Иные

В ту самую ночь, когда под обломками оказалась большая часть «Воли», Егиазар проснулся от холодной воды. Свет резанул глаза. Кто-то вылил на него целое ведро, и он поднял голову. Перед ним стоял доктор. Мужчина легко улыбался, откидывая ведро и садясь рядом с Егой на корточки. У него были чёрные, как смола, глаза. Они с диким любопытством наблюдали за реакцией Егиазара, а точнее — за её отсутствием. Жёлтые радужки не отрывались от улыбающегося доктора, который смотрел на него, как на интересную безделушку. Голова Егиазара кружилась, дыхание сбилось. Всё расплывалось перед ним, создавая размытую картинку. В голове то и дело вертелась мысль — вернуться. Лазар будет переживать, он же будет искать. Но на лице не было ни единой эмоции — Егиазар будто был статуей. Руки и ноги тоже не слушались. Тело уже не принадлежало ему. — Знаешь, я наблюдал за тобой. Ты о-очень интересный экспонат! — Он встал во весь рост, поправляя ремни на руках парня — они были привязаны к стулу, как и ноги. — С того момента, как увидел тебя на площади во время казни, не могу перестать думать о тебе… Твой дружок тоже кадр, но… ммм… не такой интересный. Ах да, прими мои соболезнования. — Он хихикнул, поднимая пальцами подбородок Егиазара. — Твой дружок и его милая подружка… у-мер-ли-и-и. Слова вбивались в голову, как заклинание. Будто их вклинивали молотком через шаткие стенки разума. Он мыкнул, попытался вырваться, но ему удалось лишь содрогнуться в приступе рвоты. Доктор заботливо подставил какое-то ведёрко и вытер губки Егиазара платочком. — Ну-ну, не переживай из-за них. Они умерли быстро и безболезненно — прекрасная смерть! Белокурый закрыл глаза, чувствуя, что медленно проваливается в беспамятство. Как это — умерли? От чего?

***

Так продолжалось около месяца — ему вливали укол, а затем нашептывали на ушко заклинания. Чужой голос стал заменой тишине, мыслям. Егиазар слышал его везде, во всём, постоянно. Этот голос оттеснил всё то, что было в голове до этого — стал его. Но лишь когда укол действовал. Доктор любил проводить тесты — чтобы проверить, работает ли эксперимент. Если мальчик отвечал неправильно, его били током. А если ответ был правильный, тиски на висках ослабевали — но именно боль удерживала его сознание. Мужчина думал, что взращивает оружие. Создаёт его, как когда-то делали это кузнецы: расплавляет, а затем вбивает в камень огромным молотком, а под конец, когда оружие нужной формы, — остужает, делает его острым, холодным. Егиазар нащупал на своей шее ошейник из металла, а на нём — цепь. Его закрывали в какой-то сырой комнате, похожей на подвал, когда к доктору приходили клиенты. Он слышал их приглушённые голоса и сидел — знал, что ему не выбраться. Не сейчас, не скоро. Ждал. Парень замечал, что доктору нравилось проверять его на прочность — говорил про смерть его друзей, про «Волю», но Ега не реагировал. Знал правила игры и игнорировал. Когда голоса стихли, к нему через какое-то время спустился доктор с тарелкой еды. На лице была улыбка — холодная, игривая. Он поставил её перед Егиазаром и опустил на него свой взгляд, полный любопытства. — Знаешь, почему именно ты? — спросил доктор, захватывая чужой подбородок в ловушку из пальцев в резиновых перчатках. Мужчина не дождался ответа. — Ты похож на меня. Не веришь? — Он засмеялся, усаживаясь рядом с Егиазаром на холодный пол. — Такие, как мы, Егиазар… очень опасны. Нас боятся, но к нам тянутся. Знаешь почему? — Доктор улыбнулся, глядя в безразличные глаза мальчишки. — Мы видим не людей, а животных. Истинную натуру человека — бездушную, грязную, кровавую. Доктор наклонился к уху и горячо зашептал: — Хочешь узнать, что у человека вместо души? — Хочу. — Жёлтые глаза стрельнули в чёрные. Доктор хохотнул. Он не догадывался об истинных намерениях Егиазара.

***

Прошло несколько месяцев с того момента. Егиазар стоял в операционной. Вокруг него — белый, больничный свет. На его шее — кожаный ошейник с металлическим колечком, на лице — маска. Одет он был в такого же цвета, что и свет, халат, как и доктор. На операционном столе лежало тело мужчины — крепкое. Оно ещё было тёплым. Тело безвольно лежало, будучи полностью раздетым. Нагота никого не смущала, а трупа никто не спрашивал. В глазах доктора была скука. В его руке — скальпель, и он быстрым, ловким движением провёл надрез на животе. Затем он зажал куски плоти специальным оборудованием и раздвинул их в разные стороны, чтобы легче проводить манипуляции над органами. Именно в этот момент бездонные глаза загорелись интересом. Егиазар был лишь ассистентом и наблюдателем. Он подавал необходимые инструменты и смотрел с животным любопытством за процессом. На резиновых перчатках мужчины была кровь. Она гипнотизировала Егиазара. Её запах возвращал его к прошлому, но он не подавал виду. Доктор не знал, что мальчику снятся сны — прекрасные, пугающие своим счастьем. Там Лазар смеялся, зажимал его в объятиях и смотрел со всем теплом, на которое способен только он. Доктор был уверен — эксперимент сработал, мальчик в его руках, очередной скальпель. Когда Ега передавал ему инструменты, его перчатки тоже окрашивались в кровь. Через резину он чувствовал её тепло. Но вдруг доктор подвёл его ближе к себе и положил в ладонь скальпель. Белокурый сжал его в руке, и в голову пришла мысль — достаточно сделать резкий поворот и вонзить скальпель прямо в шею мужчине. Но Егиазар не торопился. Мужчина показал ему, как правильно извлечь органы, как аккуратно с ними обращаться. Историю этого мужчины мальчик не знал — даже не интересно. Знал лишь то, что это очередной заказ хирурга. Как оказалось, он не просто так убивал людей, когда их заказывали. Доктор расчленял их и продавал органы. А убивал он красиво. Это было почти похоже на поэзию — на его собственную, в которой сама смерть — уродлива и страшна собой. Убийствами он создавал картины — на стенах, на паркете, а иногда на лицах, искажённых в диком ужасе. Когда они кричали, чужая кровь стекала по их носу, щекам, прямо в рот — и они захлёбывались, от чего крик становился ещё громче, а ужас — прекраснее. Доктор не раз показывал свои методы. — У тебя слишком резкие движения. С печенью нежнее надо, — мелодично комментировал он над ухом мальчика, и тот прислушивался. Его движения становились аккуратнее, нежнее. — Да-а… прекрасный ученик. — Смех с нотками истеричного восторга звучал прямо над ухом Егиазара. Доктор не любил есть в одиночестве — рядом всегда сидел Ега. И готовили они тоже вместе — в такие моменты белокурый вспоминал, как Циля заботливо спрашивала у них, что они хотят на ужин, или обед, или завтрак… она всегда спрашивала, чего они хотят. Если у Лазара было какое-то разнообразие в предпочтениях, то Егиазар отвечал одинаково во всех случаях: «Доверяю твоему выбору». Мужчине было всё равно, что есть — печень куриная или человеческая. Когда Ега впервые осознал, что хирург ест человеческое мясо, то понял — очередная попытка вывести на эмоции. Уж слишком внимательный был взгляд этих бездонных глаз. В тот день он просто воткнул в человеческий стейк вилку и вырвал кусок зубами, даже не вздёрнув носик, тем самым вызвав восторг мужчины. А как ему ещё есть, если нет ножа на столе? Когда люди находят подобных себе — бдительность угасает, даже если ты очень осторожен. Они привыкают друг к другу, становятся частью одной системы. Это неизбежная человеческая природа, которую Егиазар понял давно. Но он не такой, как доктор, точнее, не совсем. Ега всегда наблюдал за ним со стороны — каждое утро доктор приводил себя в порядок, заваривал чёрный кофе и читал газету в туалете вместе с кружкой. Обязательно с сигаретой в зубах. Потом он звал мальчика завтракать — определённого блюда нет, но есть кое-что неизменное — хлеб с маслом и сыром. Потом приходили клиенты, и мальчик прятался уже не в подвале, а в своей комнате — читал. Медицину. Не потому что нравилось, потому что других вариантов не было. Во время операции каждый клиент находился под наркозом, а доктор впускал мальчика в операционную и позволял смотреть за процессом. Доктор был очень болтлив, но очень скрытен. Он мог не закрывать рта часами, но про него ты ничего не узнаешь. Егиазар не задавал вопросов — знал, мужчина будет их ловко избегать. Когда операция заканчивалась, за клиентами приезжала машина и их забирали. И тогда хирург отправлялся на настоящую работу. Иногда он брал с собой мальчика, если дело было быстрым. — Знаешь, какой тип людей мне нравится больше всего? — шептал доктор. Он никогда не получал ответа от Егиазара. — Те, что делят других на овец и волков. — Он указал пальцем на мужчину лет сорока. Доктор дал почитать досье заказа. Жан — мелкий чиновник, но упорный и способный ходить по головам. К своему посту пришёл недавно и уже добился немаленького жалования. Вёл разгульный образ жизни — есть жена и дети. Часто ходил в местный бордель — «Бабочки». — Есть выражения такие… волк в овечьей шкуре и овечка в шкуре волка. Не зря же по умам ходят, верно? Только не всегда люди задумываются насчёт последней. Если овечка в шкуре волка, значит, она не такая простая? У хирурга были такие же методы, как у Егиазара — наблюдение. Но было ещё кое-что, что вызвало любопытство мальчика. Доктор играл в похожие игры, что и троица когда-то. Пускал слух то тут, то там. Подкидывал вещи, заставлял людей попадать в те обстоятельства, в которых они будут вынуждены использовать их. Как сейчас, например. Но это не ради того, чтобы не убивать своими руками, а ради представления, в котором доктор и Егиазар — режиссёры. Жан выпивал уже пятый стакан спиртного и громко ставил его на барную стойку. Доктор тоже пил, предлагал Еге, но тот отрицающе качал головой и продолжал наблюдение. Вдруг мужчина что-то шепнул бармену, и сотрудник бросил взгляд на мелкого чиновника. Егиазар не вызывал ни у кого вопросов — выглядел старше своего возраста, но для вида пил воду с лимоном. Охрана уже была рядом, и Жан смотрел на них, а потом на бармена, чей взгляд был безразличен. Но в нём пьяный мужчина видел презрение. Он встал и схватил сотрудника за бабочку — лицо тут же испачкалось в яростной слюне, и Жана оттащили двое мужчин. Егиазара и хирурга уже не было в баре; после них — деньги на столе и кожурка от лимона в стакане без мякоти. Чиновника вышвырнули, и он продолжал брызгать ядом во все стороны. Но его внимание быстро переключилось на мотылька — красивую только в темноте. Её пышные формы влекли к себе, и Жан поддался, пошатываясь. Мотылёк не убегала — она шла в сторону переулка. Но за поворотом его ждала вовсе не женская красота — его ждал огонь болезненно-жёлтых глаз. Жан не успел повернуть вялый язык, чтобы задать вопрос, как вдруг в жирную шею вонзился шприц. Егиазар выдавил содержимое в него, а затем чиновник обмяк. Мотылёк кричала — она тоже ожидала другого, — но ее крик красным пятном запечатлелся на серой стене. Жан проснулся в операционной, но не мог двигать конечностями — они были стянуты ремнями прямо к металлическому столу, на котором он лежал. По бокам от него стояли двое — парень на вид лет семнадцати с волнистыми светлыми волосами и мужчина лет тридцати, который улыбался. Он хотел что-то сказать, но не мог — язык не поворачивался. Егиазар поднял уже сухую сплошную мышцу бледно-розового цвета, и на лице Жана тут же взорвался ужас. Доктор заразился смехом, хватаясь за живот. — У-у..ух-ху-ху... ты что, испугался собственного языка? — Доктор забрал мышцу у парня и положил мужчине на голую грудь. Чужое лицо перекосило. Егиазар смотрел и не отрывался. Стол дёрнулся, и доктор сделал приглашающий жест ладонью. — Он твой. Ега смотрел на Жана, а в больших глазах, полных мольбы, был истинный, животный страх. Мальчик уже стоял в белом халате и маске, на руках — резиновые перчатки. Он взял скальпель и посмотрел на глазные яблоки. — Вам страшно? Когда страшно, закрывают глаза. — Он ремнём стянул голову Жана, прижимая её к столу. Доктор смотрел, не отвлекал и восторженно улыбался. — Не бойтесь, я помогу. Тиски держали веки мужчины, и Егиазар поймал выпавшее глазное яблоко. Теперь вместо одного глаза — бездна. Ега сделал то же самое со вторым. На глазах он закончил — выкинул их в ведро с прочими человеческими отходами и наблюдал за действиями доктора. Мужчина тоже закончил быстро — убрал нужные органы в контейнеры, а затем посмотрел на Егиазара. — Знаешь, что я делаю с мусором? — он улыбнулся. Егиазар начал догадываться. — Сначала избавляю их от зубов. Доктор взял плоскогубцы и передал их Егиазару. — …Свиньи. Они едят всё, кроме зубов, — ровным голосом сказал Ега. Мужчина заключил лицо парня в ловушку из своих ладоней и дико улыбнулся, глядя в жёлтые глаза. — Всё ве-е-ерно! — и засмеялся. Егиазар чувствовал тепло крови и запах железа. В его руке сжимались плоскогубцы.