Кружево на твоём теле

Антон наблюдает. Это его главная слабость. Смотреть. Смотреть, как Арсений стоит посреди комнаты в этой своей майке. Смотреть на этот шелк, что переливается при тусклом свете, обтекает плечи, сползает с ключицы. Кружево сверху, где тонкая кожа и сглатывающий кадык, и снизу, по самому краю, прикрывая поясницу и собираясь в мелкие складки над резинкой таких же шелковых, прости Господи, коротких шорт. Арсений не дурак. Он знает, как выглядит. Знал, когда надевал. Знал, когда весь день ходил перед Антоном, то кружку громче обычного поставит, то посмотрит с упрёком, то пройдет мимо, задевая бедром, то ляжет на диван так, что край майки задирается, открывая полоску кожи над поясницей, но на ответный взгляд отвечал: «что тебе?» Дразнил. Играл. Провоцировал. И похоже, что выиграл. Потому что сейчас Арсений стоит, прижавшись спиной к стене, и кончики его ушей горят так, что, кажется, сейчас зашипят. Добился чего хотел. Он выиграл, чтобы сейчас покорно отдать себя. Чтобы впоследствии проиграть Антону. Он не смотрит на него, лишь уставился в пол, в стык половиц, но Антон видит, как его зрачки бегают, как ресницы дрожат. Да чего уж там, он весь дрожит. Мелко, прерывисто, особенно когда пальцы Антона ложатся на его шею, проводят ниже по кружеву, задерживаются на ключицах и щипают нежную, горящую кожу. — Ты думал, я не замечу? — голос у Антона низкий, почти ленивый, но от него по позвоночнику Арсения бегут мурашки. Антон это чувствует, даже видит. — Думал, если ты будешь так.. наряжаться. Он берется за край майки, тянет вниз, открывая грудь, что теперь открыта прохладе комнаты. — И ходить передо мной, как самая дорогая проститутка. Сучить мне. Грубить мне. Ноготь проводит по ареоле, легонько, чуть царапая. Арсений вздрагивает всем телом, закусывает губу, и всё равно втягивает воздух со свистом, когда Антон сжимает сосок, катая между пальцами. — Думал, что я не сделаю с тобой то, что ты заслуживаешь? Антон руку на шею кладёт, сжимает сразу сильно, и тут же гладит, успокаивает большим пальцем. Смотрит, как расширяются глаза, как пересыхают губы. Как Арсений невольно подается вперед, ища контакта. — Давай скажи, Арсюш. — шепчет Антон, беря его за подбородок, заставляя поднять голову. — Чего ты хотел? Арсений молчит. Упрямо поджимает губы, хотя по глазам видно всё. Он уже не может продолжать играть. Уже слишком. Он проиграл ему всё и знает это, что теперь полностью во власти Антона. И они оба знают, что за этим последует. — Молчишь? — Антон усмехается, наклоняясь к уху. Губами касается мочки, чувствительного хрящика, дышит горячо, дразнит. Рука спускается по груди, по майке. Шёлк скользит, холодит приятно. Он находит пояс шорт. Тянет вниз вместе с бельем одним движением. Арсений не сопротивляется, только вжимается затылком в стену и часто-часто дышит. Уже твердый член касается живота, оставляя влажный след на майке и коже. Антон смотрит секунду, как стекает прозрачная капля, и медленно проводит пальцем от головки до самого низа. — Уже течешь? — ругает, хоть и ласково. Арсения всегда это убивает. Ужасный кинк на унижение. Антон и сам сгорает от этого, от этой реакции, от смущённого, с щенячьими глазами Арсения перед собой. Тот даже краснеет. Ярко, кажется, что до корней волос, до груди, заливается разной степени красного, и это отлично контрастирует и бледной тканью. Он отворачивается, но Антон возвращает его лицо — двумя пальцами за подбородок. Он отступает на шаг. Смотрит с ног до головы, смакуя, запоминая. Арсений переминается с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. Сейчас он похож на натянутую струну: дрожит, звенит, готова лопнуть от любого прикосновения, но ему нужно держаться. Как и Антону впрочем. Прикоснуться сейчас и всё пойдёт не так, нужно дать Арсению дольше томиться в этом. — Развернись. Руки на стену. — Привычно командует Шастун. Арсений подчиняется мгновенно. Ладони упираются в холодную поверхность, пальцы растопырены. Майка задирается, открывая поясницу. Антон подходит сзади, проводит ладонями по бедрам, сжимает ягодицы, те тугие и упругие. Арсений выдыхает протяжно, когда пальцы раздвигают его, забираясь глубже, оглаживая промежность. — Такой мокрый. Готовился без меня. — констатирует Антон. И в голосе сплошоное восхищение. И власть. И еще что-то глубже, что он сам не готов называть. Он берет с тумбочки тюбик. Слышит, как шумно сглатывает Арсений. Открывает, выдавливает на пальцы много, щедро, с запасом. Запах сладкий, чтобы подобать Арсению. Первый палец входит легко. Арсений раскрыт, разогрет, ждет. Антон чувствует, как податливо сжимаются мышцы, как впускают, как просят больше. Он добавляет второй, не торопясь, разводя их в стороны, растягивая, слушая влажные, хлюпающие звуки. — Хорошо? — спрашивает, хотя знает ответ. Арсений кивает, уткнувшись лбом в стену. Скулит тихо, почти задушенно, когда Антон задевает ту самую точку. Он давит, играется, трет её подушечками, наблюдая, как Арсений подкашивается, съезжает по стене, как бедра начинают двигаться сами, насаживаясь на пальцы. — Антон, — выдыхает он, — Антон, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Антон не останавливается. Он смотрит на свою руку между ягодиц, на то, как стекает смазка по мошонке, на то, как сокращается кольцо вокруг пальцев. Как майка задралась почти до лопаток, открывая всю спину. Влажную, подрагивающую. — Скажи, что тебе нужно. — Тебя, — всхлипывает Арсений. — Внутри. Трахни меня. Пожалуйста, Антон, я больше не могу, я… Слова сбиваются, голос ломается на полуслове, когда Антон вводит третий палец. Специально. быстро. Грубо. Арсений пищит от неожиданнсти, пальцы царапают стену, и из груди вырывается что-то среднее между стоном и рыданием. Антон замирает. Смотрит секунду. И вынимает пальцы. — Хватит, — говорит хрипло. — Иди на кровать. Арсений разворачивается, лоб мокрый, глаза блестят, губы припухли от закусывания. Он смотрит на Антона снизу вверх, почти умоляюще, и в этом взгляде есть всё: и страх, и доверие, и грязное желание, и стыд за это желание, и наслаждение этим стыдом. Он идет. Шатается, хватается за край кровати, встает на колени, потом ложится. Сам раскидывает ноги, сразу широко и замирает, отвернув лицо в подушку. — Смотри на меня, — командует Антон, стягивая с себя футболку. Арсений послушно поворачивает голову, смотрит поверх плеча. Антон наливает смазку прямо на себя, на давно просящий орган. Щедро так, что капает на простынь. Подходит, одной рукой берет Арсения за бедро, приподнимает, подгибает, другой направляет. Входит медленно. По сантиметру, чувствуя каждое сопротивление и каждое расслабление мышц. Арсений стонет в голос, низко, протяжно, когда тот проходит до конца, упираясь бедрами в ягодицы. Антон замирает, давая привыкнуть, и проводит рукой по спине успокаивающе, скользя по кружеву нижнего края майки. — Терпи, — шепчет. — Терпи, мой хороший. Спустя недолгое время он начинает двигаться медленно и размеренно, Арсений под ним выгибается, стонет на каждом толчке, сжимается вокруг, такой горячий, что Антону кажется, что он сам сейчас расплавится. — Сильнее, — вдруг просит Арсений. — Пожалуйста, сильнее. Ну не жалей. Антон сбивается с ритма. Вжимает его в кровать, наваливается сверху, ускоряясь. Шлепки звонкие и мокрые разлетаются по комнате. Он входит жестко, до конца, на всю длину, и смотрит, как Арсений теряется полностью, глаза закатываются, рот открывается, из горла вырывается сплошной звонкий и нежный звук, такой долгий и заклинающий. — Тише, тише, — шепчет Антон, хотя сам уже давно не тише. Он ловит себя на том, что вновь что и делает — смотрит. И не может оторваться на блестящую от пота шею, на то, как эта майка абсолютно дурацкая сидит на плечах, таких сильных и таких беспомощных сейчас. — Красивый, — вырывается у него. Арсений открывает глаза свои мутные, расфокусированные, лучисто голубые. Улыбается слабо, пьяно, одними уголками губ. — Только для тебя. Антон замирает на секунду. Что-то сжимается у него в груди, ломается, перестраивается. Он наклоняется и целует Арсения в затылок так благоговейно, и сам не верит, что чувствует сейчас. Но после продолжает двигаться. Снова возвращает внутренее плямя в действие, не давая ему так долго прятаться за стеной то нежности, то страха. Двигается всё быстрее, жестче, почти теряя контроль, пару раз оставляет шлепки на ягодицах. Арсений под ним так же стонет громче, совсем не стесняясь. И кончает, когда Антон проводит рукой по его члену, сжимая ровно настолько, чтобы добить до последнего. Антон финиширует следом, прям так внутри, падая на него сверху, зарываясь лицом в мокрую спину. — Такой ты козёл, котенок. — Слабо проговаривает он в давно мокрое от пота кружево и затихает. — Так козел или котенок? — улыбается Арсений и его рука находит руку Антона. Сжимает крепко, боясь, что отпустят. — В тебе есть всё. — Отвечает на вопрос. — Но не все. — Ну да, куда ж без этого. Попов смеётся, все ещё не открывая глаз. — Только ты. Потом тишина, только дыхание два на два. — Помыться что-ли? — бормочет Антон минуты через три. — Не-а, — сонно отзывается Арсений. — Брезгливый Арс в отпуске на ближайший час. Антон усмехается рядом, переваливаясь по правую сторону, влюблённо глядя в полураскрытые глаза.