Ахиллес и его Патрокл

Солнце пекло асфальт школьного двора так, словно задалось целью превратить его в одну огромную черную сковороду. Воздух дрожал над землей, густой и ленивый, пропитанный запахом нагретой резины с беговых дорожек и сладковатым ароматом цветущих лип, что выстроились вдоль забора, словно почетный караул. Школа «Альдера» возвышалась за их спинами — старое, но ухоженное здание из красного кирпича, которое местные жители привыкли считать чуть ли не исторической ценностью, хотя на деле это была просто школа, со своей невидимой иерархией, своими королями и своими изгоями. Изуку Мидория, прижимая к груди потрепанный учебник по литературе, чувствовал, как рубашка неприятно липнет к спине. Он шел по краю внутреннего двора, стараясь занимать как можно меньше места, быть как можно незаметнее. Его путь лежал к боковому входу, тому, что вел через запасной коридор, минуя главный холл, где в это время всегда толпился народ. Не то чтобы он боялся толпы. Скорее, он боялся того, что обычно следовало за случайным толчком плечом, за подставленной подножкой или просто за громким окриком в его адрес. Его школьная жизнь была чередой просчитанных маршрутов, безопасных углов и вздохов облегчения, когда очередной день заканчивался без особых происшествий. Он был «серой мышью» — это прозвище прилипло к нему еще в средней школе и, казалось, перешло в старшую по наследству, как старый, заношенный свитер. Тихий голос, вечно взлохмаченные темно-зеленые волосы, которые он сам не мог заставить лежать ровно, веснушки, рассыпанные по щекам, и привычка бормотать себе под нос, когда он увлекался анализом какой-нибудь книги или исторического события. Этого было достаточно, чтобы стать мишенью. Сегодняшний день не стал исключением. — Эй, Мидория, ты опять разговариваешь со своим учебником? — гогот раздался откуда-то сбоку. Изуку даже не поднял головы, узнав голос Тоги, одного из тех парней, что вечно ошивались на заднем дворе. Он лишь крепче сжал книгу и чуть ускорил шаг, надеясь проскочить незамеченным. Но его надеждам не суждено было сбыться. Дорогу ему преградила чья-то вытянутая нога в дорогом, до блеска начищенном кроссовке. Изуку споткнулся, и учебник, выскользнув из рук, шлепнулся на асфальт, раскрывшись на смятых страницах. Несколько человек вокруг засмеялись. Изуку, чувствуя, как к щекам приливает жар, быстро наклонился, подхватил книгу, машинально проведя пальцами по испачканному корешку, словно извиняясь перед ней. — Смотрите, он сейчас заплачет! — снова раздался чей-то голос. Изуку не плакал. Давно уже нет. Он просто поднялся, отряхнул колени и пошел дальше, не глядя по сторонам. Сердце колотилось где-то в горле, но он не доставит им удовольствия увидеть его реакцию. Его мир сузился до одной точки — спасительной двери в конце аллеи. И именно в этот момент, перекрывая обычный шум школьного двора, раздался звук — тяжелый, ритмичный стук баскетбольного мяча об асфальт. Не просто стук, а глубокий, звучный «бум», разносившийся эхом и заставлявший вибрировать воздух. Все головы, даже те, что только что были повернуты к Изуку, развернулись в сторону открытой баскетбольной площадки. Изуку, словно ведомый какой-то неведомой силой, тоже поднял взгляд. И увидел его. Кацуки Бакуго стоял у линии трехочковой. Капли пота блестели на его светлых, почти пепельных волосах, на крепких, рельефных плечах, обтянутых майкой баскетбольной формы. Форма была расстегнута на груди, открывая взгляду напряженные мышцы. Вся его фигура, собранная, словно пружина, источала ту особую, животную грацию, которая дается только бесконечными тренировками и абсолютной, непоколебимой уверенностью в себе. Он не просто стоял с мячом — он был единым целым с ним. Его ладони, казалось, знали каждый шов оранжевой кожи. Бакуго, прищурившись, смотрел на кольцо. Его лицо, с резкими, красивыми чертами, было сосредоточенным и даже гневным, хотя Изуку знал, что это его обычное выражение лица. Капитан. Звезда школы. Парень, чье имя с придыханием повторяли все девушки в коридорах, а парни либо мечтали быть на него похожими, либо тихо ненавидели. Вокруг площадки, как всегда, собралась небольшая толпа. Девушки с блокнотами и телефонами, делающие вид, что просто проходят мимо, томно вздыхая каждый раз, когда Бакуго совершал бросок. Парни из его команды отрабатывали передачи на другой половине поля, но все их внимание было приковано к капитану. Изуку остановился. Он не мог идти. Это было похоже на гипноз. Движения Бакуго завораживали. Одно плавное, почти ленивое ведение, затем еще одно, и вдруг — взрыв. Резкий рывок, молниеносный прыжок, кисть, мягко, почти нежно выпускающая мяч в высшей точке. Мяч описал идеальную, невероятно высокую дугу и с тихим, безошибочным шелестом провалился в сетку, даже не задев кольца. Звук был чистый, как удар отточенного клинка. Раздались аплодисменты и восторженные крики. Кто-то из девушек громко выкрикнул: «Бакуго, ты лучший!» Он даже не обернулся. Лишь вытер пот со лба тыльной стороной ладони и принял мяч от подбежавшего однокомандника. Его взгляд, острый, как лезвие, скользнул по толпе зевак. И на долю секунды, всего на одно бесконечное мгновение, этот взгляд встретился с взглядом Изуку. Мир замер. Изуку показалось, что его ударило током. В этих красных, словно расплавленный рубин, глазах не было ни узнавания, ни насмешки. Только холодная, оценивающая сила, которая, казалось, видела его насквозь, видела его дрожащие пальцы, сжимающие книгу, его нелепую позу, его жалкую попытку стать невидимкой. Изуку поспешно опустил голову, чувствуя, как краска заливает не только щеки, но и шею, и даже кончики ушей. Сердце бешено колотилось, но теперь уже не от страха. Это было что-то другое, более сложное и пугающее. Он резко развернулся и почти бегом бросился к спасительной двери, спиной ощущая этот прожигающий взгляд и грохот нового удара мяча, похожий на удар грома. Весь оставшийся день прошел как в тумане. Сидя на литературе, своем любимом предмете, Изуку не мог сосредоточиться. Мисс Полночь, их экстравагантная учительница, сегодня была в особенно приподнятом настроении, оглашая тему их нового, самого важного проекта в семестре. — Итак, мои дорогие будущие критики и писатели! — ее голос обволакивал, словно мед. — Настало время для вашего итогового эссе. Тема: «Природа героизма в классической литературе». Звучит скучно? А вот и нет! Вы должны будете проанализировать образ героя в одном из предложенных мной произведений и защитить свою точку зрения. И, чтобы добавить перчинки, работать вы будете в парах. Пары я назначу сама, так что даже не надейтесь спрятаться за спиной друга. По классу пронесся гул. Кто-то радовался, кто-то начинал паниковать. Изуку внутренне сжался. Работа в паре была для него тем еще испытанием. Обычно вся работа ложилась на его плечи, а «напарник» просто ставил свою фамилию. Но он даже этому был рад — так ему не приходилось объяснять, убеждать, спорить. Он мог просто сделать все сам, тихо, в своей обычной манере. — Не шумим! — Мисс Полночь хлопнула указкой по столу, и в классе воцарилась тишина. — Итак, слушаем внимательно. Я зачитываю пары... Она начала перечислять фамилии. Изуку слушал вполуха, погруженный в свои мысли. Его наверняка поставят с кем-то вроде Тоги, и все закончится тем, что он напишет два эссе, чтобы хоть как-то спасти общую оценку. Мысль эта была привычной и оттого не вызывала особых эмоций. — ...Мидория Изуку и... — мисс Полночь сделала драматическую паузу, пробегая пальцем по списку. Гул в классе стих до абсолютного нуля. — ...Бакуго Кацуки. Время остановилось. Изуку был уверен, что ослышался. Воздух в легких стал тяжелым, как бетон. Он медленно, словно во сне, поднял голову и уставился на учительницу. По классу пронесся коллективный вздох изумления, за которым последовала звенящая тишина. Все взгляды скрестились на нем, маленьком, сжавшемся за своей партой. А потом он услышал это. — Какого хрена?! — стальной голос, разрезавший тишину, как нож масло, раздался с другой стороны класса. Бакуго поднялся со своего места. Его стул с грохотом отъехал назад. Он не кричал. Его голос был ровным, но от него веяло таким холодом, что по спине Изуку побежали мурашки. Кацуки Бакуго выглядел так, словно ему только что сообщили, что он должен провести остаток жизни, таская камни в каменоломне. Его красные глаза метали молнии, а челюсть была крепко сжата. — Мисс Полночь, это какая-то шутка? Поставьте меня с кем угодно, только не с этим бесполезным Деку. Деку. Это прозвище, брошенное им в сердцах еще в начальной школе, означало что-то вроде «никчемный», «бесполезный». Для Изуку оно было клеймом, которое Бакуго собственноручно поставил на нем, и с тех пор оно неотступно следовало за ним. Сердце Изуку пропустило удар. Он не чувствовал обиды. Только бездонную, всепоглощающую усталость и странное, болезненное сожаление. — Мистер Бакуго, сядьте, — ледяным тоном, не терпящим возражений, произнесла Мисс Полночь. Вся ее игривость исчезла. — И попрошу вас следить за языком в моем классе. Я не потерплю оскорблений. Пары назначены с учетом ваших академических данных и потенциала. Ваш аналитический ум и склонность к доминированию, Кацуки, и глубина, вдумчивость и внимание к деталям, Изуку, могут дать выдающийся результат, если вы оба потрудитесь работать вместе. — Мне не нужен результат с ним! — прорычал Бакуго, все еще стоя. — Я и сам справлюсь. — Это не обсуждается, — отрезала учительница. — Или вы работаете в паре с Мидорией, или получаете неудовлетворительную оценку за проект, что, как вы понимаете, поставит крест на вашей спортивной стипендии. Выбор за вами. А теперь сядьте. Повисла тяжелая, вязкая пауза. Весь класс затаил дыхание. Это было противостояние титанов — один, воплощение школьной власти и силы, другой — непоколебимый авторитет учителя. Бакуго стоял, стиснув кулаки, и его взгляд метался между учительницей и сжавшимся за партой Изуку. Наконец, сдавленно выругавшись сквозь зубы, он резко сел, всем своим видом выражая крайнюю степень отвращения. — Вот и прекрасно, — удовлетворенно кивнула Мисс Полночь, возвращаясь к списку. — Встреча для обсуждения деталей вашего проекта — послезавтра, в библиотеке, после уроков. Явка строго обязательна. Остаток урока Изуку просидел, не смея пошевелиться. Он буквально кожей ощущал испепеляющий взгляд, направленный ему в спину. Он знал, что все его одноклассники сейчас перешептываются, обсуждая этот невероятный союз. Он знал, что стал объектом еще более пристального внимания. Но самое ужасное — он понятия не имел, как ему теперь быть. Каждая минута оставшегося дня тянулась бесконечно долго. Он покинул класс самым последним, убедившись, что Бакуго уже ушел. В коридорах, где раньше просто не замечали, теперь на него оглядывались. Шепот за спиной стал громче. Он слышал свое имя, перемежаемое именем Кацуки. Дома, в своей маленькой, залитой вечерним солнцем комнате, увешанной плакатами с историческими личностями и любимыми книжными персонажами, Изуку сидел на кровати, обхватив колени руками. На столе лежала раскрытая тетрадь, но он не написал ни строчки. «Природа героизма». Какая горькая ирония. Он, Изуку Мидория, «серая мышь», должен был писать о героизме с Кацуки Бакуго, который в глазах всей школы сам был героем. Звездой. Победителем. Но Изуку знал его другим. Он помнил того Кацуки из детства — заносчивого, жестокого, но в то же время... невероятно яркого. Они ведь были друзьями. Давным-давно. Они вместе бегали по лесу, ловили жуков, смотрели одно и то же старое шоу о супергероях. А потом что-то сломалось. У Кацуки проявился талант, невероятный талант к спорту, лидерские качества, а Изуку... Изуку просто остался собой. И восхищение Кацуки в его детских глазах стало раздражать, а потом и бесить будущую звезду. Деку. Бесполезный. Эти слова звенели в ушах. На следующий день напряжение достигло пика. Школа гудела, как растревоженный улей. Новость о «паре века» разлетелась мгновенно. Изуку передвигался по школе почти бесшумно, надеясь, что день пройдет тихо. Но судьба распорядилась иначе. Он сидел в столовой, в самом дальнем углу, за столиком, где обычно обедал в одиночестве. Перед ним стоял поднос с нетронутым обедом, а сам он читал «Портрет Дориана Грея», пытаясь отвлечься. — О, глядите-ка, наш местный гений! — насмешливый голос раздался прямо над ухом. Компания Тоги, как всегда, была тут как тут. — Готовишься к свиданию с Бакуго? Решил, что если подлижешься к нему, то станешь популярным? Изуку молча перевернул страницу, надеясь, что они просто отстанут. Но сегодня, видимо, был не его день. Тога выхватил книгу у него из рук и с наигранным интересом принялся ее разглядывать. — «Портрет Дориана Грея». Фу, какая скукотища. Ищет секреты, как стать таким же смазливым, как Бакуго? Так у тебя кишка тонка, Мидория. Вокруг засмеялись. Изуку почувствовал, как внутри закипает гнев. Он мог стерпеть насмешки над собой, но над книгами — никогда. Он вскочил на ноги, сжимая кулаки. — Отдай, — тихо, но твердо произнес он, глядя прямо в глаза Тоге. — Ой-ой-ой, мы умеем рычать? — издевательски протянул тот, поднимая книгу над головой. — Попробуй, достань. Изуку был ниже и явно слабее. Он потянулся за книгой, но Тога лишь отодвинул ее еще дальше. Вся столовая с интересом наблюдала за этой сценой. Изуку почувствовал, как его лицо заливает краска. Это было унизительно. И в эту секунду, словно гром среди ясного неба, грохнул звук удара. Поднос Тоги, полный еды, взлетел в воздух и с оглушительным звоном приземлился на пол, заливая все вокруг супом, соком и кусками котлеты. Книга выпала из рук задиры и шлепнулась в лужу молока. В столовой воцарилась гробовая тишина. Все замерли. Изуку, как и все, повернулся, чтобы увидеть, кто это сделал. У него перехватило дыхание. У противоположного конца стола стоял Кацуки Бакуго. Его поднос был пуст. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и его взгляд, полный холодной, испепеляющей ярости, был направлен не на Изуку, а на Тогу. — Свалил. Живо, — голос Бакуго был тихим, но от этого еще более угрожающим. Каждое слово падало, словно камень. Тога, весь перепачканный едой, с ужасом и изумлением уставился на капитана баскетбольной команды. Связываться с Бакуго было равносильно самоубийству. Его авторитет был непререкаем. — К-Кацуки, мы же просто... — начал он, запинаясь. — Я сказал — свалил, — повторил Бакуго, делая едва заметный шаг вперед. Этого было достаточно. Компания Тоги, подхватив своего лидера, мгновенно испарилась из столовой. Бакуго даже не посмотрел на Изуку. Он просто развернулся и пошел к выходу, засунув руки в карманы, оставляя за спиной гул изумленных голосов. А Изуку так и стоял, глядя ему вслед, и в его груди росло огромное, теплое чувство, смешанное с полным недоумением. Он посмотрел на свою книгу, лежащую в луже молока, наклонился и бережно поднял ее. Страницы слиплись, корешок размок. Книга была безнадежно испорчена. Но почему-то сейчас это его не волновало. Он смотрел туда, где только что скрылась спина Бакуго, и впервые за долгое время на его губах появилась слабая, неуверенная улыбка. Он ничего не понимал. День встречи в библиотеке наступил быстрее, чем хотелось бы. Изуку пришел заранее, за полчаса, и занял самый дальний стол, спрятанный за высокими стеллажами с книгами по истории. Он разложил перед собой книги, заметки, но строчки расплывались перед глазами. Ладони потели. Сердце колотилось. Он в сотый раз прокручивал в голове сцену в столовой, пытаясь найти ей рациональное объяснение. Может, у Бакуго были свои счеты с Тогой? Может, он просто терпеть не может беспорядок? Что угодно, только не мысль, что он сделал это ради Изуку. Это было слишком невероятно. Ровно в назначенное время в библиотеку вошел Бакуго. Он был после тренировки, волосы еще влажные, в спортивной кофте с капюшоном. Он не сел. Он подошел к столу и встал напротив, сверху вниз глядя на Изуку. — Слушай сюда, Деку, — начал он без предисловий. Его голос звучал резко, как удар хлыста. — Я не знаю, что там себе надумала Миднайт, но я не собираюсь нянчиться с тобой. Ты делаешь свою часть, я делаю свою. Мы не общаемся, не перезваниваемся, не становимся друзьями. Я напишу свою часть, ты — свою. В конце просто склеим. Все понял? Он бросил на стол небольшую стопку книг. Это были биографии известных спортсменов, книга о стратегии в баскетболе и... «Илиада» Гомера. Изуку удивленно поднял бровь. Выбор был странным, даже эклектичным. Но Бакуго уже не смотрел на него. Он сел за противоположный конец длинного стола, достал ноутбук и наушники, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Изуку вздохнул. Он ожидал чего-то подобного. Но что-то в словах Бакуго задело его. Он не собирался спорить, не собирался навязываться. Но и быть безвольной пешкой тоже не хотел. Он тихо, почти неразборчиво прошептал, глядя на свои книги: — Но «Илиада» — это не просто книга о сражениях. Ахиллес — это не герой, Каччан. Он — трагическая фигура, разрушенная своей собственной гордыней. Его героизм эгоистичен. Он сражается не за других, а за свою славу. Он не ожидал, что Бакуго его услышит. Но тот замер. Его палец, зависший над клавиатурой, дрогнул. Он медленно вытащил один наушник и повернул голову. — Что ты сказал? — его голос был опасно тихим. Изуку вздрогнул, но отступать было поздно. Он поднял глаза на Бакуго и повторил, на этот раз громче и увереннее: — Ты выбрал неправильную книгу, если хочешь писать о положительном героизме. Твой герой — Ахиллес. Сильный, быстрый, непобедимый. Но он одержим собой. Из-за своей обиды он позволяет умирать своим товарищам. Его гнев — это его слабость. Он — идеальный пример того, как не надо быть героем. В библиотеке стало так тихо, что было слышно, как жужжит лампа дневного света. Бакуго смотрел на Изуку, и в его красных глазах читалось нечто среднее между яростью и потрясением. Он явно не ожидал от «серой мыши» ничего подобного. — Ты хочешь сказать, что я ничего не понимаю? — медленно, чеканя каждое слово, произнес он. — Я хочу сказать, что ты, как и Ахиллес, смотришь на все только со своей колокольни, — тихо ответил Изуку, сам поражаясь своей смелости. — Быть героем — это не значит быть самым сильным. Это значит... защищать. Даже тех, кто тебе не нравится. Как Патрокл. Он не был величайшим воином, но именно его смерть заставила Ахиллеса наконец-то перестать думать только о себе и вступить в бой. Изуку замолчал, переводя дыхание. Он не знал, что на него нашло. Наверное, это был эффект накопившегося стресса. Сейчас Бакуго взорвется, накричит на него, может, даже ударит. Но Бакуго не двигался. Он просто смотрел, и его взгляд был тяжелым, изучающим. Никто в этой школе не смел с ним так разговаривать. Никто не осмеливался указывать ему на его недостатки. А этот тихий, никчемный Деку только что сравнил его с взбешенным эгоистом Ахиллесом, и сделал это, черт возьми, логично. Бакуго ничего не сказал. Он медленно, не мигая, надел наушник обратно и отвернулся к своему ноутбуку. Весь оставшийся час они просидели в полной тишине. Изуку не мог работать. Он чувствовал себя так, словно разрядил все батарейки в своем теле. Он боялся пошевелиться, боялся даже дышать громко. Когда время вышло, Бакуго резко захлопнул ноутбук, собрал свои вещи и, не говоря ни слова, вышел из библиотеки. Изуку остался один, в тишине, нарушаемой только жужжанием лампы и стуком его собственного сердца. Он понятия не имел, что это было, но был уверен, что все испортил. Неделя прошла в странном тумане. Бакуго больше не смотрел на него в классе. Вообще. Изуку стал для него пустым местом. Это было даже хуже, чем презрение. Это было полное, абсолютное уничтожение. Изуку выполнял свою часть работы, погружаясь в книги, находя все новые аргументы, но каждый раз, натыкаясь взглядом на пустующее место Бакуго, чувствовал, как внутри что-то сжимается. Насмешки одноклассников не прекратились, но приобрели оттенок злорадства: «Ну что, Деку, твой напарник тебя бросил?» К концу недели на школу обрушился проливной дождь. Это был не просто дождь, а настоящий тропический ливень, превративший небо в сплошную серую стену воды. Уроки закончились, и школьный двор опустел за считанные минуты. Все, у кого были родители на машинах, разъехались, остальные ждали автобус под козырьком главного входа. Тренировка по баскетболу была отменена. Изуку стоял у выхода, с тоской глядя на потоки воды. Он забыл зонт. Автобус должен был прийти только через двадцать минут. Можно было попытаться пробежать до остановки, но вымокнуть до нитки за пару секунд не хотелось. Он уже решился было нырнуть в эту водную завесу, как вдруг чья-то тяжелая рука легла ему на плечо, заставляя замереть на месте. — Садись. Изуку обернулся. Позади него стоял Бакуго, накинув на голову капюшон. Он кивнул в сторону черного пикапа, припаркованного у школьных ворот. — Ч-что? — пролепетал Изуку, не веря своим ушам. — Ты оглох? Я сказал, садись в машину, — раздраженно повторил Бакуго. — Торчишь тут, как мокрая курица. У меня нет времени ждать. Либо ты едешь сейчас, либо топаешь пешком. Решай. Сердце Изуку пропустило удар. Он посмотрел на пикап, потом на Бакуго, потом снова на пикап. Выбора не было. Он молча кивнул и, вжав голову в плечи, побежал за Бакуго под дождем. В кабине пикапа пахло старой кожей, бензином и чем-то хвойным — ароматизатор в виде елочки болтался на зеркале заднего вида. Было на удивление чисто и уютно. Изуку сел на пассажирское сиденье, чувствуя себя неловко, словно он вторгся в чье-то личное пространство. Дождь барабанил по крыше, создавая глухой, ритмичный шум, который заполнял всю кабину. Бакуго завел мотор, даже не взглянув на пассажира, и они тронулись. Ехали молча. Изуку смотрел в окно, за которым мир превратился в размытое акварельное пятно. Дворники мерно скользили по стеклу. Он назвал свой адрес, и Бакуго просто кивнул. Это была неловкая, напряженная тишина, но в ней было что-то странно интимное, словно они были единственными людьми в этом городе, скрытые пеленой дождя от всего остального мира. — Не думай, что я делаю это потому, что ты мне нравишься, — вдруг резко произнес Бакуго, не поворачивая головы. Его голос звучал приглушенно из-за шума дождя. — Просто не хочу, чтобы проект провалился из-за того, что мой напарник свалится с воспалением легких. Изуку ничего не ответил. Он просто кивнул, хотя Бакуго этого и не видел. Он заметил, как сильно тот сжимает руль, так, что костяшки пальцев побелели. Слова о гордыне Ахиллеса, похоже, задели его гораздо глубже, чем он показал. У дома Изуку, когда пикап остановился, он взялся за ручку двери, но замешкался. Ему вдруг отчаянно захотелось сказать что-то, пробить эту стену. — Спасибо, Каччан, — тихо сказал он. — Проваливай, — был ему ответ. Но когда Изуку выскочил под дождь и, добежав до двери, обернулся, пикап все еще стоял на месте. И только когда он скрылся в подъезде, мотор взревел, и машина скрылась за пеленой дождя. После того случая с машиной атмосфера стала другой. Напряжение никуда не делось, но оно изменило свой вкус. Бакуго больше не игнорировал Изуку в библиотеке. Напротив, теперь он приходил, молча садился напротив и начинал работать, но в воздухе витало невысказанное ожидание. И Изуку, сам того не желая, начал заполнять эту тишину. Это началось неосознанно. Разбирая очередной тезис из книги, он начинал тихо бормотать себе под нос, анализируя поступки героев, проводя параллели с современными реалиями. — ...и вот тут Гектор, в отличие от Ахиллеса, осознает свой долг перед городом, перед семьей. Он идет в бой, зная, что проиграет. Вот что такое настоящая храбрость — действие вопреки страху, а не отсутствие страха... — Заткнись, Деку, — рыкал Бакуго, не отрываясь от своего ноутбука. — Твое бормотание действует на нервы. Но Изуку замечал, что музыка в наушниках Бакуго с каждым разом играла все тише, пока однажды он и вовсе не положил их на стол. Он больше не прерывал Изуку. Он слушал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел в одну точку. Но его дыхание менялось, когда Изуку говорил особенно страстно. Однажды, когда Изуку сравнил стратегию выигрыша в чемпионате с тактикой Наполеона, Бакуго вдруг фыркнул. — Это полный бред, Деку. Наполеон проиграл, потому что полез туда, где не надо. Если бы он сосредоточился на одной цели... — Ты говоришь как Ахиллес! — тут же парировал Изуку, и в его глазах блеснул азартный огонек. — Видишь только свою цель и не видишь всей картины! — А ты видишь слишком много, но ничего не делаешь! — огрызнулся Бакуго, впервые за все время поворачиваясь к нему. — Витаешь в облаках со своими книжками, пока жизнь проходит мимо! Это была их первая настоящая перепалка. Она длилась час. Они кричали друг на друга в пустой библиотеке, совершенно забыв о правилах. Бакуго стучал кулаком по столу, доказывая, что сила — это единственный аргумент, который имеет значение. Изуку, вскакивая с места, приводил десятки исторических примеров, где сила проигрывала уму и дипломатии. Это была битва характеров. И когда они, обессиленные, рухнули на стулья, тяжело дыша и сверля друг друга глазами, между ними впервые промелькнуло что-то похожее на уважение. Потом их перепалки стали нормой. Каждая встреча в библиотеке превращалась в жаркий спор, который, как ни странно, двигал их проект. Они находили лучшие аргументы, опровергая друг друга. Изуку открывал в Бакуго недюжинный, хоть и сырой, стратегический ум. А Бакуго вынужден был признать, что этот «Деку» видит вещи, которые не видят другие. Это было похоже на танец, на странную, интеллектуальную дуэль. Однажды, после особенно бурной дискуссии о природе лидерства, они вышли из библиотеки вместе. Школа уже опустела, длинные коридоры освещались лишь тусклым дежурным светом. Шаги эхом разносились по пустым холлам. Изуку снова что-то доказывал, размахивая руками, а Бакуго шел рядом, засунув руки в карманы, и молча слушал. На улице было уже темно. Звезды рассыпались по небу, словно сахар. — Ты сам-то веришь во всю эту чушь, которую несешь? — вдруг спросил Бакуго, останавливаясь. Его голос прозвучал глухо, без обычной агрессии. Изуку запнулся на полуслове. — Во что именно? — В то, что каждый может быть героем. Что сила — не главное. Что вся эта жертвенность имеет смысл. Изуку посмотрел на него. В полумраке черты лица Бакуго казались еще более резкими, но в его глазах была какая-то непонятная усталость. — Верю, — тихо, но твердо ответил Изуку. — Я должен верить. Иначе какой во всем этом смысл? Бакуго долго смотрел на него, не мигая. Затем фыркнул, выпустив облачко пара в прохладный вечерний воздух. — Ты идиот, Деку. — Может быть, — согласился Изуку. — Но идиот, который верит. Они пошли дальше, но между ними уже повисло что-то недосказанное, какое-то новое, хрупкое понимание. Развязка наступила в день открытой тренировки. Это было традиционное мероприятие, где баскетбольная команда показывала свои навыки, а студенты могли посмотреть и поболеть. Трибуны были забиты до отказа. Девушки с плакатами «Бакуго, мы тебя любим!» оккупировали первые ряды. Вся школа ждала шоу от своего капитана. Изуку сидел в самом углу трибуны, с книгой на коленях, но не читал. Он наблюдал. Он смотрел, как Бакуго разминается, как он двигается, как отдает команды. Это был его мир. Здесь он был богом. Но что-то шло не так. Его игра была превосходной, как всегда — молниеносные проходы, невероятные трехочковые, слепые передачи. Но Изуку, который за эти недели научился читать его лучше, чем кто-либо, видел: он играет один. Он забирает все мячи, не доверяет пасы, пытается в одиночку протаранить защиту из трех человек. Команда смотрела на него с немым обожанием, но и с некоторой обреченностью. Они были просто статистами в его шоу. И тут на площадку вышел новичок — высокий, талантливый парень из младшей команды, Шиндо. Он явно хотел показать себя. И в одном из эпизодов, когда Бакуго требовал мяч, находясь в не самой выгодной позиции, Шиндо принял решение атаковать сам. Он совершил бросок. Мяч, покружившись по дужке, вывалился наружу. На площадке воцарилась мертвая тишина. Бакуго замер. Его лицо исказилось от гнева. Он подлетел к Шиндо, схватил его за майку и что-то прорычал ему в лицо. Это было грубо, жестоко и абсолютно публично. По трибунам пронесся вздох. Это было похоже на сцену из «Илиады» — Ахиллес, гневающийся на своего воина. И Изуку не выдержал. То, что копилось в нем все эти недели, выплеснулось наружу. Он вскочил на ноги, и его голос, обычно тихий и невнятный, прорезал гул трибун, как клинок: — Ты был не прав! Все головы повернулись к нему. Сотни глаз уставились на «серую мышь», которая осмелилась подать голос. Но Изуку смотрел только на одного человека. На Бакуго, который застыл с мячом в руках, глядя на него снизу вверх. Его красные глаза сузились. — Что ты сказал, Деку? — его голос был полон льда. — Ты был не прав! — повторил Изуку громче, спускаясь на несколько ступенек вниз. Его трясло, но он не мог остановиться. — Шиндо поступил правильно! Ты стоял в ловушке! Он видел лучший вариант! Но ты не даешь своей команде дышать! Ты душишь их своим эго! Ты — Ахиллес! Ты проиграешь чемпионат не потому, что будешь слаб, а потому, что будешь один! Тишина была оглушительной. Никто не смел вздохнуть. Кто-то из девушек на трибуне ахнул, прикрыв рот ладонью. Бакуго смотрел на Изуку, и его лицо превратилось в непроницаемую маску. Медленно, очень медленно, не сводя с него глаз, он передал мяч одному из игроков. Затем, не сказав ни слова, развернулся и пошел прочь с площадки, оставив всех в полном шоке. Изуку осознал, что только что сделал. Волна ужаса накрыла его с головой. Прямо посреди площадки, перед всей школой, он публично унизил Кацуки Бакуго. Он только что подписал себе приговор. Он поспешно развернулся и, не глядя ни на кого, бросился бежать, подальше от трибун, подальше от взглядов, подальше от осознания того, что он натворил. Он бежал в школьный сад, на задний двор, куда почти никто не ходил. Его трясло. Он прислонился спиной к старому дубу и закрыл лицо руками. Что он наделал? Зачем он это сказал? Все, что он говорил Бакуго в библиотеке, в спорах, было правдой. Но сказать такое во всеуслышание... Он разрушил все. То хрупкое, непонятное, что только зарождалось между ними, теперь было уничтожено. Он услышал шаги — тяжелые, стремительные, ломающие ветки. Он поднял голову. К нему сквозь кусты, словно разъяренный бык, ломился Бакуго. Его лицо было перекошено от гнева, в глазах полыхало пламя. Он остановился в метре от Изуку, тяжело дыша. — Ты... — прорычал он, и его голос был похож на вулкан перед извержением. — Ты, никчемный, жалкий... Он схватил Изуку за грудки и с силой впечатал спиной в ствол дуба. Изуку почувствовал боль в лопатках, но даже не пытался сопротивляться. Он просто смотрел в эти пылающие глаза, ожидая удара. Он заслужил. — Думаешь, ты самый умный?! — кричал Бакуго ему в лицо. Его дыхание обжигало. — Думаешь, прочитал пару книжек и теперь все понял?! Ты ни черта не знаешь о том, что значит быть лучшим! Что значит тащить все на себе! Что значит, когда все смотрят на тебя и ждут только победы! Ты, тень, ты, мышь библиотечная, как ты смеешь меня судить?! С каждым словом он встряхивал Изуку, и затылок того больно ударялся о кору дерева. Но Изуку не отводил взгляда. Он видел — за этой яростью, за этой грубой силой пряталось что-то еще. Отчаяние. Боль. Чудовищное давление, которое Бакуго испытывал каждый день. «Ты ничего не знаешь» — это был не просто упрек, это был крик одиночки. — Я знаю, — тихо произнес Изуку, глядя ему прямо в глаза. — Что? — Бакуго замер, его хватка чуть ослабла. — Я знаю, что ты один, — голос Изуку дрожал, но он продолжал. — Я знаю, что все видят только звезду, только капитана, только непобедимого Кацуки Бакуго. Никто не видит тебя. Но я... я вижу. Я всегда смотрел на тебя, Каччан. С самого детства. Я знаю, как ты упрямо тренируешься, пока другие отдыхают. Знаю, что ты боишься проиграть не потому, что это удар по самолюбию, а потому, что не хочешь подвести тех, кто в тебя верит. Я все это вижу. И именно поэтому я это сказал. Потому что ты заслуживаешь лучшего. Заслуживаешь команду, которая стоит за твоей спиной, а не прячется в твоей тени. Ты заслуживаешь быть не просто победителем, а настоящим героем. Его слова падали в тишину, как капли дождя. Хватка на его рубашке ослабла. Ярость в глазах Бакуго потухла, сменившись чем-то совершенно незащищенным, потерянным. Он смотрел на Изуку так, словно видел его в первый раз. Его дыхание все еще было тяжелым, но теперь в нем не было гнева. Это было дыхание человека, который долго бежал и наконец остановился. Он не сказал ни слова. Вместо этого он прижал Изуку к дереву всем своим телом, и его губы врезались в губы Изуку. Это был не поцелуй. Это был удар. Отчаянный, голодный, полный невысказанных эмоций. Он кусал его губы, вжимал в шершавую кору, словно пытаясь передать всю бурю, что бушевала у него внутри. Изуку задохнулся от неожиданности, вцепившись пальцами в спортивную кофту Бакуго. Его мир взорвался фейерверком ощущений — вкус соли и чего-то сладкого, запах пота и хвои, жар чужого тела, прижимающего его к холодному дереву. Бакуго отстранился так же резко, как и набросился. В его глазах, все еще диких, была паника. Он смотрел на Изуку, на его припухшие, искусанные губы, на его ошарашенное лицо. Он и сам был потрясен тем, что сделал. Не сказав ни слова, он резко развернулся и, так же ломая кусты, бросился прочь из сада, оставив Изуку одного, прижатого к стволу старого дуба, с бешено колотящимся сердцем, которое, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Этот поцелуй преследовал его. Днем и ночью. Вкус, запах, ощущение сильных рук на плечах. Изуку не мог ни есть, ни спать. В школе Бакуго вернулся к своей прежней тактике — полное игнорирование. Он не смотрел на Изуку в классе, не появлялся на их обычных встречах в библиотеке. Изуку сидел за их столом один, тупо глядя в раскрытую книгу, но строчки плыли перед глазами. Он прокручивал в голове каждую секунду их разговора в саду, пытаясь понять, что же произошло. Что это было? Вспышка агрессии? Способ заткнуть его? Или что-то другое? Он сходил с ума от неизвестности. Проект по литературе висел на волоске. Изуку написал свою часть — глубокий, эмоциональный анализ образа Патрокла как истинного героя, чья смерть стала катализатором для великого, но эгоистичного Ахиллеса. Но без части Бакуго работа была неполной. Он понятия не имел, написал ли тот хоть что-то. Срок сдачи приближался. Отчаяние Изуку достигло предела. Он не мог больше ждать. Ему нужно было поговорить. Ему нужно было все выяснить. Пусть даже это будет последний разговор в его жизни. После уроков он не пошел домой. Он спрятался на трибуне стадиона и стал ждать. Он знал, что сегодня у команды тренировка, даже несмотря на холод. Он сидел, кутаясь в шарф, пока солнце медленно клонилось к закату. Тренировка закончилась. Игроки один за другим потянулись в раздевалку. Наконец, на площадке остался только один. Бакуго. Он стоял на линии штрафного, посылая в кольцо мяч за мячом. Идеальные, безошибочные броски. Но Изуку, спускаясь с трибуны, видел: его плечи напряжены, движения механические. Он не играл, он словно наказывал себя. Изуку подошел к краю площадки. Сердце грохотало так сильно, что, казалось, его слышно на весь стадион. — Каччан, — позвал он. Бакуго замер в полуброске. Мяч выпал из его рук и с глухим стуком покатился по асфальту. Он не обернулся. — Я не хочу с тобой разговаривать. Уходи, — его голос был хриплым и усталым. — А я хочу, — твердо сказал Изуку, делая шаг вперед. — Мы должны сдать проект. И... мы должны поговорить. — Не о чем говорить, — Бакуго резко развернулся. Его лицо было каменным, но в глазах снова плескалась та знакомая, пугающая буря. — Забудь то, что было. Это была ошибка. Срыв. — Ошибка? — Изуку почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сделал еще несколько шагов, теперь они стояли друг напротив друга посреди пустой площадки. — Вот как ты это называешь? Ты хотел меня заткнуть? Унизить? Что?! — Что ты хочешь от меня услышать?! — взорвался Бакуго. Его голос эхом разнесся по стадиону. — Хочешь, чтобы я сказал, что ты мне нравишься?! Этого ты ждешь, да?! Ты, со своими большими глазами и вечным восхищением! Смотрел на меня с самого детства, как на гребаного супергероя! А я... я не герой, ясно тебе?! Я эгоистичный ублюдок, который не может даже с командой своей справиться! Ты был прав тогда, на трибуне! Абсолютно прав! Это было признание, которого Изуку не ожидал. Вся ярость Бакуго была направлена не на него, а на самого себя. — Я и есть тот, кому ты это должен говорить, — голос Изуку неожиданно стал мягким, успокаивающим. Он видел, что Бакуго на грани. — Ты можешь кричать на меня, если тебе станет легче. Ты можешь меня ненавидеть. Но не убегай. Пожалуйста. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел подумать. Бакуго смотрел на него во все глаза. А потом словно что-то сломалось. Он схватил Изуку за ворот куртки и рванул на себя. Это был второй поцелуй. Но совсем не такой, как первый. В нем не было агрессии. Была жадная, иссушающая нежность, граничащая с отчаянием. Словно он пил из Изуку жизнь, пытаясь утолить жажду, которую сам не мог понять. Его руки, до этого сжимавшие куртку, разжались и скользнули вверх, зарываясь в густые зеленые волосы. Изуку, тихо всхлипнув, ответил на поцелуй, неумело, но страстно, цепляясь за плечи Бакуго, словно за единственную опору. Мир вокруг перестал существовать. Не было ни холодного ветра, ни пустого стадиона, ни заходящего солнца. Были только губы Кацуки, его руки, его прерывистое дыхание. Они целовались так, будто вели войну. Сплетение языков, тихие стоны, зубы, царапающие кожу. Это была чистая, концентрированная эмоция. Весь их спор об Ахиллесе, вся их многолетняя история, все невысказанные слова — все вылилось в этот поцелуй. Они не помнили, как оказались в раздевалке. Это было подсобное помещение для инвентаря, куда Бакуго завел его, спотыкаясь и не прерывая поцелуя. Здесь пахло кожей старых матов, резиной и хлоркой. Единственная лампочка под потолком заливала комнату тусклым желтым светом. Бакуго толкнул Изуку на высокую стопку гимнастических матов и навис над ним, тяжело дыша. Его зрачки были расширены так, что красная радужка почти исчезла. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, Деку, — прошептал он, и его голос сорвался. Он провел большим пальцем по влажной нижней губе Изуку, заставляя того вздрогнуть. — Ты влез в мою голову. Я не могу перестать думать о тебе. Твои тупые веснушки, твой голос, твои долбаные книги... Это сводит меня с ума. Изуку смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Его грудь высоко вздымалась. Кацуки Бакуго, тот самый Бакуго, только что признался ему в одержимости. Это было слишком невероятно, чтобы быть правдой. — Ты мне нужен, — выдохнул он, и это были единственные слова, которые он смог из себя выдавить. Это было как разрешение. Как спусковой крючок. Бакуго вновь накрыл его губы поцелуем, на этот раз более медленным, чувственным, изучающим. Он пробовал его на вкус, смакуя каждое мгновение. Его руки скользнули под рубашку Изуку, лаская бледную, покрытую мурашками кожу. Прикосновения были грубыми, мозолистыми от постоянных тренировок с мячом, но в то же время невероятно нежными. Он изучал тело Изуку так же жадно, как тот изучал свои книги. Каждое прикосновение к выступающим ребрам, к острым ключицам заставляло Изуку выгибаться дугой. Они раздевали друг друга в каком-то лихорадочном, нетерпеливом исступлении. Футболка с эмблемой школы, куртка Изуку, джинсы — все летело на пол, в кучу пыльных матов. Оставшись обнаженными в тусклом свете, они замерли на мгновение. Изуку, раскинувшийся на матах, весь усыпанный веснушками, худой и бледный, и Бакуго, нависающий над ним, — воплощение силы и рельефных мышц. Никто из них не был идеален. Но сейчас, друг для друга, они были именно такими. Бакуго склонился над его грудью, и его губы сомкнулись на соске, заставляя Изуку вскрикнуть от острого, простреливающего удовольствия. Его язык выписывал круги, зубы слегка прикусывали, а рука в это время скользнула вниз, по животу, и обхватила напряженную плоть Изуку. Тот застонал, подаваясь бедрами навстречу. Эти ощущения были слишком новыми, слишком острыми, слишком личными. Он комкал пальцами жесткий мат под собой, не зная, куда деться от накрывающей его волны удовольствия. — Тише, Деку, — выдохнул Бакуго ему в шею, и от его горячего дыхания по коже побежали мурашки. — Я только начал. Он двигал рукой медленно, дразняще, изучая каждую реакцию Изуку. Он получал извращенное, собственническое удовольствие от того, что этот обычно тихий, все анализирующий парень сейчас полностью потерял контроль над собой, разбитый на осколки ощущений, которые дарил ему он, Кацуки. Он покрывал его шею, плечи, грудь поцелуями, оставляя влажные дорожки и красные пятна. Он помечал его, делал своим. Когда Изуку уже балансировал на грани, готовый сорваться в пропасть, Бакуго убрал руку. Изуку всхлипнул от разочарования, но встретился с его взглядом — темным, полным обещания. И все понял. Бакуго не хотел быстрой разрядки. Он хотел все. Целиком. Он хотел, чтобы Изуку принадлежал ему в этот момент безраздельно, до последней мысли. Он перевернул Изуку на живот, и тот послушно, даже с какой-то жадной готовностью подчинился. Это было абсолютное доверие. Доверие, которого он никогда и ни к кому не испытывал. Бакуго прикусил кожу на его плече, одновременно проводя языком по позвоночнику, спускаясь все ниже, к пояснице. Изуку дрожал, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Он слышал, как Бакуго разорвал зубами маленький серебристый пакетик — звук, который показался ему самым эротичным в мире. — Будет больно, — тихо, почти угрожающе прошептал Бакуго ему на ухо, накрывая его тело своим. — Потерпи. Это была не просьба. Это был приказ. И Изуку принял его. Когда Кацуки начал медленно, очень медленно входить в него, Изуку закусил губу, чтобы не закричать. Это была распирающая, обжигающая боль, смешанная с чувством ошеломляющей наполненности. По телу Бакуго пробежала дрожь. Он замер, давая Изуку привыкнуть, его дыхание было тяжелым и прерывистым у самого уха. — Ты в порядке? — хриплый шепот. — Да... Не останавливайся, — выдохнул Изуку. Он не хотел, чтобы это останавливалось никогда. И Бакуго начал двигаться. Медленно, размеренно, с каждым толчком погружаясь все глубже. Это был древний, как мир, ритм. Их тела двигались в унисон, покрытые испариной в тусклом свете лампы. Грубые маты царапали кожу Изуку, но он не замечал этого. Все его сознание сузилось до точки их соединения, до ощущения Кацуки внутри него, вокруг него, повсюду. Это было больше, чем секс. Это была капитуляция. Принятие. Акт глубочайшей, почти религиозной близости. Изуку чувствовал каждый мускул на теле Бакуго, каждый его вздох. А Бакуго, двигаясь в нем, чувствовал, что впервые в жизни он не один. Что этот человек под ним понимает его, принимает его целиком, с его тьмой и светом, с его гордыней и его болью. Их стоны смешивались, отражаясь от голых стен. Движения Бакуго стали быстрее, жестче, он уже терял контроль. Его пальцы, до этого сжимавшие бедра Изуку, скользнули вниз, и он снова обхватил его возбужденную плоть, двигая рукой в такт своим толчкам. Изуку вскрикнул, сжимаясь вокруг него, и это стало последней каплей. Двойная стимуляция разбила его на тысячу осколков. С громким стоном, переходящим в беззвучный крик, он излился в ладонь Бакуго, и его внутренние мышцы сжались в ослепительном спазме. Этот спазм вырвал оргазм и из Кацуки. С глухим рыком, уткнувшись лицом в плечо Изуку, он излился, чувствуя, как все его тело пронзает волна чистейшего, невыносимого удовольствия. Они долго лежали, не двигаясь, пытаясь восстановить дыхание. Бакуго, все еще прижимаясь к спине Изуку, чувствовал, как бешено колотится его сердце, и понимал, что сердце Изуку бьется так же. Мир за стенами раздевалки исчез. Не было школы, не было популярности, не было социальных ролей. Были только они двое, потные, уставшие и абсолютно, невероятно счастливые. Бакуго осторожно вышел, и Изуку поморщился от неприятного ощущения пустоты. Но уже через секунду сильные руки перевернули его и прижали к горячей груди. — Больше никогда не называй себя бесполезным, — тихо, но твердо произнес Бакуго, гладя его по спутанным волосам. — Ты — самый полезный человек, которого я знаю, Деку. Изуку слабо улыбнулся, уткнувшись носом в его плечо. Это было самое романтичное признание, которое только мог сделать Кацуки Бакуго. Они одевались молча, украдкой бросая друг на друга взгляды и тут же отводя глаза. Все изменилось. Им нужно было время, чтобы осознать это. На улице было уже совсем темно. Пикап Бакуго, одиноко стоящий на парковке, ждал их. Когда они сели в машину, Бакуго завел двигатель, но не тронулся с места. Он смотрел на свои руки, лежащие на руле. — Я твой должник, — вдруг сказал он. — За проект. — Ты написал свою часть? — тихо спросил Изуку. — Угу, — Бакуго кивнул. — О героизме. О том, что настоящая сила не в мышцах, а в способности измениться, когда кто-то показывает тебе твои ошибки. Он повернул голову и посмотрел на Изуку долгим, серьезным взглядом, в котором больше не было ни гнева, ни льда. Только тепло и какая-то новая, спокойная уверенность. — Я написал о тебе, — сказал он, и от этих простых слов у Изуку перехватило дыхание. Финальная презентация проектов проходила в актовом зале. Это было главное событие семестра для литературного класса. Зал был полон. Студенты, учителя, даже некоторые родители. На сцене, за кафедрой, стоял Кацуки Бакуго. В костюме, при галстуке, он выглядел непривычно официально, но в его осанке, в его взгляде не было ни капли сомнения. Он был рожден для сцены. Изуку стоял чуть позади, держа в руках планшет с заметками. Он волновался так, словно презентовать проект должен был он один. — Наш проект посвящен анализу природы героизма, — начал Бакуго, и его уверенный голос заполнил весь зал. — Мы взяли за основу «Илиаду» Гомера. На первый взгляд, это история о битвах. О силе. О великом воине Ахиллесе. Но мы с моим напарником пришли к другому выводу. Он сделал паузу, обвел глазами притихший зал. Его взгляд на мгновение остановился на Изуку, и уголок его губ дернулся в почти незаметной улыбке. — Ахиллес — не герой. Он — предупреждение. Предупреждение о том, что гордыня и эгоизм могут уничтожить даже самого сильного. Он не способен ни на что, кроме разрушения. Но в «Илиаде» есть другой герой. Тот, кто не обладал сверхъестественной силой. Тот, кто жертвовал собой ради других. Тот, кто понимал, что его слабость — это часть его человечности. Патрокл. По залу пронесся шепот. Никто не ожидал такого поворота от звезды спорта. — Истинный героизм, — продолжал Бакуго, и его голос стал еще тверже, — это не победа. Это действие. Действие вопреки страху. Это способность подставить плечо, даже когда сам едва стоишь на ногах. Это умение слушать и принимать критику. Это мужество меняться. Я... — он на мгновение запнулся, что было на него совсем не похоже. — Я долгое время был Ахиллесом. Я думал, что моя сила — это все, что у меня есть. Мой напарник показал мне, что я ошибался. Он замолчал, и зал взорвался аплодисментами. Но Изуку их почти не слышал. Он видел только Кацуки, который повернулся к нему и, глядя прямо в глаза, одними губами произнес слова, которые были слышны только им двоим в этом огромном зале: — Ты показал мне. После презентации, когда они вышли в коридор, оставив позади поздравления и вопросы одноклассников, которые теперь смотрели на Изуку с новым, ошеломленным уважением, их окружила привычная свита Бакуго. Киришима, Каминари, Сэро — его друзья по команде. Девушки, привычно томно вздыхавшие, теперь переводили недоуменные взгляды с капитана на его тихого напарника. Одна из них, самая смелая, шагнула вперед. — Кацуки, это было потрясающе! Может, отметим твой успех? Сегодня вечеринка у... Она не договорила. Бакуго, не глядя на нее, взял Изуку за руку. Просто взял его ладонь в свою, переплетая пальцы, на глазах у всей школы. Девушка ахнула. Повисла гробовая тишина. Все замерли. Изуку в панике посмотрел на Кацуки, пытаясь высвободить руку, но его держали крепко, как в тисках. — У меня другие планы, — громко и четко произнес Бакуго, глядя куда-то поверх головы девушки. — Мы с моим парнем идем отмечать. Сказав это, он потянул ошеломленного, покрасневшего до корней волос Изуку за собой по коридору. За их спинами воцарился хаос из криков, визгов, возмущенных возгласов и громкого смеха друзей Бакуго, которые, видимо, обо всем догадывались. Изуку семенил за широко шагающим Кацуки, все еще не веря в реальность происходящего. Парнем. Он назвал его своим парнем. Прямо там. Перед всеми. — Каччан, ты с ума сошел! — прошептал он, когда они вышли во двор. — Ты хоть понимаешь, что теперь будет?! Бакуго остановился, резко развернулся и притянул Изуку к себе за талию. — Плевать, — отрезал он, глядя в его испуганные зеленые глаза. — Я устал притворяться. Ты — моя сила, Деку. Без тебя я проиграю. А я не проигрываю. Никогда. И больше я не позволю никому тебя обидеть. Ясно? Изуку смотрел на него, и его глаза наполнялись слезами. Не от обиды. От счастья. Он, маленькая серая мышь, которая всю жизнь провела в тени, стал силой для самого яркого человека в этой школе. Он кивнул, не в силах произнести ни слова. Бакуго удовлетворенно хмыкнул, смахнул большим пальцем одинокую слезинку, скатившуюся по веснушчатой щеке, и, обняв его за плечи, повел к пикапу. Солнце садилось за горизонт, заливая школьный двор теплым золотистым светом. Они шли к машине — популярный капитан и его «серая мышь», — и в этой простой картине было то спокойное, уверенное счастье, которое не требует доказательств. Это не была история о том, как принц спас замарашку. Это была история о том, как Ахиллес нашел своего Патрокла и наконец понял, что настоящая сила — всегда в сердце другого человека.