец, которого Занка… которого он…       Какой бы эпитет ни танцевал на кончике языка, он остаётся невысказанным, ведь слишком страшно произносить вслух то, что может оказаться правдой.       Какое-то извращённое облегчение разливается в груди. Ниджику быстро возвращает себе самообладание, выпрямляется, встряхивает головой, отгоняя наваждение. Устремляет взгляд сине-голубых глаз на лицо Джаббера, искажённое нервной улыбкой.       — Так что ты хочешь предложить?       — Убить друг друга? — Вонгер усмехается. В темноте комнаты блестят его глаза — пурпурные, почти ежевичные в этом свете. — Представляешь, как это романтично — умереть в один день?       Занка тяжело выдыхает и снова опускает голову, укоризненно качая ею, глядя в пол. Этот придурок ещё и шутить умудряется — в такой-то ситуации. Или не шутить? С Джаббером никогда не поймёшь.       — А если серьёзно? — даёт мозгам Вонгера последний шанс. Поднимает голову, смотрит прямо в глаза — так, чтобы нельзя было увильнуть, отвернуться или снова прикинуться дурачком.       — Не будь я таким, мы могли бы поговорить и… — голос Джаббера срывается. Он сглатывает, явно с трудом проталкивая слова сквозь больное горло. — Ну… Ты же понимаешь, да? Прийти там… к какому-нибудь решению.       Джаббер, впервые, сколько он себя помнит, выглядит перед кем-то уязвимым, таким жалким. Настоящим. Словно моллюск, оставшийся без раковины, — мягкий, беззащитный, открытый всем ветрам. Это чертовски неприятно. Но другого выхода он просто не знает. И придумать под напором чужих очей не может.       — Каким таким? — Занка слышит свой голос со стороны — строгий, не подразумевающий откровенных бесед. Но внутри всё переворачивается. Потому что он действительно заинтересован. Потому что внезапно открывшаяся сторона Джаббера — тихая, неуверенная, почти испуганная — вызывает в нём не то, что должна.       Он даже ощущает, как боль, до этого терзавшая его, словно голодный зверь, вдруг стихает, что позволяет вздохнуть полной грудью — без кашля, без хрипа, без привкуса крови, чем даёт возможность продолжить этот странный, в корне неправильный разговор.       — Что? — Джаббер выглядит растерянным. Боевой настрой — тот, что он так старательно поддерживал всё это время, испарился без следа. Он словно перестал притворяться бесконечно сильным. Потому что рядом с таким домашним, таким уставшим Занкой этого и не хочется. — Не важно. Просто скажи: я должен прибрать свои сопли и убить или умереть, или у нас есть шанс?       Этот вопрос — не тот, что можно пропустить мимо ушей и отнюдь не тот, на который можно было бы соврать без последствий. Тем более когда чужой голос стал мягче, когда он дрогнул на полуслове, когда в пурпурных глазах блеснула искра, зарытая глубоко внутри, но всё ещё живая. Это напоминает луч надежды, пробивающийся сквозь темноту леса, в котором без труда можно заблудиться.

      Глупости.

      Но если это «глупости», то почему Занка так рад, что темноволосый поднял эту негласно табуированную тему? Почему сердцебиение учащается, а в груди расцветает какое-то сладкое, мерзкое в своей искренности удовлетворение?

Ведь это глупости. Правда же?

      — Занка, — почти взмаливает окончательно запутавшийся в себе Вонгер, призывая отнюдь не к здравому смыслу, а к самому существу блондина, стоящего на расстоянии вытянутой руки, но отчего-то кажущегося бесконечно далёким, недосягаемым, неприступным. — Ответь мне.       Хоть голос и звучит требовательно, Джаббер чувствует, что вот-вот упадёт на колени и, глядя снизу прямо в холод этих завораживающих глаз, словно презренный червяк, начнёт вымаливать у Занки издать хоть какой-нибудь звук, чтобы разрушить эту давящую, наваливающуюся со всех сторон тишину, сводящую с ума похлеще расцветающих в лёгких растений.       Ниджику тяжело даётся молчание. Вихрь мыслей крутится в голове и не позволяет сосредоточиться. Страх, надежда, злость, отчаяние — всё смешивается в один болезненный коктейль. Но сердце — такое наивное, такое глупое сердце — уже давно приняло решение за мозг. И даже просто озвучить его… страшно.       — О каких шансах может идти речь, если ты даже не моешься? — Занка хмурится, и уголки его губ опускаются вниз. Голос звучит ровно, почти скучающе — но только почти.       Он счастлив что смог придумать такой ответ, сумев мастерски удержать за зубами то, что ему действительно хотелось сказать.       — То есть вся проблема в этом? — Вонгер расплывается в улыбке, заражаясь игривым настроем Занки.       — Меня пугает вода, — признаётся темноволосый, не сводя с парня, откладывающего посох в сторону, взгляда. — Но с тобой я, возможно, приму быстрый душ.       — Разбежался, бешеный.       Занка отворачивается, чтобы не выдать улыбку. Он может язвить сколько угодно, но себя не обманешь — внутри всё трепещет, как перепуганная птица. Предложение, пусть даже шуточное, побуждает интерес и распаляет любопытство.       — Да ладно тебе, мы же соулме-е-ейты, — тянет Джаббер, явно наслаждаясь этим словом, вставляя его везде, где ни попадя. Парень мусолит эту тему, чем вызывает в Занке бушующий ураган эмоций и чувство, что он непременно должен взбунтоваться, возразить, влепить пощёчину — хоть что-то сделать.       Но нет.       Занка проницательно смотрит на Вонгера, читает его намерения как открытую книгу — всю эту отчаянную надежду, все эти невысказанные «пожалуйста». И решает пойти в ответное наступление. Такое, которое точно приструнит соулмейта. Во всяком случае, должно.       Он молча идёт к шкафу, достаёт два больших полотенца и перекидывает их через предплечье. Джаббер замирает, провожая его взглядом, — в глазах смешиваются удивление, любопытство и то, от чего становится жарко даже в прохладной комнате.       Занка без промедления хватает опешившего Вонгера под локоть, словно боится, что он убежит от него, — хватка крепкая, почти до боли — и тащит в пустую ванную, плотно запирая за ними дверь.       — Мыться, — приказывает он голосом не терпящим возражений, сам же благоразумно отворачивается к стене, давая возможность раздеться без свидетелей. И ждёт.       Через минуту, когда за спиной не раздаётся ни шороха, Занка не выдерживает и оборачивается, — Джаббер стоит посреди ванной, сложив руки на груди и улыбаясь. Такая издевательская, наглая, бесконечно раздражающая улыбка украшает смуглое лицо.       — И чего ты стоишь?       Вонгер молчит. Только смотрит на «дарованного судьбой, глубоко уважаемого соулмейта» — называть его так вслух Джаббер, конечно же, в жизни не решится. Слишком уж дорого ему это щекочущее, тёплое, пугающе-нежное чувство в груди.       — А что, если под водой цветы лучше расти будут? Ты же тогда потеряешь соулмейта, не успев им толком обзавестись. Разве не жа…       Занка не даёт ему договорить. Он просто протягивает руку и зажимает чужой рот ладонью. В наступившей тишине слышно только дыхание. Тяжёлое, прерывистое, раздающееся ближе, чем позволительно. Влажная от слюны ладонь, тёплое дыхание на коже и пульс, беспрестанно бьющийся где-то в висках, в кончиках пальцев — везде, где можно было бы оставить прикосновение губ.       Блондин уже жалеет, что дал этому чудику шанс, ведь раздевать человека одной рукой, оказывается, то ещё испытание. Проворчав что-то о том, что он не нанимался нянькой для замарашки, Ниджику наконец убирает влажную от слюны руку от чужого рта — и оказывается застигнут врасплох спонтанным поцелуем.       Чужие губы оказываются настолько требовательными, что Занка от этого напора пошатывается и, чтобы устоять на ногах, прилипает спиной к стене. Получается у него не слишком аккуратно — удар о стенку выбивает из груди успешно сдержанный секунду назад стон, и Занка тотчас же краснеет, ругая себя за слабость.       Вкус крови смешивается с лёгким цветочным ароматом, перекрещивается на сплетающихся языках, снося крышу, заставляя два тела прижаться друг к другу, потеряв контроль над своими действиями, — ну нет, это же чистейшее безумство. Ниджику, конечно, осуждает такое явное проявление слабости, но не находит в себе силы воли отстраниться первым, сваливая этот тяжёлый шаг на зачинщика отвратительного поцелуя.       — Ну, теперь и в душ можно.       Блондин резко отворачивается, слыша шорох ткани уже за спиной. Потом слышит, как Джаббер, теперь уж точно оставшийся без одежды, забирается в ванну, садится на бортик и принимается терпеливо ждать, но Занка медлит. Он стоит, сжимая край своей рубашки, и не может заставить себя сделать следующий шаг.       Это всё неправильно. Всё — от начала до конца. Он должен злиться, должен ненавидеть, должен вышвырнуть Вонгера вон, прибить, закопать где-нибудь в мусорных кучах — к чёрту цветы, к чёрту судьбу, к чёрту всё. Но вместо этого он расстёгивает пуговицы. Одну. Вторую. Третью. А потом чувствует на себе жадный, липкий взгляд.       — Отвернись, — бросает он через плечо, даже не надеясь, что Вонгер послушается.       И Джаббер, конечно же, не слушается — даже не пытается. Он смотрит во все глаза — и в этом взгляде столько всего, что Занка хочет провалиться сквозь землю.       — Не могу, — хрипло отвечает Джаббер. И это звучит как признание.       Занка не оборачивается. Но что-то в груди переворачивается, нагревается, тает. Он раздевается под этим взглядом и чувствует, как горят кончики ушей. Джаббер протягивает парню руку, помогая забраться к нему.       Холодные капли воды одна за другой падают на разгорячённую кожу, принося сначала дискомфорт — резкий, почти болезненный, — а затем неожиданное, выматывающее душу облегчение. Занка закрывает глаза и искренне хочет верить, что вода смоет всё лишнее. Те мысли, что роятся в голове с того самого момента, как их взгляды пересеклись на поле боя. Ненужные, в корне неправильные мысли, которые не должны принадлежать врагу, пусть утекают в слив, растворяются в трубах, исчезают навсегда.       Он чувствует, как Джаббер рядом тяжело выдыхает — смирившись со своей незавидной судьбой быть помытым, словно нашкодивший щенок. Вода срывается с его губ, и Вонгер, позабыв на мгновение о Занке, о боли, о цветах в лёгких, тратит целую минуту на то, чтобы вдоволь наиграться с потоком. Он ловит капли ртом, дует на них и улыбается с почти детской непосредственностью.       А затем Джаббер неожиданно, без предупреждения прижимается к Ниджику.       — Слишком холодно, — выдыхает он в чужое плечо.       Его ладони медленно переползают по бокам, скользят по мокрой коже, щекочут под рёбрами. Касания — изводящие, чертовски долгие. Кончики пальцев едва ощутимо гладят пресс, спускаются ниже пока Занка непроизвольно задерживает дыхание, — но затем, словно передумав или дразня, поднимаются обратно к солнечному сплетению. Джаббер чувствует, как чужая грудь вздымается от частых, резких вдохов. Забавно.       Занка игнорирует его — или делает вид, что игнорирует. Он молча тянется к смесителю, чуть поворачивает рычаг, делая воду теплее, а затем поворачивается к Джабберу лицом и хмурится недовольно, словно тот уже успел сделать что-то не так.       Несколько долгих, мучительных мгновений Вонгер просто смотрит на раздражённого парня. Под струями воды, Ниджику кажется почти нереальным — мраморная кожа, влажные волосы, прилипшие к вискам, полуприкрытые глаза. Джаббер возвращает себе самообладание не сразу — оно приходит вместе с острым, почти животным желанием, на поводу у которого темноволосый с удовольствием пойдет. Резким движением он сокращает расстояние между ними.       Вода заливается в поцелуй, смешивается со слюной, стекает по подбородкам и капает вниз, приземляясь на грудь, но мысли отстраниться не возникает ни у одного, ни у другого. Есть только первобытное, инстинктивное стремление обладать. Пометить, облизать свою метку, вновь и вновь соединять губы в каком-то неправильном, лишённом всякой нежности поцелуе и поочерёдно впиваться зубами в чужие губы, срывая короткие болезненные вздохи, перебивая медовую сладость цветочной болезни свежим, металлическим вкусом крови.       Занка поддаётся порыву — и это пугает его сильнее любого кашля. Его руки сами обвиваются вокруг чужой шеи, пальцы массируют широкие плечи, размазывают тёплую воду по смуглой, безумно вкусной коже, на которую затем он опускает губы — и тут же внутренне негодует, потому что поцелуи оказываются смыты, словно их и не было.       Руки Вонгера бегут по спине блондина — от лопаток вниз, к пояснице. Ладони приобнимают талию, аккуратно толкают к стене, и Занка послушно отступает на шаг, не в силах сопротивляться. Пальцы наконец добираются до полувставшего члена, и Джаббер затыкает вялый, почти дежурный протест новым, тягучим поцелуем.       — Не здесь, — выдавливает из себя Занка, упираясь макушкой в холодный кафель. Он смотрит на Джаббера сверху вниз, из-под полуопущенных, отяжелевших от воды ресниц. В голосе нет прежней твёрдости — только хрипотца и что-то, очень похожее на мольбу.       — Ты такой податливый, что случилось, м, дорогой соулмейт? — Джаббер усмехается.       — Голова от тебя болит, вот что случилось, — отвечает Занка в своей привычной язвительной манере.       Он не глядя нащупывает на полке гель для душа, выдавливает холодную жидкость на ладонь и выключает воду, а затем, не дожидаясь реакции, принимается намыливать чужое тело, ведь это прекрасная возможность беспалевно облапать его — и Ниджику пользуется этим в полной мере. Ладони скользят по сильным мышцам, ощущая, как те напрягаются под прикосновениями. Сухой рельеф, покрытый шрамами, тёмная кожа, горячая даже под прохладными пальцами. Занка не осознаёт, как оказывается полностью поглощён этими порочными мыслями — но его глаза выдают его с головой. В них блеск, который Джаббер не может не заметить. Он усмехается, замечая этот взгляд, и, поторопив события, снова включает воду. Тёплые капли падают на кожу, смывая пену, и теперь смуглая кожа пахнет в точности, как Занка.       Они вытираются насухо, и Джаббер то и дело бросает оголодавший взгляд на Ниджику — тот возится со своими мокрыми волосами, пытаясь отжать их полотенцем. Влажные блондинистые пряди падают на лицо, делая его почти уязвимым.       — У тебя волосы совсем сбились, надо будет заново собрать. Я помогу, — замечает Занка, поймав в зеркале фиолетовый взгляд. Его слова звучат как тёплое обещание, которое он просто обязан исполнить.       — К чёрту волосы, — вырывается у Джаббера прежде, чем он успевает подумать.       Он не хотел говорить этого вслух. Но блондин и так бы всё понял — по его глазам, по сжатым искусанным губам, по тому, как он нервно мнёт край полотенца. Спасать эту безнадёжную по своей искренности ситуацию нет смысла, так что остаётся лишь криво улыбнуться, шатко повязать полотенце на бёдрах и выйти в коридор, направляясь назад в комнату.       Джаббер так уверенно расхаживает по вражеской базе с одним полотенцем на бёдрах — еле держащимся, готовым упасть в любой момент, — что Занка, идущий следом, попросту теряет дар речи.       «Безумец,» — думает Ниджику. — «Одним словом, безумец»       — Эй, соулмейт, ты куда почесал-то? — посмеивается блондин, когда парень проходит мимо нужной двери. — К боссу зайти захотел? Так он у нас в командировке.       — Хм? Почему бы и нет? Разложил бы тебя на его столе, — бросает Джаббер резко изменивший маршрут.       Смачный подзатыльник не заставляет себя ждать. Вонгер хохочет — громко, заразительно и глядит на блондина. Занка покраснел и на этот раз точно от смущения.       — Мне нравится, как ты краснеешь, — пальцы с кольцами касаются чужой щеки. Жар пунцовой кожи опаляет подушечки, вызывая ту самую, ненавистную улыбку, открывающую вид на острые клыки. — Смущайся почаще.       Занка, забывший ответить, ловит себя на мысли, что ему ужасно хочется, чтобы именно эти клыки вонзились в его кожу. Неважно даже где — на щеке, на бедре, на шее, там, где всем будет видно след. Неважно абсолютно.       Накрывая чужие губы своими, блондин чувствует, как руки Вонгера скользят на его бёдра. Полотенце падает на грязный пол, а Занка оказывается поднят — легко, почти невесомо — и прижат к напряжённому телу. Он буквально ощущает, как электрические разряды гуляют под кожей, вызывая выброс адреналина, от которого кружится голова.       Джаббер счастлив. Он чувствует каждой клеткой, что смог влюбить в себя этого строптивого соулмейта, обеспечив им обоим жизнь без боли и вечного ожидания конца.       Приземление на кровать получается не таким мягким, как хотелось бы — пружины скрипят, подушка сползает. Но голодный до чужих прикосновений, почти опьянённый ими Ниджику лишь слегка отодвигается, позволяя Джабберу устроиться рядом, а затем целует его. Жадно, горячо, бесстыдно — до такой степени, что Вонгер стонет, почти рыча от нетерпения.       Укусы осыпают светлую кожу бёдер, оставляя глубокие интимные украшения — те самые, о которых Занка так мечтал. Мокрый горячий язык выбивает из лёгких непрошеный, рваный стон, когда он проходит по всей длине напряжённого органа. Джаббер устраивается между раздвинутых в пригласительном жесте ног, сжимает чужие щиколотки и ухмыляется, чувствуя на себе взгляд — кричащий о возбуждении обладателя, умоляющий, требовательный. Каждый миллиметр тела Занки об этом вещает, и Вонгер прекрасно слышит, понимает — и решает помочь.       Он переворачивает парня на бок, устраивается сзади, практически прилипая к его спине. Не удержавшись, скользит возбуждённой плотью между плотно сжатых бёдер, оставляя на коже вязкий след естественной смазки — от дикого возбуждения её выделилось больше обычного. Тяжёлый выдох опаляет кожу плеча, заставляя Занку дёрнуться, толкнуться бёдрами назад — призывая прекратить эти унизительные в своей неспешности пытки.       Ниджику кусает тыльную сторону ладони, оставляя на нежной коже синяк, так он сдерживает стон — тот самый, смешавшийся с кашлем ещё на стадии зарождения — и почти гордится собой. Но чужие пальцы внутри разрушают привычное видение мира. Они уносят куда-то далеко — туда, где нет ни боли, ни цветов, ни правил. Особенно когда Джаббер нащупывает особо чувствительную точку и нарочно проходит по ней несколько раз подряд, не прекращая тереться членом о чужое бедро. Прозрачная, быстро засыхающая плёнка разносится по чертовски чувствительной коже.       Его ленивые движения настолько точны, что Ниджику от удовольствия закатывает глаза. Он хрипло выстанывает чужое имя — как будто проверяет его на правильность. Хорошо ли оно подходит для того, чтобы впредь каждый раз стонать его, когда пригодится быстрая ночная разрядка?       — Джаббер… — получается слабо, почти шёпотом. — Блять, Вонгер!       Он кричит в чужую ладонь, когда чувствует, как его распирает изнутри медленно протискивающимся членом. Проколотая головка щекочет и приносит разливающееся в груди извращённое наслаждение, пока синие очи теряются под тяжелыми веками. Занка инстинктивно подаётся назад, без слов призывая войти глубже.       Вонгер, сдавленно простонав, срывается на тихое хныканье. Он послушно толкается глубже, большими пальцами поглаживая милые ямки на чужой пояснице, а потом снова кусает в плечо до появления в глазах Занки ярких, слепящих звёздочек. Те растворяются, оставляя после себя странно-приятную, желанную пустоту в голове вместе с непривычной легкостью на сердце. Сил больше нет даже на то, чтобы просто открыть глаза.       Маленькое цунами захлёстывает следом и Джаббера. Он кончает на чужой копчик, сонно зализывает следы своих зубов — багряные узоры на мраморной коже уборщика, цветущие ядовито и прекрасно.       Ему нужно идти назад, но жар чужого тела словно припечатывает темноволосого к Занке, заставляя остаться хотя бы ещё на полчасика, положив голову на подушку своего соулмейта и прикрыв глаза в попытке перевести дыхание.       — Не уходи… — голос Занки звучит глухо, устало. — Я соберу твои волосы.       Он нащупывает чужую руку и сплетает пальцы — чтобы парень уж точно никуда не ушёл без новой причёски.