Иные

Он медленно разлепил слипшиеся веки. Затуманенным взглядом наблюдал, как Лазар тихо перекладывал еду в сумку. В одной из коробок лежали буханки хлеба — ещё тёплые, с золотистой корочкой, — в других нашлось молоко в глиняном кувшине, горлышко завязано тряпицей. Лазар запихал всё, что помещалось, в сумку и обернулся. Белобрысый не выглядел потерянным или испуганным. Казалось, происходящее не волнует его, хотя он выбрался из пожара весь в крови — на лице, на руках, на светлой рубахе, местами прилипшей к телу. Пятна уже подсыхали, темнели до коричневого. Повозка вскоре остановилась — лошадь всхрапнула, топнула копытом, звякнула сбруя. Оба насторожились. Понимая друг друга без слов, спрыгнули до того, как полноватый мужчина их обнаружил. Тот возился с мешками в передней части повозки, ругался себе под нос. Бежали долго, пока в лёгких не кончился воздух. Прижались спинами к бетонной стене — холодной, шершавой, с выбоинами и трещинами, где скопилась вековая грязь, — и скатились по ней. Егиазар закрыл глаза, шумно дыша. Лазар вдруг задрожал, задыхаясь от смеха. Эхо разносило его по пустому переулку, заставляя стены отзываться глухим искажённым звуком. Первый повернул голову, нахмурил брови — не понимая, что вызвало смех. Второй держал сумку обеими руками, обнимал её, а потом выдохнул с облегчением. — Я думал, не доживу до этого момента. В ответ — молчание. Безразличный взгляд на лицо беглеца рядом. Лазар поднялся. Второй повторил за ним. Стояли в переулке, зажатые между грязными стенами. Каменных ограждений вокруг было много — лабиринт. В его деревушке, где стояли только деревянные домики и шалаши, такого нет. От стен веяло холодом и сыростью, из щелей тянуло затхлым подвальным запахом, — он не обратил внимания. Мысли занимал желудок, прилипший к позвоночнику, но что-то мешало сказать. Лазар догадался о чужом голоде, с мягкой улыбкой протянул половину буханки, вторую оставил себе. Зубы впились в холодную мякоть. Егиазар закрыл глаза. Живот отозвался протяжным стоном, загудел — боль. Чавкали, запивали молоком прямо из кувшина, белая жидкость стекала по подбородкам, капала на одежду. Иногда крутили головами — маленькие голодные зверьки, опасающиеся крупного хищника. Шорох дыхания и влажные звуки жевания смешивались с далёкими голосами города. Егиазар доел свою половину, посмотрел на Лазара — тот осматривался. Дотронулся до плеча, слегка поджал губы. — Спасибо. За что — не уточнил. Лазар понял: не только за еду. За то, что вывел из горящего дома. За то, что взял с собой в это странное место. — Пожалуйста, дружище! Теперь нужно найти место для шалаша. — Лазар взял за руку, и они пошли. Стены вывели их на площадь. Прижались к стене — теперь уже не холодной, нагретой солнцем, но всё такой же шершавой. Удивлённая толпа. В центре — деревянное сооружение, посередине большой столб. Взгляд Егиазара зацепился за мужчину, привязанного к нему руками — верёвки глубоко врезались в запятья, оставляя красные полосы. Стоял на коленях, плечи покрылись испариной, блестевшей на солнце. Спина тяжело вздымалась, лоб прижат к деревянной поверхности. В нескольких метрах — мужчина в форме: чёрной, с блестящими пуговицами, кожаной портупеей через плечо. Однажды Егиазар видел эту форму — люди в ней приходили за урожаем прошлой весной. На одном здании светились лица трёх мужчин — суровые, с высокими лбами и жёсткими взглядами. Красным горела надпись «ОПАСЕН». Свет яркий, режущий глаза, мигал и переливался, привлекая толпу. — Этот человек... — пренебрежительно выплюнул последнее слово мужчина в форме, даже не опустив взгляд на того, о ком говорил, — член террористической группировки, представляющей угрозу общественному порядку и безопасности жителей этого города. Егиазар смотрел, как меняются надписи. «ОПАСЕН», «ТЕРРОРИСТ», «В РОЗЫСКЕ» горели ярко-красным, сменяя друг друга каждые несколько секунд. Что сделали эти мужчины? Лазар сжал чужую руку сильнее — понял, к чему ведёт речь. Человек в форме достал плеть: длинную, с несколькими хвостами, на концах блестели металлические шарики. Центр города наполнился свистом орудия казни, криками мужчины, восторженными голосами публики. Лазар смотрел с нескрываемым ужасом. Егиазар — заворожённо. Чужая спина стремительно превращалась в сплошное красное пятно: сначала розовая кожа, потом алые полосы, потом мокрая краснота. Израненный вид напомнил, как отец забивал свинью. Крики становились похожи на визг скота. Казались бытовой мелочью, вызывали не ужас — знакомую боль. Не моргает, не дышит. Считает: «Один… два…» Чей-то возглас сбивает — начинает сначала. Счёт идёт на третий круг. Егиазар сглатывает. Перед глазами — не человек, а муравей, которого пытаются сравнять с землёй. Он и так на дне, но другие не оставляют попыток усугубить положение. — Извращенцы, — тихо выражает ужас Лазар, сжимая ладонь. Егиазар молчит, возвращая себе умение моргать и дышать. Лазар смотрит странно. Пропала истеричная радость людей — его оглушило молчание. В жёлтых глазах — не сожаление, не сочувствие. В них боль. Но не того мужчины на «сцене», а своя собственная. Сталкиваются взглядами. Так стоят минуту, пока толпа не приходит в движение — расходятся, кто-то вытирает пот со лба, кто-то смеётся, обсуждая увиденное. Вдвоём пересекают ещё несколько улиц. Молча, думая о своём. Натыкаются на заброшенную часовню. Совсем маленькая, с выбитыми окнами — рамы торчат криво, в некоторых ещё остались острые осколки, похожие на зубы. Под ногами хрустят разноцветные стёклышки — красные, синие, зелёные, жёлтые. Егиазар понимает: наверняка это были не просто окна, а прекрасные витражи с целыми сюжетами. Он поднимает красный осколок, приставляет к глазу. Всё вокруг окрашивается в красный цвет — в том числе и крест, висящий в центре, накренившийся на бок. Один конец касался стены, другой смотрел в пол — словно уставший человек, готовый упасть. Изображения святых поплыли от дождя. Краска потекла, смешалась, превратилась в грязные потоки — уродливые кляксы. Эти лица пугали утратой святости — раньше люди молились, видели в них чистоту и благородство. Сейчас — расплывшиеся глаза и рты, размытые дождём, проникавшим сквозь дырявую крышу. Беглецам не страшно — это лишь картины. Осознание: неужели человек сам отказался от Бога? — Если Бога нет, то всё дозволено, — шепчет Лазар в помещении, когда-то святом. Сейчас — жалкое напоминание о потребности людей быть обманутыми собственными иллюзиями. В воздухе пахло плесенью, гнилым деревом, сыростью — запах запустения, въевшийся в каждый камень. Егиазар бросает стёклышко — оно со звоном раскалывается на мелкие осколки. Подходит к кресту. Маленькая ладонь поднимается, тонкие пальцы с осторожностью касаются деревянной поверхности. Лазар замирает, наблюдая в молчании. Вдруг он обхватывает нижнюю, самую длинную часть двумя руками — и дёргает. По часовне разносится шум: глухой треск, скрежет. Крест падает, поднимая клубы пыли. Серые хлопья оседают на одежде, на лице, заставляют чихать. Егиазар смотрит на Лазара — его брови слегка приподнялись домиком. Немое сожаление, молчаливое извинение. Оба прислоняют крест к стене, поставив под углом. Создают укромное тёмное пространство между бетонным полом, крестом и стеной. Теперь защищены с одной стороны. Используют найденные обломки черепицы — красной, обломанной, с острыми краями, — закрывают проплешины после упавшего креста. Уголок становится темнее и укромнее. Только узкая щель пропускает свет. Егиазар оборачивается, пару секунд молча глядит на хоругвь — не знает имён святых, расписанных на бархатной ткани. Краски потускнели, но всё ещё можно разглядеть нимбы, длинные пальцы, сложенные в молитвенном жесте, складки одежд. Лазар подходит. Вместе начинают тянуть полотно на себя, срывая с металлических креплений. Те жалобно скрипят, потом поддаются, ткань падает вниз. Она огромная — может стать мягкой пеленой: на ней спать, ею укрываться. Аккуратно расстилают хоругвь внутри шалаша — расправляют складки, разглаживают ладонями. Оставляют там сумку с едой. Разбитые окна начинают закладывать гнилыми досками от скамеек. Доски скрипят, ломаются в руках, оставляют занозы. Закрывают проёмы один за другим — прячутся от внешнего мира. — Егиазар, почему ты был в крови тогда? — Лазар отходит от окна, смотрит на безучастное лицо. Тот думает, как правильнее донести мысль. — Я убил. А ты почему оказался рядом с домом? — Жёлтые глаза смотрят в зелёные. По спине Лазара пробегают мурашки. Вспоминает нож, который забрал у дома. — Я бежал. Увидел огонь, тебя в окне, как ты стоишь… и сам не понял, как бросился. — Кривовато улыбается, пожимая плечами. В ответ — лишь осмотр временного жилища. Заброшенная часовня, оставленная не только людьми, но и Богом. Теперь это их дом. Часовня на окраине — высоких серых стен гораздо меньше. Егиазару перестаёт казаться, что они в лабиринте. Он даже видит клочок неба — тёмного, с редкими звёздами. Залезают в укрытие. Защищены от ветра, дождя, всего внешнего мира. Одни — значит, в безопасности. Егиазар сгибает руку в локте, ложится на бок. Лазар повторяет — лицом к нему. — Почему именно сюда? — тихий шёпот. — Почему город? — Лазар укрывает их хоругвью — ткань тяжёлая, пахнет пылью и ладаном. Смотрит в жёлтые глаза, будто ищет подвох. — Здесь проще спрятаться. Взгляд в упор. В нём — искреннее любопытство, безобразное желание заглянуть в самую душонку этого мальчика, своего спасителя. Его проявления эмоций, реакции, слова казались непохожими на то, с чем сталкивался раньше, общаясь с соседскими детьми. — Почему ты убежал? — не отрываясь от зелёных глаз, разглядывает оттенки зелёного, коричневого. Редкие маленькие крапинки. Эти глаза напомнили лес — зелёный, живой, пахнущий хвоей и грибами. Он убегал туда, как только удавалось. Прижимался спиной к стволу, позволял муравьям ползать по рукам и ногам, заползать под одежду. Не чувствовал укусов, но знал — даже ничтожные существа способны бороться. Слушал птиц — их пение успокаивало. Иногда темпы мелодий сбивались: сначала медленные и спокойные, потом слишком быстрые, энергичные. Не давали уснуть — он любил это. Лазар до сих пор молчал, плотно поджав губы. — От кого? — уточнил, будто понял чужую заминку. В ответ — лишь секундный отвод взгляда. В темноте зелёные глаза почти не блестели. — Родителей нет, приютил пекарь. — Егиазар вдруг понял, почему от мальчика так сильно пахнет выпечкой: сладковатый, тёплый запах свежего хлеба, смешанный с потом и пылью. — Сначала всё было хорошо. Потом он… стал просить о странных вещах. И делать странные вещи. Чужой кадык дёрнулся — резко поднялся, опустился. В жёлтых глазах не было жалости, презрения. Было что-то жуткое, страшное — немое признание: сделал бы это. Убил. Лазар понял, догадался. Чужой взгляд, полный решимости в столь ужасном поступке, пугал. Но не делал Егиазара плохим в его глазах. Егиазар закрыл глаза. Они лежали так близко — дыхание смешалось. Тёплое, влажное, живое. Лазар смотрел на его веки, на расслабленное лицо, потом тоже закрыл глаза. Впервые он не вслушивался в дыхание другого — оно просто успокаивало, согревало. Подвинулись ближе, когда стало холоднее. Оставленные миром, Богом, нашли спасение друг в друге. Не нужно говорить вслух — знают. Сейчас не страшно — теперь смогут бороться против мира вдвоём. Одна сторона. Все остальные — враги.