Иные

Её руки бились крупной рябью — и она сжимала кусок своего платья. Циля не сводила взгляда с ринга: там, в самом центре, стоял уже незнакомый ей человек. Его кудрявые волосы пропитались потом и густой кровью. Завитки из чёрных, как смола, волос оставили на бледном лице игривые разводы крови. По виску текла тонкая струйка, и Циля еле сдерживала слёзы — Лазар сказал ей не плакать, когда он там. Никто не должен видеть их слабости. Мышцы парня были напряжены — на ощупь они как камень, а взгляд зелёных глаз — холодный. Под их натиском Ци чувствовала себя не просто слабой — она чувствовала себя ничтожеством. Но это был Лазар — тот, кто обнимал её по ночам, как самое ценное, что у него есть. Он трогал её лицо, делился крошками нежности, которые остались в нём. С потерей Егиазара она поняла — потерялся и Лазар. Циля увидела ту самую связь, которая не бросалась в глаза — она витала в воздухе, ею дышали трое. Но было ещё кое-что, что пришло ей в голову, как тупой удар. Надежда. Она ядовитым мёдом растеклась по её груди, затягивая в своей липкой, тяжёлой массе чувства, которые перекрывала любовь к этому человеку. Чувствовала ли она боль потери? Да, но не так сильно. Горевала ли? Да, но еле ощутимо. Ведь теперь Лазар полностью её. Обнимает только её, беспокоится только о ней. Но вместе с этим она ощущала невероятную ненависть. Не к Азару — к Еге. Даже после смерти он действовал ей на нервы, ведь мысли Лазара были о нём. Он скрывал это, но это было заметно по его глазам. Они редко оттаивали, когда что-то напоминало о нём. Например, солнце. Помимо этого было ещё кое-что — презрение. К самой себе. Она ненавидела эти чувства больше всего, потому что Егиазар и её друг тоже. Раздался крик толпы — почти рык. Люди поднимали руки и улюлюкали победе. Лазар посмотрел на слабо дышащее тело и ушёл с ринга, перед этим срывая табличку с именем у противоположного угла их арены. Девушка подбежала к нему и вытерла кровь и пот с лица. Второй лишь упал на стул и закрыл глаза, позволяя ей позаботиться о себе. — После двух раундов твоя очередь? — робко спросила она. Лазар лишь кивнул. Никто даже не догадывался, что они ещё дети. Циля научилась краситься, одеваться более женственно, а Азар заметно вырос и окреп в мышцах. Выглядели они минимум на семнадцать, пока им было всего лишь четырнадцать. Хотя, может быть, всем просто плевать, что они всего лишь дети? Лазар дрался с представителями своей весовой категории, но было заметно — толпа хотела зрелищ. И он это делал. Как тогда, с Егиазаром, играл на публику и обнажал чужие слабости — на ринге это особенно заметно. Чаще всего это была ярость. Громкая, горячая, необузданная. Он видел её — потому что сам был ею заполнен, но в нём она была холодной и жгла своей мерзлотой. В других был страх — он играл на нём. Поддавался, а потом наносил сокрушительные удары — играл с надеждой на победу. Азар видел, как угасал тот огонёк, которым горели его глаза, — и бил в них, отправляя противника в нокаут. Но самое интересное было — самоуверенность. Эти представители были самыми отвратительными, потому что пытались вывести Лазара на эмоции. Это у них получалось, но он не показывал. Азар бил другим орудием — безразличием, убийственным молчанием. С того взрыва прошло несколько месяцев — многие вещи изменились. Например, эти двое перестали воровать — пусть и относительно честным, но трудом стали зарабатывать. Сейчас снимали небольшую комнату со всем необходимым. Причём у организатора боев — за полцены, потому что Лазар был любимчиком публики и приносил много прибыли его заведению. Циля тоже работала — официанткой в этом здании, но по выходным — дням, когда зал был забит битком. От «Воли» ничего не осталось. Большая часть была замурована, а всех остальных нашли и казнили на той самой «сцене» позора. Двое видели их казнь. На людей, которых они считали семьёй, накинули мешки из-под картошки — засохшая грязь упала на их плечи, а потом катилась на пол при их дрожи. Семь выстрелов, семь тупых ударов по вискам. Лазар обнимал рыдающую Цилю, когда она прижималась к нему и тряслась от слёз.

***

Он вышел с одним полотенцем на бёдрах и ерошил свои кудрявые волосы — теперь он пах чем-то лесным. Как тот шалаш, как Егиазар. Циля опустила взгляд, сидя на кровати, но её щёки густо покраснели. Её тонкие пальцы перебирали аптечные средства — спирт, бинты и прочее. Азар этого не замечал и сел рядом — под ним прогнулся матрас, и девушка слегка наклонилась к нему. — Ты поела? — буднично спросил парень и взял из её рук бутылёк спирта, а затем и марлю. Она подняла на него взгляд — полный смущения — и кивнула. — Ещё осталось что-то? — Вопрос был не из-за чувства голода, а потому что Азар понимал: скоро надо будет сходить в магазин за продуктами. — Циля, не пытайся экономить. Нам хватает денег на еду… Циля проглотила ком и неловким, но резким движением забрала у него аптечные средства. Марля напитывалась спиртом, а потом она начала обрабатывать раны на лице и плечах Азара. Его тело было в редких, но глубоких шрамах — противники пытались с ним поквитаться вне ринга, используя ножи. Но и это им не помогло. В таких случаях Лазар давал им последний бой. Он не рассказывал, что именно делал с ними. Щеку защипало, и он сощурил нос с лёгкой горбинкой, а потом ощутил лёгкий ветерок — Циля дула на его лицо. Это заставило улыбнуться. — Утром сходишь, не вечером. Знаешь, я устала уже зашивать твои раны. — буркнула девушка, быстро заканчивая и наклеивая пластырь на висок. Она старалась на него не смотреть — вообще, но и не была против того, чтобы он так ходил, и злилась, потому что Лазар вообще ничего не понимал. Он с дня их знакомства ходил так, и ему до сих пор казалось это нормой. Циля знала почему: она для него — семья. Как сестра. Девушка поджала губы и отвернулась. В горле образовался ком, а пальцы дёрганно убирали спирт и марлю в аптечку, чуть ли не швыряли. Лазар тяжело вздохнул и положил свою ладонь на её — и Ци тут же застыла, даже перестала дышать. — Прости, Циля. Обещаю, тебе больше не придётся зашивать меня. — Он улыбнулся и встал с постели, а Ци накрыла своей ладонью другую, на которой всё ещё осталось тепло чужой руки. Она пыталась оставить его, не позволять рукам ощущать холод. Лазар быстро оделся в ванной и вернулся. Девушка уже была в пижаме и лежала лицом к подушке. Он пристроился сзади на тесной кровати — укрыл тёплым одеялом обоих и закрыл глаза, позволяя телу расслабиться. Девушка тоже сняла с плеч напряжение и вскоре повернулась к нему лицом — уткнулась носом в грудь и буркнула что-то неразборчивое. Азар угукнул, так и не разобрав, а затем провалился в сон.

***

Ей нравилось его сонное лицо и хриплый голос. Циля лежала на его груди и чертила тонким пальчиком острые скулы мужского лица. На подбородке были маленькие шрамики — от бритвы. Лазар был расслабленным, и она могла делать с ним всё — как с куклой. Трогать мягкие губы, с которых сорвали первый поцелуй. Не она, а Егиазар. Циля представляла себя на его месте, как она бы поцеловала его. Пальчик двигался ниже — на голые плечи, на которых были ещё не зажившие царапины. Вчера девушка их обрабатывала, и за ночь на них появилась корочка. Циля нависла над ним, глядя на дрожащие веки парня — он спал крепко, даже слишком. А потом нежно поцеловала, едва касаясь любимых губ. Она злилась, когда Лазар просыпался и начинал рассказывать свои сны — не о ней, а о нём. Даже сейчас была уверенность — Азар видел его. Розовые губы скривились, а между бровей появилась неаккуратная морщинка. Девушка встала с кровати и грубо оборвала чужой сон — сорвала с него одеяло. — Доброе утро! Ты хотел сходить в магазин, помнишь? Я голодная. — Ци улыбнулась и наклонила голову набок. Он вздрогнул всем телом, сел на постели, а потом тут же спрятал своё лицо в ладонях и замычал. Кажется, девушка попала в цель — оборвала приятный сон. — Мне снова снился Егиазар… Таблетки не помогают. — Лазар встал с постели и увидел мрачное лицо девушки — с её губ исчезла улыбка. Теперь там была усталость и раздражение. — Ты обещал мне, что постараешься его забыть. — Циля подошла к нему и обняла, захватывая его тело в хрупкий капкан. — Его нет, Лазар. Надо жить дальше. Эти слова резали его по сознанию, по остаткам сердца. Он обнял её в ответ и сглотнул ком из слов «не могу» — Егиазар был с ним на ничтожные мгновенья сна, спал на его груди — прямо над сердцем, смотрел на его лицо, но Лазар не мог разглядеть эти безбожно очаровательные веснушки, не мог насладиться солнечным светом глаз. И так каждую ночь. Он сросся с ним, стал его половиной ещё тогда, под крестом, засыпая в холоде под хоругвью, а теперь часть его души лежала под обломками. Иногда Лазар думал, что лучше бы они были там вместе, чем по отдельности. Так было бы правильнее. Он ушёл на рынок с сумкой, в отцовской куртке — она стала почти его размера. А вот обувь — нет. Материнские ботинки остались в подвале. Ему не нравилось становиться больше, но его радовало, что он становился похожим на отца. На улице Азар часто осматривался — словно у него развилась паранойя. Было чувство, будто кто-то не спускал с него взгляд. И он признался себе — ему бы хотелось, чтобы каким-то чудом это был Ега. Лазар купил хлеб, мясо, овощи. Взял красные яблоки на двоих и прижал фрукт к носу — сладкий аромат. Иногда он позволял себе сбегать от реальности — уходил к часовне. Для неё будто остановилось время. Ничего не изменилось. Даже их маленькое укрытие не развалилось, наоборот, будто толстый слой пыли увековечил его покой. Он улыбнулся и посмотрел на откинутую им когда-то хоругвь — в тот день они проснулись и составляли имена. После себя они оставили пустые — почти облизанные изнутри — консервные банки. Они были свидетелями их рождения как одного целого, единого организма. Не было Егиазара как одного, не было Лазара. Были Они.

***

Девушка кружила на кухне, словно бабочка с цветка на цветок. Её страсть к готовке не исчезла, наоборот — усилилась. Ей нравилось видеть улыбку Лазара, когда он ел приготовленную еду. Она сидела перед ним и, положив локоток на стол, а подбородок на ладонь, любовалась довольным и сытым выражением его лица. Ей не хватало старого общения на кухне — раньше тишину заполняли женщины, а теперь её собеседником стало журчание масла. Иногда она разговаривала сама с собой, а Лазар наблюдал, как она ругается на неправильно поставленную сковородку, и понимал — они вместе, но одиноки по-своему. Вечер подбирался незаметно. Это означало, что им снова нужно спуститься вниз — в большой душный зал, пропитанный сигаретами, потом, алкоголем и кровью. Лишь маленькая тень скользнула за окном, нарушая иллюзию безопасности для этих двоих. Но они не видели — а может, и не хотели. Когда-нибудь этот кокон разобьют — беспощадно, без предупреждения, и этот кто-то будет иметь болезненно жёлтые глаза.