Голоса, которых нет

***

Глава 8. Кипящая скала

***

Кипящая Скала. Одно название чего стоило. Мэй впервые увидела её с палубы корабля — серую каменную глыбу, торчащую из кипящего озера, как гнилой зуб из воспалённой десны. Вода вокруг бурлила и дымилась, хотя солнце ещё даже не взошло толком, и в этом дыме тюремные башни казались не настоящими, а нарисованными тушью на сером шёлке. Никто не сбегал отсюда. Никто не сбегал — так гласила легенда, которую любили повторять стражники. Но Азула не верила в легенды. Азула верила в себя, и этого всегда хватало. Мэй стояла у борта, сжимая поручень так сильно, что костяшки побелели. Лента на запястье, потемневшая от влажного воздуха, всё ещё алела — слабо, но упрямо. Она не сняла её. Даже сейчас. Даже зная, что Азула смотрит. — Нервничаешь? Голос принцессы прозвучал прямо над ухом, и Мэй не вздрогнула — тело по-прежнему не подводило, даже когда разум кипел. Она обернулась. Азула стояла слишком близко, как всегда, нарушая невидимую границу, которую другие люди соблюдали инстинктивно. Её глаза блестели в сером утреннем свете, и в них читался тот самый голод — острый, раскалённый, как кончик ножа, которым только что провели по точильному камню. — Нет, — сказала Мэй. — Лжёшь. — Азула улыбнулась и облокотилась на поручень рядом. — Ты нервничаешь с той самой ночи в лесу. Когда упустила ту девчонку из племени воды. — Она выделила слово «упустила» так, будто пробовала его на вкус. — Я не забыла, если ты вдруг надеялась. — Я не надеялась. — Вот и правильно. — Азула помолчала, разглядывая приближающуюся тюрьму. — Сегодня у тебя будет шанс реабилитироваться. Зуко здесь. Мой дорогой братец решил, что может предать Огненную Нацию и остаться безнаказанным. Он ошибся. — Она повернулась к Мэй, и её улыбка стала шире. — Ты поможешь мне его остановить. Мэй стиснула зубы. Зверь внутри поднял голову и замер. Зуко. Она сказала — Зуко. — Зачем он здесь? — спросила она бесцветно, как спрашивают о погоде или о меню ужина. — Та же причина, что и всегда. — Азула пожала плечами. — Глупые попытки выглядеть благородным. Вероятно, пытается освободить кого-то из пленников. Или просто доказать себе, что он всё ещё чего-то стоит. — Она склонила голову набок. — Тебя это беспокоит? — Нет, — сказала Мэй. Ложь, — шепнул зверь. — Ты вся дрожишь внутри. Ты думаешь о нём. Ты думала о нём с той ночи на террасе. С того разговора о чести и выборе. Ты знаешь, что он прав, и он знает, что ты знаешь. — Замолчи, — прошептала Мэй одними губами. Азула не услышала — ветер с озера относил слова в сторону. Тюрьма встретила их запахом серы и горячего камня. Внутри было жарче, чем снаружи, — воздух стоял тяжёлый, влажный, пропитанный потом и страхом и чем-то ещё, чему Мэй не могла найти названия. Безнадёжностью. Вот что это было. Кипящая Скала пахла безнадёжностью так же густо, как ладан пахнет храмом. Азула шла впереди, и её шаги отдавались от каменных стен гулким эхом. Тай Ли держалась чуть позади — её обычная порхающая походка стала скованной, и она то и дело касалась своих косичек, нервный жест, который Мэй знала с детства. Охранники кланялись принцессе и расступались, и в их глазах мелькал тот самый страх, который Мэй видела повсюду, где проходила Азула. Страх и восхищение. Опасное сочетание. — Где мой брат? — спросила Азула у начальника стражи, грузного мужчины с лицом, изрытым оспой. — В восточном крыле, Ваше Высочество. Его и воина из Племени Воды схватили, когда они пытались пробраться в камеру заключённого. Они сейчас под стражей. — Начальник замялся. — Мы ждали ваших распоряжений. — Дождались. — Азула хищно улыбнулась. — Отведите меня к нему. Мэй следовала за ней, как тень, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Зверь внутри неё больше не лежал — он стоял, напряжённый, как перед прыжком, и его дыхание участилось. Ты должна что-то сделать. Ты знаешь, что должна. — Я не знаю, — прошептала она. Знаешь. Ты просто боишься признаться. Восточное крыло оказалось лабиринтом коридоров и лестниц, освещённых чадящими факелами. Камеры здесь были тесными, выдолбленными прямо в скальной породе, и из-за железных дверей не доносилось ни звука. Мэй не могла понять, означало ли это, что пленники сломлены, или что их здесь вообще нет. В Кипящей Скале всё было возможно. Наконец они остановились перед тяжёлой дверью в конце коридора. Двое стражников расступились. Азула толкнула дверь и вошла, не оглядываясь. В камере было темно и сыро. Факел на стене едва разгонял мрак, и в этом дрожащем свете Мэй увидела их. Зуко стоял у дальней стены, прикованный цепями к каменной кладке. Его лицо было разбито — свежий порез на скуле, кровь на губе, и шрам, всегда выделявшийся на коже, теперь казался почти багровым в свете факела. Но он стоял прямо. Даже в цепях, даже после боя, даже перед сестрой — он стоял прямо. Мэй почувствовала, как что-то в груди сжалось. Рядом с ним стоял Сокка — воин Племени Воды, которого она видела в лесу. Он выглядел хуже Зуко: один глаз заплыл, на лбу наливалась шишка, но он всё равно скалился в улыбке, которая была на грани между мужеством и идиотизмом. — Ну, — сказал Сокка, завидев Азулу, — а вот и вечеринка. Только торта не хватает. Азула даже не взглянула на него. Она смотрела на брата. — Знаешь, Зуко, — произнесла она, медленно проходя в центр камеры, — я почти впечатлена. Ты добрался до Кипящей Скалы. Ты прошёл мимо стражи. Ты почти освободил своего приятеля. — Она остановилась. — Почти. Это твоё любимое слово, правда? «Почти». Ты почти вернул честь. Ты почти стал наследником. Ты почти... — Зачем ты здесь, Азула? — перебил Зуко. Его голос был хриплым, но твёрдым. — Чтобы посмотреть на тебя, разумеется. — Принцесса обвела камеру взглядом. — На тебя и на твоего жалкого друга. Аватар, должно быть, в отчаянии, если посылает таких, как вы. — Эй! — возмутился Сокка. — Я вообще-то отличный воин! Просто сегодня не мой день. — У тебя вообще бывают твои дни? — поинтересовалась Азула. Тай Ли, стоявшая в дверях, тихо засмеялась, но тут же прикрыла рот ладонью. Азула бросила на неё короткий взгляд — не злой, но предупреждающий. Потом повернулась к Мэй. — Подойди. Мэй шагнула вперёд. Её лицо было пустым, как всегда, — мать могла бы гордиться, — но внутри всё горело. Зверь стоял на задних лапах, и его когти скребли по рёбрам. Посмотри на него. Посмотри, что они с ним сделали. Посмотри и запомни. Она посмотрела. Зуко смотрел в ответ. В его глазах не было упрёка. Не было страха. Было что-то другое — узнавание. То самое, которое она видела тогда, на террасе, под луной, когда он говорил о чести и о выборе. Он смотрел на неё и знал. Знал, что она изменилась. Знал, что она больше не инструмент. Знал, что зверь внутри неё уже проснулся и больше не заснёт. — Мэй, — сказал он. Просто имя. Просто её имя, произнесённое так, будто оно что-то значило. — Заткнись, — оборвала его Азула. Потом — к Мэй: — Ты видишь его. Ты видишь предателя, который отвернулся от Огненной Нации, от отца, от меня. Ты видишь слабака, который не смог выполнить ни одного приказа. — Она подошла к Мэй вплотную и положила руку ей на плечо. — Скажи мне, Мэй. Скажи мне, что ты думаешь о моём брате. Тишина. Факел трещал. Где-то далеко кипело озеро. Мэй смотрела на Зуко, и время растянулось, как смола. Она видела его лицо — разбитое, но гордое. Его глаза — янтарные, как у сестры, но полные чего-то, чего у Азулы никогда не было. Тепла? Нет. Правды. Он был правдив, даже когда это стоило ему всего. И вдруг — как вспышка — она вспомнила. Детство. Академия. Первые месяцы после того, как Азула выбрала её. Она стояла в коридоре с подносом — очередной урок этикета, чайная церемония, — когда дверь распахнулась и в коридор влетел мальчик. Чуть старше неё. С ещё свежим шрамом, багровым и страшным, закрывающим пол-лица. Он тяжело дышал и сжимал в руке тренировочный меч. За ним бежали двое стражников. — Принц Зуко, пожалуйста, вернитесь в покои! — кричал один из них. — Ваш отец приказал... — Плевать, что он приказал! — закричал мальчик, и его голос сорвался. — Я не трус! Я не ошибка! Я покажу ему! Он пробежал мимо Мэй, даже не заметив её. Но она заметила его. Заметила ярость в его глазах — ту самую ярость, которую она сама прятала так глубоко. Заметила, как он сжимает меч — не как оружие, а как единственное, что у него осталось. И что-то в ней дрогнуло. Она ничего не сделала. Она просто стояла с подносом и смотрела, как мальчик исчезает за поворотом. Но в тот вечер, лёжа без сна в дортуаре, она впервые подумала: «Он такой же, как я. Он тоже злится. Но он не прячет». И потом, много позже, когда Зуко изгнали, она слышала разговоры придворных. «Позор семьи». «Слабость». «Хорошо, что у нас есть Азула». А она помнила мальчика с мечом и думала: «Он не слабый. Он просто не умеет быть фальшивым». Мэй моргнула, возвращаясь в настоящее. Камера. Факел. Цепи. Зуко, стоящий у стены. Азула, сжимающая её плечо. — Я жду, — произнесла принцесса. Мэй медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на Азулу. На её улыбку — ту самую, которая когда-то казалась спасением. На её глаза — те самые, которые когда-то увидели её в толпе фарфоровых кукол. — Ты меня не понимаешь, Азула, — сказала Мэй. Голос её был тихим, но в нём больше не было пустоты. Он был полным — полным до краёв, как чаша, которую налили всклень. Он дрожал, но не от страха. От силы. Азула нахмурилась. Улыбка застыла. — Что? — Ты меня не понимаешь, — повторила Мэй. Она сбросила руку Азулы с плеча — мягко, но решительно. — Ты думаешь, что знаешь меня. Ты думаешь, что вылепила меня, как куклу из глины, и что я принадлежу тебе. Но ты ошибаешься. Азула отступила на шаг. Её лицо медленно менялось — от недоумения к чему-то, что Мэй никогда не видела у неё раньше. К неуверенности. — Я всегда боялась тишины, — продолжала Мэй. Она говорила негромко, но каждое слово падало, как камень в воду. — Потому что в тишине я слышу голос. Голос, который говорит мне, кто я на самом деле. — Она шагнула вперёд, и зверь внутри неё сделал шаг вместе с ней. — Он говорит мне, что я не кукла. Что я не инструмент. Что я — не твоя. — Мэй... — начала Тай Ли от двери, но Мэй не обернулась. — Он говорит мне, — она набрала воздуха, — что я люблю Зуко больше, чем боюсь тебя. Тишина. Факел вспыхнул и затрещал. Где-то далеко закипело озеро. Зуко у стены замер, и его глаза расширились — он не ждал этих слов, никто не ждал. Сокка, кажется, забыл закрыть рот. Азула не двигалась. Её лицо застыло, как маска, — но под маской что-то дрожало. Что-то, чему она не могла найти названия. — Ты... — прошептала она. — Ты не можешь... — Могу, — сказала Мэй. — Я уже. Она выхватила нож. Движение было быстрее мысли — то самое, которым она когда-то метнула лезвие в портрет Озая. Но теперь она не метала. Она стояла в центре камеры, с ножом в руке, и смотрела на Азулу. Не на принцессу. На врага. Азула расхохоталась. Это был смех, который Мэй слышала раньше — когда сломалась игрушка, когда треснул фарфор, когда что-то пошло не по плану. Смех, в котором не было веселья. Только ярость и боль. — Значит, вот как, — произнесла Азула, и синие искры заплясали на её пальцах. — Вот как ты платишь за мою доброту. За то, что я выбрала тебя. За то, что я сделала тебя значимой. — Ты не сделала меня значимой, — ответила Мэй. — Ты просто заперла меня в клетку и сказала, что это почёт. Молния сорвалась с пальцев Азулы. Мэй ушла вбок — не разумом, а телом, которое помнило каждую тренировку, каждый бросок, каждый удар. Она перекатилась и метнула нож. Азула отбила его разрядом. Второй нож полетел следом, но принцесса была быстрее — пламя отразило лезвие, и оно звякнуло о стену. — Тай Ли! — закричала Азула. — Чего ты стоишь?! Тай Ли не двинулась. Она стояла в дверях, прижав ладони к губам, и в её глазах стояли слёзы. — Я... я не могу, — прошептала она. — Я не хочу выбирать. — Трус-сы! — прошипела Азула и снова повернулась к Мэй. Они сражались. Мэй метала ножи — один за другим, — и каждый раз лезвия находили цель, но цель была быстрее, и пламя встречало сталь снова и снова. Азула двигалась, как танцовщица, — её синие молнии рассекали воздух, заставляя Мэй уворачиваться, и каменная крошка брызгала со стен. Но Мэй не отступала. Она была точна — как учила мать. Она была быстра — как учила Академия. И она была свободна — впервые. Зверь внутри неё дышал часто и горячо, но не мешал, а помогал. Он подсказывал, куда шагнуть, он ускорял руку, он рычал, когда пламя подходило слишком близко. Ты можешь победить, — говорил он. — Ты сильнее, чем она думает. Ты всегда была сильнее. Но победить не получилось. В камеру ворвались стражники. Азула выкрикнула приказ, и через мгновение Мэй оказалась прижата к стене — четверо держали её, выкручивая руки, и ножи со звоном упали на каменный пол. Она боролась — впервые в жизни она боролась, а не подчинялась. Но стражников было слишком много. — Довольно! — Азула стояла над ней, тяжело дыша. Её волосы растрепались, и синие искры всё ещё танцевали на кончиках пальцев. — Ты закончила. Мэй подняла голову. Из разбитой губы текла кровь — она не заметила, когда её ударили. Лента на запястье порвалась и повисла на ниточке. Но она улыбалась. Впервые за много лет она улыбалась по-настоящему — не вежливой кукольной улыбкой, а той самой, злой и живой, которую Тай Ли помнила с детства. — Я только начала, — сказала она. Азула замерла. Что-то в лице Мэй — может, эта улыбка, может, кровь на губе, может, огонь в глазах цвета остывшей золы — заставило её отшатнуться. Всего на миг. Но этого было достаточно, чтобы Зуко у стены рванулся в цепях и закричал: — Мэй! Она посмотрела на него. Он смотрел в ответ — и в его взгляде было всё. Боль. Гордость. Страх. И то, чему она ещё не знала названия. — Я в порядке, — сказала она. — Я в порядке, Зуко. Азула резко развернулась и вышла из камеры. На пороге она остановилась и бросила через плечо: — Бросьте её в отдельную камеру. Пусть подумает о своём предательстве. — И, уже тише, почти шёпотом: — Я разберусь с тобой позже, Мэй. Ты ещё пожалеешь. — Нет, — сказала Мэй. — Не пожалею. Дверь захлопнулась. В камере воцарилась тишина. Та самая, которую Мэй ненавидела. Но теперь она была другой. Полной. Живой. В ней звучало эхо сказанных слов и сделанных шагов. Стражники поволокли её по коридору. Ноги скользили по камням, руки болели, лента на запястье порвалась окончательно и упала на пол — алая на сером, как капля крови на пепле. Но внутри Мэй зверь стоял в полный рост, огромный и чёрный, и его глаза горели ярче, чем когда-либо. Ты сделала это, — сказал он. — Ты действительно сделала это. — Да, — прошептала Мэй. — Я сделала. Ты боишься? — Да. И всё равно сделала. — Да. Зверь засмеялся. Низко, утробно, торжествующе. И его смех был её смехом. И его голос был её голосом. И когда Мэй закрыла глаза, позволяя стражникам тащить себя в неизвестность, она чувствовала только одно. Свободу. Не ту, что снаружи. Её по-прежнему окружали стены, цепи, стража. Но свобода внутри — свобода, которая родилась в тот момент, когда она впервые заглянула в тёмный угол детской, — теперь была настоящей. Полной. Неотъемлемой. Клетка была сломана. Зверь вышел на волю. И он больше никогда не вернётся обратно.

***

Конец второй книги.

***