Иные

Он держал в своей руке маленький нож, рукоятка которого была сделана из дешёвого пластика. Ему было неудобно использовать его из-за того, что ладошка часто становилась влажной. В этом году урожай совсем не радует — картошка выросла мелкая, сморщенная, словно старушечьи кулаки. Но Егиазар ещё не до конца осознаёт весь ужас ситуации. Его грязные пальцы, под ногтями которых скопилась земля, покрутили картофелину и бросили в металлический тазик с водой — к другим таким же мелким. Тазик стоял на деревянном столе, исцарапанном ножами за много лет. В некоторых местах были особенно глубокие порезы, словно кто-то втыкал нож в деревянную поверхность. Рядом валялись луковая шелуха, несколько морковок с порезанными боками и засохший укроп. Стены кухни были тёмными от копоти — печь дымила, сколько он себя помнил. На подоконнике лежали дохлые мухи, а также редкие лепестки полевых цветов. Они были сухими и грозились превратиться в пыль. Светлые волосы упали на лоб, когда он наклонился над картошкой — густые, как пшеница на поле, куда он часто сбегал; в сырую погоду они начинали виться. Неаккуратные брови лишь иногда хмуро изгибались, когда на корнеплоде он снова замечал «чёрные штуки». По правую руку от него лежат ещё несколько картошек — последние. А ведь сейчас только начало весны. Во многих местах ещё не растаял снег — он лежал серыми, грязными островками в тени дома. Земля была холодной, только начали набухать почки на деревьях. Он ещё не понимает, почему так сильно нервничает его мама. Почему она открывала ящик за ящиком и ругалась себе под нос. Веснушки на переносице и щеках выделялись ярче, когда он повернулся к окну — свет падал на лицо, делая его почти прозрачным. Сполоснул нож в воде, спрятал в карман штанов, повернулся к матери. Её глаза, слегка влажные от подступающих слёз отчаяния, бегали по кухне. Появившаяся морщинка между бровей говорила о том, что она напряжённо о чём-то думает. Сквозь закопчённое стекло пробивался тусклый свет. В углу кухни стояла старая люлька — там он спал когда-то совсем маленьким. Теперь она была завалена грязным тряпьём. Мать не выкидывала её, но и не пользовалась. Она просто стояла — как напоминание о том, что когда-то здесь было иначе. Собрал кожурки от почищенной картошки в ведро — старое, проржавевшее, с отбитой эмалью, — вышел на задний двор. За порогом сразу ударил запах сырой земли и прелой листвы. В нескольких метрах стоял сарай, почерневший от времени, с покосившейся дверью, откуда доносились повизгивания, а также характерные для свиней звуки. Зашёл в помещение, в котором пахло сыростью и чем-то тухлым. В углу лежала старая солома, перемешанная с навозом, вдоль стен тянулась паутина с прилипшими мухами. Картофельные очистки полетели прямо в корыто, дно которого было исцарапано кривыми зубами. Тощие руки мелькнули в воздухе, когда он потянулся к корыту — кожа на них была бледной, почти топлёное молоко, сквозь которую проступали голубоватые жилки. Когда он вышел из сарая и запер дверь на засов — тяжёлый, деревянный, сбитый из грубых досок, — на его лицо упали лучи солнца. Глаза янтарного цвета на свету отливали болезненной желтизной, а зрачки сузились до крошечных точек. Уже не так рано смеркалось, но ночь всё равно наступала быстро. Он засмотрелся на оранжевое небо, в котором нежные облака растворялись, словно сахар на языке. Аккуратный, почти кукольный нос чуть дёрнулся, улавливая холодный ветер. Где-то вдалеке истошно гаркали вороны, перелетая с голого дерева на голое. Ветер трепал редкие травинки, пробившиеся сквозь прошлогоднюю листву. Выражение лица было безразличным. Расслабленное лицо освещали последние лучи солнца, щекотали ноздри — пытались рассмешить. Егиазар не помнил, когда он в последний раз смеялся по-настоящему. Пухлые губы, с ямочкой над верхней, которая иногда складывалась в уголок, — сейчас были плотно сжаты. А вызывало ли что-то у него искренний смех? Ему не знакомы эти щекочущие ощущения в груди при смехе, боль в челюсти и лёгкие слезинки после звонкого хохота. Что уж говорить об улыбке? Чему можно улыбаться? Злиться? Из-за чего люди таят обиду друг на друга? Ответы на эти вопросы он всегда находил благодаря наблюдению за соседскими детьми. Овальное лицо без острых черт — не щекастое, но и скулами не блещет, — казалось застывшей маской. За короткое время он научился понимать, где и когда стоит применять подходящую реакцию, а самое главное — делать это естественно. Спасение от притворства он находил в одиночестве или при родителях. Сначала их не устраивало эмоциональное проявление ребёнка, поэтому он быстро понял, что не стоит этого делать. Даже малейшее движение уголка губ могло быть истолковано неправильно, а за это он платил огромную цену. Тощая рука медленно поднялась к рёбрам, кончики пальцев провели по выступающим костям — худоба делала его похожим на ощипанного птенца. Он стиснул зубы и вздрогнул от боли. Как долго синяки будут заживать? Повернув голову в сторону дома, он прошёлся взглядом по деревянным стенам — тёмным, кое-где подгнившим, с рассохшимися ставнями, — и направился к входу. В маленьком кармашке штанов лежал тот самый ножичек. Издалека он услышал неровные, приглушённые шаги, пьяное бормотание и маты. Он сунул руку в карман и проследил за женщиной, которая тоже услышала это. В её глазах застыла не до конца понятная ему смесь эмоций: страх, ярость, разочарование. На её лице будто отразилось некое осознание, но он ещё не понимал, чего конкретно. Иногда он замечал в ее глазах едва уловимый хвост вины - голый, крысиный. Она никогда не смотрела на него с тем теплом, с которым матери смотрят на своих детей. Как будто ей было это незнакомо. В этих синих глазах можно было увидеть далекое одиночество, пустое и каменное. Оно холодило позвоночник. Мать смотрела на мальчика с виной, наверняка за то, что втянула в эту жизнь — кислую, плохо пахнущую, скрипучую. За то, что родила его — родила свой грех. Бледная кожа на скулах натянулась, когда он стиснул челюсть. Медленно поднимался на второй этаж, избегая мест, где скрипели ступени. Жёлтые глаза тревожно оглядели открытые ящики, в которых ничего не осталось. Осознание приходило постепенно, давило на грудь камнем. Ему стало тяжело подниматься по лестнице, и пришлось взяться за перила. Они опасно шатались, иногда оставляли занозы в ладошках. Маленькие пальцы, тонкие и бледные, схватились за обшарпанную деревянную поверхность, помогая устоять на ногах. Уже почти поднялся, как вдруг хлопнула входная дверь — с такой силой, что взвизгнули стёкла в кухне. Сердце пропустило удар. Настоящее чувство, которое он сейчас испытывал, — животный страх. Он спиной чувствовал его присутствие, ноздри уловили запах сигарет и дешёвого алкоголя — кислый, удушливый, въевшийся в одежду и кожу. Этот запах навсегда запечатлелся в памяти ребёнка как признак угрозы, опасности. К горлу подступила рвота, но выходить было нечему. В ответ живот скрутился тугим узлом, прижался к позвоночнику. С трудом проглотив ком в горле, он мягкими, невесомыми шагами миновал скрипучие половицы. Прежде чем войти в свою комнату, ему удалось услышать начало их разговора: — Ты что, обезумел?! Как ты мог продать всю еду, посуду своей мамы? Ты хоть понимаешь, что мы остались без всего? — её голос был громким. Кажется, даже дрожал то ли от злости, то ли от горя. Комната напоминала каморку — маленькую, тёмную, с низким потолком, который давно не белили. Узкое окно выходило на север, поэтому солнце сюда почти не заглядывало. Здесь стояли лишь кровать со сломанной ножкой, под которую была подложена старая книга, чтобы не шаталась. Он не знал, что это Библия. Обложка этой книги давным-давно стерлась, а страницы прогнили и стали дырявыми от книжных вредителей. Ещё небольшой комод с тремя ящиками — единственная мебель, которая была в хорошем состоянии. Волосы снова упали на глаза, когда он наклонился к комоду — пшеничные, густые, они почти закрывали лицо. Тихо подошёл к нему и выдвинул тот, что посредине, где хранились штаны. Запустил руку глубже и зацепился пальчиками за узелок, который был пригвождён к доске, поднял верхнюю часть ящика и открыл второе дно. Там хранились старые ножи, которые затупились от долгого использования — отцовские, мать не знала о них, они лежали здесь годами, никем не востребованные, но сейчас они могли пригодиться. Веснушки на лице казались тёмными пятнами в полумраке комнаты. С первого этажа доносились крики родителей — они смешались с грохотом падающей посуды и глухими ударами. Надрывающиеся голоса вызвали головную боль, и он закрыл уши руками. Долгое время из кухни доносились крики, затем стала разбиваться посуда — звонко, остервенело, с каким-то особым наслаждением. Он знал, к чему всё идёт, поэтому взял молоток в руки, закрыл ящик и спрятался под одеялом — старым, драным, но тёплым. Жёлтые глаза смотрели из-под одеяла в темноту, не моргая. Он ждал. Ровно с того момента, как стал замечать шёпот матери у себя за дверью. Она шептала молитвы о защите, чтобы Бог уберёг её ребёнка от зла. Иногда он видел её стоящей на коленях перед своей кроватью. Её дрожащие руки вцепились в замок, куда уткнулось её худое лицо. До этого отец никогда не заходил к нему, но именно сегодня послышались его тяжёлые шаги по лестнице — грузные, неровные, с запинками. Криков матери больше не было — только тишина, которая была страшнее любых криков. Он отсчитывал шаги, скрип лестницы… «Один… два…» — и так до четырнадцати. Шаги стали заметно тише, а затем раздался удар в дверь спальни — с такой силой, что дверная ручка задрожала. Он крепче обхватил молоток, оставаясь под одеялом. — Ты… идиот, думаешь, это спасёт тебя? Че, ревёшь? Прям как твоя мамаша. Знаешь ведь, что я ненавижу нытиков, и всё равно позволяешь себе ныть. — Мужчина сорвал одеяло, и мальчик со всей силы ударил по чужому колену молотком. Жёлтые глаза горели ужасом, а губы — тонкие, сжатые в нитку — были раскрыты от быстрого, судорожного дыхания. Веснушчатое лицо исказилось, но не от страха — от ярости. Мужчина схватился за колено — согнулся, зарычал от боли, — а Егиазар рванул к двери. Бешеное сердцебиение, словно колокол, било по ушам. За светлые волосы потянули и грубым движением отдёрнули назад, отчего он упал на спину. Отец выругался матом, а из его рта летели слюни прямо в его лицо. В этот момент он впервые почувствовал ярость — горячую, обжигающую, которая поднялась из живота и затмила всё остальное. Он не помнил, как получилось так, что нож оказался в ноге отца. Взялся за рукоятку и потянул, разрезая плоть. Горячая кровь хлынула на него, залила лицо, попала в рот — солёная, металлическая, горячая. Следующий удар он продумал и целился в горло, на котором повторил движение. Лезвие поперёк прошлось по нежной коже шеи, напоминающей свиную, но он смотрел только в полные ужаса глаза отца — глаза, в которых теперь не было злобы, только непонимание, страх и осознание того, что всё кончилось. Бледное лицо, залитое кровью, ничего не выражало. Тонкие пальцы всё ещё сжимали нож. Не разжимая ладони, он спустился на ватных ногах на первый этаж. В ушах стоял звон. Он даже не сразу обратил внимание на запах едкого дыма. И на то, что нежное женское платье горит — ярко, жадно, поглощая ткань и кожу, огонь распространился на волосы, упал на лицо, и всё это трещало и пахло так, что хотелось блевать. Он услышал запах горящей плоти — сладковатый, тяжёлый, — и не мог оторвать взгляда от матери. Она лежала на полу, раскинув руки, а её платье высоко задралось и обнажило ноги, а также всё то, что не стоило видеть. Там всё было в крови. На коленях были старые синяки, на шее — чёрные следы от цепочки с крестиком, которой не было на месте. Подняв взгляд выше, он увидел яркие следы от рук на шее женщины — синие, почти чёрные — и её широко распахнутые глаза, которые смотрели в потолок, в никуда. На полу лежала керосиновая лампа — разбитая, с вытекшим топливом, которое подожгло платье. «Я умру? Я так и умру? Мама? Мама». — Мама? — он подошёл ближе, жар опалил лицо, но боли не было. — Мама, пошли отсюда, я убил его… мама. — Его кто-то дёрнул за руку, а ещё крикнул в самое ухо, но он не слышал. Егиазар безвольно шёл следом за таким же мальчиком, как он сам.Только на улице, когда холодный воздух ударил в лицо, а вокруг забегали люди с вёдрами воды, к нему пришло осознание. Теперь его отправят в тюрьму? — Эй, ты, — грубо позвал его второй. Огонь освещал его лицо, и он смог разглядеть того, кто говорил. Сзади горел дом — трещали балки, падала крыша, искры взлетали в чёрное небо. Жар стоял такой, что плавился воздух. А вокруг — крики, суета, люди бегают туда-сюда, но никто не смотрит на двоих, стоящих в стороне. Кудрявые, как у барана, волосы и ярко-зелёные глаза, в которых можно было увидеть маленькие крапинки. На переносице — родинка, как и на подбородке. А глаза… в них было что-то незнакомое. В них не было того грязного любопытства, которым грешили соседские дети. В них не было отвращения, упрёка. Этот взгляд был похож на тот, каким дети смотрели на маленьких котят. Кудрявый забрал из его руки нож, не прерывая зрительного контакта и не отпуская второй руки из своей. — Я Лазар. Помнишь? Он моргнул. На его веснушчатом лице, всё ещё бледном и залитом кровью, ничего не было, кроме безразличия. Но взгляд жёлтых глаз стал другим — более ясным, живым. Именно так произошло их настоящее знакомство. Егиазар чувствовал себя чудовищем, потому что не испытывал никаких эмоций после смерти родителей. Он испытывал… удовлетворение от мысли, что убил своими руками отца. А Лазар… он не планировал никого спасать. Он вообще не планировал бегство. Но их ждёт повозка, которая едет прямо в город — он узнал о ней случайно, услышав разговор торговцев на площади. Мокрой тряпкой — грязной, холодной, пахнущей мылом, — он быстро стёр с лица и рук странного блондина кровь. Егиазар закрыл глаза, чувствуя усталость в теле после выброса адреналина. — Нельзя спать, бежим. — И они побежали в сторону повозки, которая вот-вот должна была уехать. Позади трещал огонь, падали горящие головни, но они бежали быстро, не оглядываясь. Егиазар обернулся к горящему дому, у которого столпились люди и пытались потушить пожар — кто вёдрами, кто одеялами, кто просто кричал и разводил руками. Кажется, они даже не заметили убегающих. Лазар крепко держал его за руку, а блондин доверчиво бежал следом. Они помогли друг другу взобраться в повозку — высокую, грязную, набитую мешками и ящиками, — а затем укрылись тонкой тканью от каких-то коробок и прижались друг к другу от холода. Только сейчас, в этой тесноте, вдыхая запах пыли и прелой соломы, он услышал запах хлеба, которым был пропитан его спаситель. — Как тебя зовут? — спросил тот. — Егиазар, — сонно проговорил он, наконец закрывая глаза. Бледное лицо расслабилось, веснушки почти исчезли в скудном свете, а жёлтые глаза скрылись под веками. — Ну и имечко у тебя, Егиазар… Повозка двинулась, и под стук её колёс — мерный, убаюкивающий — они быстро уснули. Егиазар спал крепко, хотя раньше не мог себе такого позволить — нужно было всё время контролировать ситуацию вокруг, прислушиваться к шагам, к дыханию, к скрипу двери. Пожалеет ли он о сделанном выборе? Куда они пойдут потом? Куда вообще едут? Эти вопросы гудели в его голове, пока он не уснул.