Листая воспоминания

2016 год, На фото больничная палата. Чимин спит на койке, бледный, с капельницей. Аин сидит рядом на пластиковом стуле, её голова опущена, руки сжаты в замок. Прошло полгода с их ссоры. Тяжёлые полгода. Это случилось в конце года, когда график был расписан по минутам, а силы закончились у всех. Чимин жаловался на спину уже несколько недель, но отмахивался, говорил «потом», «после тура», «не сейчас». Аин, которая всё ещё держала между ними стену, заметила, как он морщится во время репетиций. Заметила, как стал чаще ложиться на пол после танцев. Заметила, но не подошла. Потому что «просто менеджер» не имеет права лезть с личными переживаниями. Так она решила. Так он хотел. А потом Чимин рухнул посреди репетиции. Не в обморок — на этот раз хуже. Он схватился за поясницу и закричал — коротко, сдавленно, как будто кто-то вонзил нож ему в спину. Тренеры вызвали скорую. Менеджеры звонили в агентство. Аин стояла в углу танцевального зала, прижимая планшет к груди, и смотрела, как Чимина укладывают на носилки. Её руки дрожали. Лицо было бледным. — Вы едете с нами? — спросил медик у старшего менеджера. — Да, — сказала Аин раньше, чем кто-либо успел открыть рот. Её голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Я отвечаю за него. В машине скорой Чимин лежал с закрытыми глазами, стиснув зубы. Он не смотрел на неё. Она сидела рядом, сжимая в кулаке край одеяла, и молилась всем богам, в которых не верила. «Пожалуйста, только не серьёзно. Пожалуйста, пусть это просто растяжение. Пусть он танцует снова. Пусть он просто живёт». В больнице врачи сказали: грыжа межпозвоночного диска. Операция нужна в ближайшие дни. Без неё он может потерять подвижность. С ней — долгая реабилитация и никаких выступлений как минимум полгода. — А тур? — спросил Чимин слабым голосом, когда Аин вошла в палату. — У нас через две недели вылет. — Тура не будет, — сказала она ровно. — То есть будет, но без тебя. Врачи запретили. — Что? — он попытался привстать, но боль скрутила его, и он упал обратно на подушку. — Я не могу пропустить тур! Это… это наш первый большой тур! — Ты не можешь танцевать, Чимин, — Аин подошла ближе, остановилась у края койки. Её голос дрожал, но она держалась. — Если ты сейчас поедешь, ты можешь вообще никогда не вернуться на сцену. Ты это понимаешь? Он отвернулся к стене. Плечи напряглись. — Оставь меня, — сказал он глухо. Она помолчала секунду. Потом положила на тумбочку пакет с вещами, которые собрала в общежитии наспех — зарядку, сменную футболку, его любимую подушку из дома, чтобы шею не затекало. — Я буду за дверью, — сказала она. — Позови, если понадобится. Она вышла. Стояла в коридоре, привалившись к стене, и смотрела в пол. Внутри всё кипело. Ей хотелось забежать обратно, обнять его, сказать, что всё будет хорошо. Но она не могла. Потому что если она сделает это сейчас — она не сможет остановиться. А останавливаться было нужно. Она должна была защитить себя. Так она думала.

***

Операция длилась четыре часа. Аин не уходила из больницы. Сидела в пластиковом кресле в коридоре, пила кофе из автомата, который был отвратительным, и каждые пять минут смотрела на дверь операционной. Ребята звонили по очереди. Намджун — узнать, как он. Тэхён — чтобы сказать, что они переживают. Юнги — чтобы спросить, нужны ли деньги на лекарства (она ответила, что агентство всё покрывает). Хосок прислал голосовое сообщение с пожеланиями и сказал, что они отменили бы тур, если бы могли, но контракты уже подписаны. — Я останусь с ним, — сказала Аин. — Вы езжайте. Мы справимся. Она не думала о том, что говорит. Она думала только о том, что не может оставить его одного. Чимина привезли в палату после обеда. Он был бледным, заспанным после наркоза, и выглядел таким маленьким на больничной койке — не Пак Чимин, звезда сцены, а просто парень, которому сделали операцию на спине и которому страшно. — Аин? — позвал он, когда она вошла. Голос был хриплым, слабым. — Я здесь, — сказала она, садясь на стул рядом. — Я здесь. Он закрыл глаза и, кажется, улыбнулся. Едва заметно. — Ты осталась, — прошептал он. Она не ответила. Просто взяла его руку — осторожно, боясь сделать больно. Он не отдёрнул. Наоборот, его пальцы слабо сжались вокруг её ладони.

***

Чимина выписали через неделю. Но реабилитация только начиналась. Врачи сказали, что ближайший месяц ему нужен полный покой, потом — специальная гимнастика, потом — постепенное возвращение к нагрузкам. Никаких танцев минимум полгода. — Как я без танцев? — спросил Чимин, когда они ехали в машине обратно в общежитие. Он сидел на заднем сиденье согнувшись, почти лежал, потому что прямо сидеть было больно. — Проживёшь, — ответила Аин с переднего сиденья. — Я буду помогать с упражнениями. Врач дал список. Чимин посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты будешь? — Я сказала, что остаюсь. Я остаюсь, — она не обернулась. — Это моя работа. Он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Промолчал. В общежитии ребята уже собирали чемоданы в тур. Шум, суета, куча вещей. Чонгук бегал между комнатами, потеряв наушники. Тэхён спорил с Хосоком о том, сколько свитеров брать. Намджун что-то объяснял по телефону на английском. Юнги сидел в углу с ноутбуком, но явно не работал — просто смотрел на происходящее усталыми глазами. Когда Аин завела Чимина в его комнату и уложила на кровать (специально купленный ортопедический матрас, о котором она договорилась с агентством за свой счёт), Тэхён заглянул в дверь. — Хён, мы уезжаем завтра в шесть утра. Ты будешь в порядке? — Я остаюсь, — сказала Аин вместо Чимина. — Присмотрю за ним. Тэхён перевёл взгляд с неё на Чимина и обратно. В его глазах промелькнуло что-то — понимание? надежда? — Хорошо, — сказал он. — Но вы… вы двое… не делайте глупостей, пока нас нет. — Тэхён, — предостерегающе сказала Аин. — Молчу, молчу. — Он поднял руки и исчез за дверью. Чимин усмехнулся. Впервые за много дней. — Он прав, — сказал тихо. — Мы могли бы… — Не могли бы, — перебила Аин резче, чем планировала. — Ты отдыхай. Завтра начинаем упражнения. Она вышла из комнаты, оставив его одного.

***

Первые дни реабилитации были адом. Чимин не мог двигаться без боли. Простые вещи — встать с кровати, дойти до туалета, сесть на стул — становились испытанием. Он злился. На себя, на своё тело, на весь мир. Несколько раз срывался на крик, один раз швырнул подушку в стену. Аин молча поднимала подушку, возвращала на место и говорила: — Закончил? Теперь делаем упражнение номер три. Она была терпеливой, но жёсткой. Не давала ему жалеть себя. Заставляла делать гимнастику, когда хотелось просто лежать. Следила за диетой, за лекарствами, за сном. Она спала на диване в гостиной — близко, чтобы услышать, если позовёт, но не в одной комнате, чтобы не возникало лишних вопросов. Вечерами, когда боль отступала, они разговаривали. Сначала о работе — о туре, о том, как там ребята, о планах на будущее. Потом о прошлом — о её приёмных семьях, о его детстве в Пусане, о том, как они оба боялись, что их бросят. — Я поэтому не могу танцевать плохо, — сказал он однажды вечером, глядя в потолок. — Потому что если я буду недостаточно хорош, меня заменят. Всех можно заменить. — Это неправда, — тихо сказала Аин. Она сидела на полу у его кровати, прислонившись спиной к тумбочке. — Тебя нельзя заменить. — Ты так думаешь? — он повернул голову, посмотрел на неё. — Я знаю, — ответила она. — Ты — это ты. С твоими ошибками, срывами, дурацкими шутками. Неповторимый экземпляр. Он улыбнулся. Грустно. — Ты тоже, — сказал он. — Неповторимая. Она отвела взгляд. В груди стало тепло и больно одновременно.

***

Это случилось на десятый день после возвращения из больницы. Ребята уже уехали в тур, и общежитие погрузилось в непривычную тишину. Чимин сидел на краю кровати — уже мог сидеть сам, но осторожно, с подушкой под поясницей. Аин меняла постельное бельё: натягивала свежую простыню, поправляла наволочку. — Сейчас, — бормотала она себе под нос, заправляя угол. — Ещё секунду. Чимин смотрел на её руки. На то, как они двигаются — быстро, привычно, будто она делала это тысячу раз. Наверное, так и было. Она всегда всё делала для них. Стирала, убирала, готовила. Никогда не жаловалась. Никогда не просила благодарности. — Аин, — позвал он. — М? — Ты наволочку другой стороной надела. - Он указал на подушку, что была у него под спиной. — Что? — она посмотрела на подушку и рассмеялась. Тихо, виновато. — Точно. Я просто… задумалась. Она обошла кровать, чтобы поправить. Чимин сидел с краю, и ей пришлось наклониться прямо над ним, чтобы дотянуться до подушки. Её волосы коснулись его плеча. Пахло цветами — тем самым шампунем с ежевикой, который она покупала в супермаркете рядом. — Аин, — повторил он. Теперь тише. — Сейчас, сейчас, — она возилась с наволочкой, не глядя на него. — Эта ткань какая-то скользкая, я не могу… Она наклонилась ещё ниже. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его. Она замерла, почувствовав его дыхание на своей щеке. Их взгляды встретились. — Чимин, — выдохнула она. — Я сейчас… Он не сдержался. Потянулся вперёд — несмотря на боль, несмотря на шов, который ещё не зажил до конца, несмотря на всё. Одной рукой взял её за затылок, притянул ближе и поцеловал. Это не было нежным. Это было отчаянным. Голодным. Словно он ждал этого годами — и, наверное, так и было. Аин замерла. Её губы — мягкие, тёплые, чуть солёные от слёз, которые она так и не выплакала до конца. Она не отвечала. Но и не отталкивала. Просто застыла, как статуя, не зная, что делать. А потом — опомнилась. Она отпрянула так резко, что задела тумбочку. Стакан с водой опрокинулся, заливая стопку бумаг. Аин не заметила. Она смотрела на Чимина расширенными глазами, прижимая ладонь к губам. — Я… — начала она. — Это… — Аин… — Нет, — она покачала головой, делая шаг назад. Потом второй. Потом третий. — Нет, нет, нет. — Подожди… — Не надо, — её голос сломался. — Не надо, Чимин. Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Чимин остался сидеть на кровати, чувствуя, как горит спина. И губы. И сердце. Он коснулся пальцами своих губ — там, где только что была она. — Чёрт, — прошептал он. — Что я наделал. Он хотел встать. Не получилось — прострелило болью. Тогда он просто сел и стал ждать. Минуту. Пять. Десять. — Чёрт, — повторил он и, стиснув зубы, поднялся. Спина горела огнём. Каждый шаг отдавался в позвоночнике. Он ухватился за стену, потом за косяк. Вышел в коридор. — Аин! — крикнул он. Тишина. — Аин, пожалуйста! Он знал, куда она пошла. В такие моменты она всегда пряталась на пожарной лестнице. Так было после той ссоры. Так было в туре в Америке, когда она думала, что никто не видит. Он спустился на один пролёт — медленно, держась за перила, задыхаясь от боли. Она сидела на ступеньках, обхватив колени руками, и дрожала. Услышав шаги, подняла голову. — Ты зачем встал? — спросила она испуганно. — Тебе нельзя! Тебе… — Плевать, — выдохнул он, опускаясь на ступеньку рядом. — Плевать на спину, на боль, на всё. Мне не плевать на тебя. — Чимин, ты идиот, — прошептала она, и слёзы потекли снова. — Знаю, — он осторожно взял её за руку. Она не отдёрнула. — Я знаю, что я идиот. Я знаю, что напугал тебя. Я знаю, что поцеловал, не спросив. Но я больше не могу, Аин. Я больше не могу притворяться, что между нами ничего нет. — А что между нами может быть? — спросила она с болью. — Ты — Чимин из BTS. А я — сотрудница, которую уволят, если узнают. Ты понимаешь это? — Понимаю, — кивнул он. — И мне плевать. — А мне — нет! — она вырвала руку. — Мне не плевать! У меня нет другой семьи, кроме этой. Если меня уволят, я останусь одна. Опять одна. Как всегда. — Ты не будешь одна, — сказал он твёрдо. — У тебя буду я. — И что? — она засмеялась — горько, отчаянно. — Ты будешь кормить меня своей любовью? Чимин, ты не можешь обещать мне ничего. Твой мир — это сцена, камеры, контракты. В нём нет места для девушки, которая меняет тебе простыни. — Есть, — он взял её лицо в ладони, заставляя смотреть на него. — Ты сама не видишь, но ты уже в нём. Ты всегда была в нём. Ты просто не позволяла себе заметить. Она смотрела на него — в его глаза, влажные от слёз, в его губы, которые ещё хранили тепло их поцелуя. И чувствовала, как стена внутри неё рушится. Камень за камнем. Слово за словом. — Я боюсь, — прошептала она. — Я знаю, — он прижался лбом к её лбу. — Я тоже боюсь. Но давай бояться вместе? Пожалуйста. Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. А когда открыла — в них была боль. — Я не могу, — сказала она тихо, но твёрдо. — Чимин, я не могу. Не сейчас. Я… мне нужно время. Я не говорю «нет», я говорю «не сейчас». Ты понимаешь разницу? Он сжал челюсть. Кивнул. — Понимаю, — сказал он, и в его голосе было столько боли, сколько она не слышала даже в больнице. — Но ты не будешь меня избегать? — Не буду, — пообещала она. — Я больше не могу тебя избегать. Это слишком больно. Но я не могу… я не могу быть с тобой. Пока не могу. — Тогда что мы делаем? — спросил он. — Мы просто… существуем рядом, — сказала она. — Мы просто зализываем раны. Твою — физическую. Мою — не очень. Он хотел спорить. Хотел кричать, что это несправедливо, что они нашли друг друга, что нельзя откладывать счастье на потом. Но посмотрел на её лицо — бледное, заплаканное, такое родное — и не смог. — Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Я уже сказал: я умею ждать. Она кивнула, благодарно сжала его руку и помогла подняться. — Пойдём, — сказала она. — Тебе нужен покой. — Мне нужна ты, — ответил он, но очень тихо, чтобы она не услышала. Она услышала. Но ничего не сказала.

***

Ребята вернулись из тура через месяц. С чемоданами, сувенирами, громкими голосами и историей о том, как Тэхён потерялся в аэропорту Барселоны. Они ввалились в общежитие вечером, шумные и радостные. Аин встретила их с улыбкой — уставшей, но искренней. Обняла каждого. Спросила, как прошло. Выслушала дурацкие истории. И — что важнее всего — больше не пряталась от Чимина. Она разговаривала с ним, как до ссоры. Шутила. Поправляла ему подушку. Но стоило ему сделать лишний шаг, сказать что-то слишком личное — она мягко уходила в сторону. — Ты заметил? — спросил Юнги у Чимина вечером, когда они остались вдвоём на кухне. — Что? — Чимин делал вид, что не понимает. — Она с тобой… как раньше. Но не совсем. Она смеётся, но не подпускает близко. Чимин промолчал. — Что ты сделал? — спросил Юнги. — Поцеловал её, — честно ответил Чимин. Юнги присвистнул. — И она не убила тебя? — Нет. Сказала, что не может быть со мной. Сказала, что боится за мою карьеру. За свою работу. Что не хочет всё разрушать. — И ты? — Я жду, — Чимин усмехнулся. — Я уже профессионал в этом. Юнги покачал головой и ушёл, оставив Чимина одного с его мыслями. Дни превращались в недели. Чимин восстанавливался — медленно, но верно. Аин была рядом всегда. Помогала с упражнениями, следила за диетой, возила на реабилитацию. Но стоило Чимину сказать «ты красивая», как она отводила взгляд и переводила тему. — Ты сдаёшься? — спросил его как-то Чонгук. — Нет, — ответил Чимин. — Просто… я не знаю, что ещё сделать. Я сказал ей, что хочу быть рядом. Я сказал, что подожду. Но она боится. — Тогда докажи, что бояться нечего, — сказал Чонгук. — Не словами. Чем-то большим. Чимин думал об этом несколько дней. А потом придумал.

***

Это случилось через месяц после возвращения ребят. BTS готовились к камбеку, и Аин работала допоздна в своём маленьком кабинете в здании агентства — такой же незаметной, как и всегда. Серые стены, стол, заваленный бумагами, единственное окно, выходящее на глухую стену соседнего здания. Её личное пространство, куда никто никогда не заходил без дела. Вечер был тёплым, за окном темнело, а она всё ещё сидела над отчётами. Глаза слипались, кофе давно остыл, но работа не ждала. В дверь постучали. — Открыто, — сказала она, не поднимая головы. В кабинет заглянул Чимин — в спортивном костюме, с влажными после душа волосами. — Ты ещё работаешь? — спросил он. — Как видишь, — она устало улыбнулась. — Завтра дедлайн по бюджету тура. Я почти закончила. — Сходи выпей кофе, — сказал он. — Ты выглядишь уставшей. — Я выгляжу уставшей, потому что я уставшая, — усмехнулась она. — Но спасибо за заботу. — Аин, — он подошёл ближе, взял её кружку, понюхал и скривился. — Это уже не кофе. Это тёмная жижа неизвестного происхождения. — Рабочий эликсир, — парировала она. — Сходи в кофейню через дорогу, — настаивал он. — Хотя бы на десять минут. Подышишь воздухом заодно. Твоя работа никуда не денется. Она хотела возразить, но поняла, что он прав. Голова гудела, глаза отказывались фокусироваться. — Ладно, — она встала, потянулась. — Десять минут. Но если ты что-то натворишь в моём кабинете… — Ничего я не натворю, — он поднял руки в притворной невинности. — Я буду паинькой. Она взяла кошелёк и вышла, на ходу бросив: — Я быстро. Чимин подождал, пока её шаги стихнут в коридоре. Выглянул в окно — через минуту она вышла из здания и направилась к кофейне. Только тогда он выдохнул и принялся за дело. Времени было в обрез. Он знал, что она вернётся максимум через пятнадцать минут — Аин никогда не позволяла себе долго отдыхать, когда была работа. Но он готовился к этому несколько дней. Из рюкзака появились гирлянды — тёплые, жёлтые, которые он заказал в интернете и забирал из пункта выдачи тайком, чтобы никто не увидел. Он размотал их и принялся развешивать по стенам. Кое-как, криво, потому что спина ещё болела, и тянуться вверх было больно. Но он справлялся. Потом — простыня. Его собственная простыня из общежития, которую он стащил, пока никто не видел. Он прикрепил её к стене напротив стола, расправил складки. Получилось не идеально, но он не художник, он танцор. Затем — проектор. Старая модель, которую Юнги использовал для просмотра фильмов в своей комнате. Чимин занял его на три дня, пообещав, что это для «важного творческого проекта». Юнги не поверил, но отдал, буркнув что-то про «только чтобы не сломал». Ноутбук — свой, подключил, настроил. Из динамиков послышалось тихое жужжание. Всё работало. Цветы — васильки, которые он купил утром и спрятал в шкафу Аин (она никогда не открывала шкаф в кабинете, там лежали коробки с документами за прошлые годы). Вазу он тоже принёс — простую, стеклянную, купленную в магазине рядом. Ванильный коктейль— пришлось бегать в кафе через дорогу, где Аёна пила кофе, и просить приготовить заранее. Батончики — её любимые, с орехами и карамелью. Печенье — имбирное, она пекла такое на праздники, и он попросил рецепт у неё же месяц назад, сказав, что хочет научиться. И коробочка с моти, которые она всегда покупает (манго и фисташка) — он заказал их в кондитерской и нёс в агентство, боясь уронить. Он расставил всё на столе — цветы в вазе, коктейль, батончики в тарелке, печенье, моти. Последним штрихом — сел за стол, открыл ноутбук и запустил видео. Проверил, что всё работает. Зажёг гирлянды — комната наполнилась тёплым, живым светом. И сел на стул, ожидая. Она вошла через двенадцать минут — с двумя стаканчиками кофе в руках. Один — ей, второй — ему. — Я взяла тебе американо с… — она подняла глаза и замерла. Кофе чуть не выпал из рук. Её маленький серый кабинет исчез. Вместо него — тёплый свет гирлянд, синие васильки на столе, уютная простыня-экран на стене и он — Чимин — сидящий на её стуле, с виноватой, счастливой, испуганной улыбкой. — Что… — её голос сел. — Что это? — Сюрприз, — сказал он, вставая. — Ты же любишь сюрпризы? — Ненавижу сюрпризы, — соврала она, не в силах оторвать взгляд от гирлянд. — Ты… ты всё это сделал? — За двенадцать минут, — он подошёл ближе, осторожно забрал у неё стаканчики, поставил на стол. — Пришлось побегать. — У тебя спина болит, — она посмотрела на него с ужасом. — Ты не должен был таскать тяжести, развешивать эти… ты идиот! — Я знаю, — он взял её за руки. — Но я должен был это сделать. Садись. — Чимин… — Садись, пожалуйста. Она села на стул, который он пододвинул — тот самый, на котором сидела всегда. Чимин нажал кнопку на ноутбуке, и проектор зажужжал. На простыне появилось изображение — видео, снятое на телефон, плохого качества, с дрожащей картинкой. На экране был он — Чимин, сидящий на кровати в общежитии, в спортивном костюме, с растрёпанными волосами. — Привет, — сказал он на записи. — Если ты смотришь это, значит, я наконец-то решился. Или Чонгук помог мне настроить проектор. Или я случайно нажал не ту кнопку. В любом случае, слушай. Аёна перевела взгляд на живого Чимина, который стоял у проектора и смотрел на экран с нервной улыбкой. — Что это? — спросила она. — Смотри, — попросил он. На экране Чимин замолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил снова: — Я помню, как ты впервые пришла в наш зал. 2013 год. Ты была такой… серьёзной. Думала, что мы тебя съедим. А я подумал: «О, эта точно нас в порядок приведёт». И привела. Но потом случилось что-то странное. Ты перестала быть просто менеджером. Ты стала… местом. Знаешь, как бывает — есть место, куда хочется вернуться, когда тяжело. Ты стала моим таким местом. Картинка сменилась. Новое видео — Чимин на кухне общежития, в фартуке, с заляпанной мукой щекой. — Я помню, как ты впервые улыбнулась мне по-настоящему. Не вежливо, не профессионально. А так, что у меня внутри всё перевернулось. Это было в Америке, в том мотеле, помнишь? Я ждал тебя в холле, потому что боялся, что ты не вернёшься. А ты вернулась, уставшая, злая, голодная. И когда я сказал какую-то глупость про сэндвичи — ты рассмеялась. Я тогда подумал: «Я хочу слышать этот смех каждый день». И до сих пор хочу. Следующее видео — Чимин в парке, на заднем плане видно реку Хан. Ветер треплет его волосы. — Я помню, как мы поссорились. Как я сказал тебе ту глупую, ужасную фразу. Я не могу забыть твоё лицо. Оно мне снится иногда. Я просыпаюсь и чувствую себя дерьмом. Если бы я мог вернуть тот день, я бы… я бы просто обнял тебя и сказал, что ты для меня всё. Ты — всё, Аин. Не работа. Не обязанность. Всё. Новое видео — Чимин в больничной палате, бледный, в больничной пижаме. Под глазами круги, голос слабый. — Я здесь, потому что врачи сказали, что мне нужна операция. И знаешь, что самое страшное? Не боль. Не то, что я могу не вернуться на сцену. Самое страшное — это то, что ты сидишь за дверью и плачешь, а я не могу встать и обнять тебя. Я слышал. Ты думала, что никто не слышит. Я слышал. И я поклялся себе: если я выживу, если я смогу ходить, я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не плакала из-за меня. Никогда. Аин вытирала слёзы рукавом. Она не могла оторвать взгляд от экрана, где Чимин — её Чимин — говорил такие вещи, о которых молчал годами. Последнее видео было снято в её кабинете. Но когда? Она оглянулась — на записи кабинет выглядел так же, как сейчас. Чимин стоял у её стола и держал в руках маленькую коробочку. — В этой коробке нет кольца, но есть моё обещание, — сказал он на экране и усмехнулся. — Я обещаю, что не оставлю тебя одну. Ты теперь никогда не будешь одна. Я с тобой. Я рядом. Я твой. Он посмотрел прямо в камеру. Серьёзно. Без улыбки. — Я люблю тебя, Ким Аин. Я люблю тебя с 2013 года. Я люблю тебя каждую секунду, каждую минуту, каждый день. И я буду любить тебя, даже если ты скажешь «нет». Даже если ты уйдёшь. Даже если ты выйдешь замуж за другого. Я всё равно буду любить тебя. Потому что ты — это ты. И для меня нет никого лучше. Экран погас. Проектор зажужжал и выключился. В кабинете стало тихо — только слышно было, как Аин всхлипывает, пытаясь взять себя в руки. Она сидела, сжавшись в комок, и слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. Она смотрела на потухший экран, на гирлянды, на цветы, на него — стоящего в двух шагах и сжимающего кулаки от волнения. — Чимин, — прошептала она. — Это… это было… — Достаточно? — спросил он, подходя ближе. В его глазах стояли слёзы — он тоже плакал, просто не вытирал. — Я не знаю, что ещё сделать, чтобы ты поверила. У меня нет времени на долгие свидания. Я не умею красиво ухаживать. У меня есть только я. И моя любовь. Это всё, что я могу тебе дать. Этого достаточно? Она смотрела на него — на заплаканного, взволнованного, с этой его глупой простынёй на стене и выпрошеном у Юнги проектором. На человека, который ради неё рискнул всем — своей карьерой, своей репутацией, своей больной спиной. Который не спал ночами, записывая видео. Который бегал по магазинам, пока она работала. Который, чёрт возьми, развесил гирлянды, хотя каждое движение вверх отдавалось болью в позвоночнике. — Этого более чем достаточно, — сказала она и шагнула к нему сама. Она обняла его — осторожно, чтобы не сделать больно. Он обнял в ответ — крепко, как будто боялся, что она исчезнет. — Ты идиот, — прошептала она ему в плечо. — Такой идиот. Украсть простыню. Настроить проектор. Записать целое видео… — Четыре видео, — поправил он. — Четыре видео, — повторила она, всхлипывая и смеясь одновременно. — Ты ненормальный. Ты мог убить свою спину этими гирляндами. — Не убил, — он улыбнулся. — Я жив. И я люблю тебя. Она отстранилась, посмотрела на него. На его мокрые щёки, на покрасневшие глаза, на эту дурацкую улыбку, которую она любила больше всего на свете. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я люблю тебя так давно, что уже забыла, когда это началось. И я боюсь. Боюсь до чёртиков. Но я устала бояться больше, чем устала любить. Он замер. А потом его лицо осветилось такой улыбкой, что она подумала: «Вот зачем я всё это время ждала. Ради этой улыбки». — Правда? — спросил он. — Ты серьёзно? — Серьёзно, — она кивнула и рассмеялась сквозь слёзы. — Да, Чимин. Я серьёзно. Он обнял её — крепко, забыв про осторожность. Спина отозвалась тупой болью, но ему было всё равно. Потому что она сказала «да». Потому что она любит его. Потому что они наконец-то — наконец-то! — стали парой. — А простыню вернёшь в общежитие? — спросила она, когда они отстранились. — Украл же — значит, моя, — усмехнулся он. — Чимин! — Ладно, верну, — он вытер слёзы с её щёк. — Но не сегодня. Сегодня она останется здесь. Как свидетель нашего первого официального вечера. Она покачала головой, но улыбнулась. — Проектор? — спросила она. — Взял у Юнги. Сказал, что для важного дела. Он не стал спрашивать. — А когда спросит? — Скажу правду, — Чимин пожал плечами. — Мне больше нечего скрывать. — Чимин, нет, — она испуганно посмотрела на него. — Нельзя. Никто не должен знать. — Никто не узнает, — пообещал он. — Пока ты не будешь готова. — Ты уже говорил это. — И сдержу слово. — Он взял её за руку. — Но знаешь что? — Что? — Я очень надеюсь, что когда-нибудь ты будешь готова. Чтобы я мог рассказывать всем, какая ты удивительная. Чтобы я мог держать тебя за руку при всех. Чтобы никто больше не смотрел на тебя как на «просто менеджера». Она поднесла его руку к своим губам и поцеловала — нежно, благодарно. — Когда-нибудь, — сказала она. — Обещаю. Когда-нибудь. Они стояли посреди её маленького кабинета, залитого тёплым светом гирлянд, среди васильков и нетронутых моти, и не могли оторваться друг от друга. И когда Чимин наклонился для поцелуя — медленного, нежного, осторожного — она не отстранилась. Она сама потянулась навстречу. — Только никому, — прошептала она ему в губы. — Никому, — пообещал он.