Пролог,
21 мая 2026 г., 21:15
… в котором рассказчик извиняется за отсутствие фанфар, потому что фанфары требуют энергии, а её нет
Гермиона Грейнджер решила, что с неё хватит, примерно в четверг. Это была не эффектная истерика с битьём посуды — посуду она разобьёт позже, под чутким руководством профессионала — а тихое, почти вежливое осознание: её внутренний маховик, крутившийся двадцать лет без перерыва, наконец остановился. Не замедлился, не попросил смазки, а именно встал, как сердце старого домовика, решившего, что свобода важнее. До этого момента Гермиона функционировала. Она восстанавливала Хогвартс (каталогизация камней, пострадавших от великанов, — это ли не мечта?). Она давала показания на судах, поправляя авроров в цитатах из законов, принятых ещё при Урике Странноватом. Она улыбалась Гарри и Джинни, механически кивала на предложения Рона «просто попробовать ещё раз, ну что ты как нежить», и даже отвечала на письма от совершенно незнакомых ведьм, которые считали, что раз она выжила, то обязана быть счастливой за всех. А потом наступил четверг. В тот день она стояла в коридоре Министерства, глядя на мозаику с изображением победы над Волдемортом. Мозаика была ужасной — Гарри выглядел как перекачанный херувим, а сама Гермиона напоминала бухгалтера, случайно попавшего на шабаш. Она смотрела на своё каменное лицо и думала о том, что у мозаичной Гермионы, по крайней мере, нет нервной системы. — Грейнджер, вы опоздаете на заседание! — пролетел мимо кто-то из младших помощников. — Я больше не встану, — сказала Гермиона ровным голосом, опускаясь на пол. Мозаичный Гарри улыбался. Живой Гарри, к счастью, был далеко и не видел, как его лучшая подруга превращается в экспонат. Секундная пауза. Потом ещё одна. В магической Британии к Гермионе Грейнджер привыкли относиться серьёзно. Когда самый умный человек поколения ложится на пол Министерского атриума и отказывается двигаться, это считается не хулиганством, а медицинским фактом. Кто-то вызвал целителей. Кто-то — Кингсли. Кто-то просто стоял и смотрел, потому что зрелище было редкое: живая легенда, которая устала быть живой. Пришёл Кингсли Бруствер. Он был министром, а значит, умел решать проблемы, даже если проблема — лежащая ведьма. — Гермиона. — Я не встану. У меня депрессия, — произнесла она, пробуя слово на вкус. Слово было точным, как диагноз, и горьким, как зелье, которое забыли подсластить. — Мне нужен отпуск. — Насколько долгий? — Я дам знать, когда смогу сидеть без ощущения, что на груди сидит великан. Кингсли помолчал. Потом кивнул, словно Гермиона только что предложила разумную внешнеполитическую стратегию. — Оплачиваемый. С неограниченным сроком. Вы нужны нам живой, Грейнджер. — Я польщена, министр, — сказала она потолку. Так Гермиона получила свободу, на которую не подписывалась, и пустоту, которая не требовала резюме. Осталось только найти место, где эту пустоту можно было бы спокойно пережидать, как грозу в пещере. Желательно, без свидетелей. Объявление она нашла в «Придире». После войны Лавгуды расширили семейный бизнес: теперь газета публиковала не только теории о мозгошмыгах, но и колонку аренды. Луна лично заверила Гермиону, что объявление проверено: «Там очень спокойно. Даже морщерогие кизляки не рискуют заходить». Дом стоял в маггловском районе Лондона, где уличные фонари не подмигивали, а честно горели электричеством. Гермиона, чей внутренний скептик временно эмигрировал, поехала по адресу.
