!!!
21 мая 2026 г., 20:57
Кацуки Бакуго рот ебал этот вторник, этот рейд, эту всратую промзону на окраине Мусутафу и особенно — злодея с причудой, которая, по предварительным сводкам, должна была быть «просто ослепляющей вспышкой».
— Слышь, половинчатый, заходишь слева, я прикрываю! Если эта гнида дернется — пали к хуям всю проводку, понял?! — Бакуго сорвал голос еще сорок минут назад, пока они прорывались через первый эшелон охраны.
Шото, как обычно, ответил коротким кивком. Спокойный, собранный, взрослый про-герой, надежный, как скала, и пахнущий ледяной свежестью, в которую Кацуки каждое чертово утро утыкался носом в их общей постели. Это был его Тодороки. Сильный. Непрошибаемый.
Через три минуты всё полетело по пизде.
Злодей, загнанный в угол склада, не собирался сдаваться. Вместо предсказанной белой вспышки из его ладоней рванул концентрированный, сине-фиолетовый луч хроно-энергии. Бакуго, сориентировавшись на долю секунды позже, уже заносил руку для направленного взрыва, но Шото... этот тупой, благородный ублюдок просто вырос перед ним, закрывая собой, как щитом.
— ШОТО, СУКА, НАЗАД! — заорал Кацуки, но звук потонул в оглушительном гуле.
Свет ослепил. Бакуго отбросило ударной волной, он пропахал спиной бетонный пол, матерясь сквозь зубы и чувствуя, как на зубах скрипит пыль. Ладони привычно вспыхнули, готовые разнести стены, но когда дым рассеялся, Кацуки замер, забыв, как дышать.
Злодей сбежал через пролом. Но Бакуго было плевать.
Посреди огромной, обугленной лужи изо льда и копоти лежал геройский костюм Номер Два. Точнее, костюм лежал пустой, бесформенной кучей, а внутри него... что-то копошилось.
Бакуго подлетел туда за долю секунды, едва не сломав берцы о кусок арматуры.
— Шото!.. Шото, блять, ты жив?! — Кацуки резко откинул в сторону тяжелый, бронированный наплечник и замер.
На него смотрели два огромных, испуганных глаза. Один серый, другой голубой. На правой стороне маленького, пухлого детского личика уже багровел свежий, страшный след от ожога — кожа была воспаленной и явно болела. Ребенок — от силы года четыре — запутался в огромных штанах взрослого героя, его трясло мелкой дрожью, а из крошечной левой ладошки с тихим шипением вырывались неуправляемые искры пламени. Половина пола под ним уже покрылась тонкой коркой льда.
Ребенок испуганно шмыгнул носом, глядя на тяжело дышащего, злого, покрытого сажей блондина в маске.
— П-папа?.. — тихо, хриплым детским голоском пискнул малыш, сжимая в кулачке край огромной взрослой перчатки. — Мне больно... Где мама?
У Бакуго внутри будто гранату взорвали. Сердце рухнуло куда-то в район желудка и там разлетелось на куски. Он знал этот возраст. Он знал этот шрам. Причуда злодея не просто уменьшила Тодороки — она швырнула его в самый худший, самый жуткий период его детства. Прямо в тот момент, когда его мать сошла с ума, а отец начал превращать его жизнь в персональный ад.
— Блять... — выдохнул Кацуки. Голос сорвался на сип. Он протянул руку, но вовремя заметил, что его ладони всё еще дымятся от нитроглицерина. Малыш тут же вжался в кокон из взрывного костюма, закрывая голову ручками. Он ждал удара. Он, блять, ждал, что его сейчас начнут бить.
От этого зрелища Бакуго захотелось вернуться в прошлое и лично кастрировать Старателя.
— Сука, да не ори ты... то есть, я не ору, — Кацуки спешно вытер ладони о штаны, сорвал с лица маску и отбросил её в сторону, силой заставляя свой голос звучать тише. Получалось хреново, но он старался. — Слышь, мелкий... Посмотри на меня. Я не твой папаша. Я... я Бакуго. Кацуки, блять.
Маленький Шото медленно опустил ручки. Его личико было исмазано сажей и слезами.
— Ка-цу-ки? — несмело повторил он, забавно коверкая слоги.
— Ага. Он самый. Короче, половинчатый... — Бакуго сглотнул ком в горле, аккуратно протянул руки и, стараясь не делать резких движений, выудил ребенка из завалов взрослой одежды. Шото весил как ничего. Совершенно невесомый, хрупкий кусок тепла. — Слушай сюда. Мы сейчас уходим отсюда. Твоего старого хрена тут нет и не будет, понял? Я тебя никому не отдам. Только не взрывайся мне тут и не морозь ничего, у меня и так пукан горит.
Шото прижался к его плечу, спрятав нос в воротник геройского костюма Бакуго. От Кацуки пахло порохом, карамелью и чем-то очень надежным.
— Больше не будет папы? — прошептал ребенок, крепко хватая Бакуго за шею крошечными пальцами.
— Не будет, блять. Я ему лично башку откручу, если сунется, — процедил Кацуки, поднимаясь на ноги и прижимая мелкого к себе так, будто от этого зависела его собственная жизнь. — Пошли домой, чудо ты пернатое.
Два часа спустя. Их общая квартира.
Прибывший на место Деку чуть не разрыдался от жалости, за что чуть не получил по роже от Бакуго. Медики агентства вынесли вердикт: действие причуды временное, метаболизм взрослого героя должен справиться с этим за три-четыре дня. Главное — держать ребенка в покое и не давать ему использовать силу, иначе неокрепшие детские каналы причуды просто сгорят.
Покой? В квартире Кацуки Бакуго? Это была шутка года.
— Слышь, уебище малое, сядь на диван и не двигайся! — рявкнул Бакуго, выходя из кухни с тарелкой теплой овсянки. На нем были домашние спортивки и футболка, а на лбу вздулась вена.
Шото, завернутый в их общий большой синий плед, сидел на диване, поджав ноги. Детские шорты и футболка, которые Кацуки наспех купил в ближайшем супермаркете, сидели на нем мешковато. Он во все глаза рассматривал квартиру. На стене висела рамка: их общая фотография с выпуска из Юэй. На ней взрослый Шото слегка улыбался, а Бакуго орал в камеру, показывая средний палец.
Мелкий Тодороки посмотрел на фото, потом на Бакуго, потом на тарелку.
— Я не хочу это, — тихо сказал Шото, надув губы. — Она выглядит как клей.
— Че ты сказал, блять?! — Бакуго поставил тарелку на журнальный столик с таким стуком, что ложка звякнула. — Это овсянка! В ней витамины, углеводы, вся хуйня, чтобы твои кости быстрее обратно выросли! Жри, сука, я тридцать минут у плиты стоял!
Маленький Шото сжался в плед, и на его правом плече мгновенно выступил слой инея. Столик начал покрываться льдом.
— Не буду! — упрямо крикнул ребенок, и в его глазах блеснули слезы. — Ты орешь! Ты такой же, как он!
Бакуго замер. Слова ударили под дых сильнее, чем любой взрыв Деку. «Ты такой же, как он».
Кацуки глубоко вздохнул, закрыл глаза и со всей силы сжал кулаки, так, что ногти вонзились в кожу. Ему хотелось орать, крушить мебель, материть этот ебучий мир, который так обошелся с его Шото. Но перед ним сидел четырехлетний испуганный ребенок, который не знал, что этот злой блондин вчера полночи целовал его в эти самые губы и обещал, что они купят загородный дом, подальше от всей геройской суеты.
Бакуго медленно опустился на корточки перед диваном. Уровень его агрессии упал до минимума, сменившись глухой, давящей болью.
— Шото, — тихо, насколько мог, позвал он. — Посмотри на меня, блять.
Ребенок несмело выглянул из-под пледа.
— Я не он, — раздельно произнес Кацуки, глядя прямо в разноцветные глаза. — Я кричу, потому что я дебил и у меня характер говно. Но я никогда, слышишь, никогда тебя не ударю. И тренироваться не заставлю. Не хочешь кашу — хуй с ней. Че ты хочешь? Говори.
Шото захлопал ресницами. Лед на столике перестал расти.
— Соба... холодную лапшу, — тихо попросил он. — Мама делала.
Бакуго сжал переносицу.
— Сука... Лапшу так лапшу. Сиди тут, сейчас сварю. Только, блять, не вздумай трогать телевизор.
Он поднялся и пошел на кухню, на ходу доставая телефон. Нужно было набрать лечащего врача Юэй и узнать, можно ли четырехлетнему ребенку с ПТСР жрать собу на ночь. Но не успел он набрать номер, как телефон взорвался входящим звонком. На экране высветилось: «СТАРАТЕЛЬ».
Бакуго почувствовал, как внутри закипает чистый, концентрированный нитроглицерин. Он нажал на кнопку приема и рявкнул в трубку, даже не дожидаясь, пока на том конце что-то скажут:
— Слышь, старый хрен! Даже не думай открывать свой поганый рот!
— Бакуго? — громовой голос Энджи Тодороки в трубке звучал непривычно напряженно. — Пресса пишет об инциденте. Мне сказали, что Шото подвергся регрессии. Где он? Я высылаю машину, его нужно доставить в главное поместье под присмотр моих врачей и...
— Пошел ты нахуй, понятно?! — перебил его Кацуки, тяжело дыша от ярости. — Твои врачи? Твое поместье? Ты его еще на тренировочный полигон выведи, уебок! Он останется у меня.
— Бакуго, ты не имеешь права... Он мой сын! Ему четыре года, его причуда сейчас нестабильна, его нужно контролировать!
— Он МОЙ! — заорал Бакуго так, что на кухне зазвенели бокалы. — Он мой напарник, мой парень, и он, блять, живет со мной! А от тебя, сука, он только лед в лицо ловит! Если ты хотя бы колесом своей сраной машины заедешь во двор моего дома, я тебе твой «Адский огонь» в такую глубь задницы засуну, что ты до конца жизни вместо причуды пердеть искрами будешь! Понял меня, урод?! Он в безопасности. Со мной. Отъебись!
Бакуго сбросил вызов и со злостью швырнул телефон на кухонный стол. Его трясло.
Он обернулся и замер.
В дверях кухни стоял маленький Шото. Плед волочился за ним по полу, а сам ребенок смотрел на Кацуки круглыми, полными обожания глазами.
— Ты... ты наорал на папу? — прошептал малыш.
Бакуго выдохнул дым сквозь зубы, подошел и сел на корточки.
— Ага. Наорал, — буркнул он. — Этот старый козел больше тебя не тронет. Ясно?
Шото сделал два несмелых шага вперед, уткнулся лбом в колено Бакуго и тихо сказал:
— Каччан... ты сильный. И ты маты говоришь. Как плохой дядя. Но ты хороший.
Бакуго на секунду зажмурился, чувствуя, как к глазам подступает совершенно негеройская влага. Он протянул руку, грубовато, но аккуратно взъерошил двухцветные волосы и проворчал:
— Ладно, лингвист хренов. Пошли делать твою собу, блять. Нам еще как-то спать ложиться, а ты мелкий, как мышь, я боюсь тебя во сне раздавить...
Приготовить собу для четырехлетнего ребенка оказалось сложнее, чем штурмовать базу Лиги Злодеев. Бакуго метался по кухне, гремя кастрюлями так, будто они нанесли ему личное оскорбление, и беспрерывно матерился под нос.
— Сука, да где эта ебучая соль?! Почему взрослая лапша варится пять минут, а детская... блять, это же одна и та же лапша! Чего я туплю?!
Шото сидел на высоком кухонном стуле, куда Бакуго лично его забросил, предварительно подложив под задницу две диванные подушки. Малыш обхватил коленки руками, завернулся в плед по самый нос и не сводил с Кацуки глаз. Его левая, обожженная щека слегка поблескивала от мази, которую Бакуго силой наложил пять минут назад, стойко проигнорировав тихое детское поскуливание.
— Каччан, — позвал Шото, забавно растягивая гласные. — А почему ты так много ругаешься? Мама говорила, что плохие слова говорить нельзя, а то язык отвалится.
Бакуго замер с дуршлагом в руке, медленно повернулся и посмотрел на это святое невинное создание.
— Твоя мама права, мелкий. Но у меня особый случай. Мой язык сделан из титана, так что хуй он отвалится, — Кацуки бухнул тарелку с готовой собой перед ребенком. — На, жри. И не вздумай её греть своим огнем, она должна быть холодной.
Маленький Шото взял палочки. Его крошечные пальцы путались в деревяшках, лапша выскальзывала и падала обратно в тарелку. Он упрямо пытался снова и снова, но в глазах опять начали закипать слезы бессилия. Правое плечо парня заметно похолодело.
— Блять, ладно, дай сюда, — Бакуго отобрал палочки, сел на стул напротив и, подцепив пару нитей лапши, дунул на них (хотя она и так была холодной). — Рот открой, половинчатый.
Шото послушно открыл рот, принимая еду. Он жевал медленно, причмокивая, и на его лице впервые за вечер появилось подобие умиротворения. На мгновение Кацуки показалось, что перед ним сидит его привычный, взрослый Шото — такой же заторможенный, когда дело касается еды, и до безумия милый. Сердце сжалось от дикой, эгоистичной тоски по своему парню. По его сильным рукам, по его низкому голосу, по тому, как он шептал: «Кацуки, успокойся», когда Бакуго взрывался по пустякам.
— Наелся? — хмуро спросил Бакуго, когда тарелка опустела.
— Да. Спасибо, Каччан. Ты хорошо готовишь. Почти как мама.
— Еще бы я хуево готовил, — буркнул Кацуки, убирая посуду в раковину. — Так, блять. Время одинадцать вечера. Детское время вышло еще три часа назад. Марш в кровать.
Вот тут и начался настоящий цирк.
В их спальне стояла огромная двуспальная кровать. Шото, застрявший в теле четырехлетки, наотрез отказался ложиться один. Как только Бакуго попытался уложить его и уйти спать на диван в гостиную, мелкий выдал такой ультразвуковой рев, что из ладоней Кацуки самопроизвольно вылетели искры.
— Не уходи! — плакал Шото, размазывая слезы по щекам. — Там темно! Там папа придет! Он заставит меня драться!
— Да не придет этот старый гандон, я же сказал! — Бакуго в ярости запустил пятерню в свои растрепанные волосы. — Я в соседней комнате буду, сука! Мой слух настроен на каждый твой шорох!
— Нет! С тобой! — Шото вцепился в край футболки Бакуго мертвой хваткой. Вокруг кровати начал стремительно разрастаться лед, намерзая на тумбочку и ковер. Лихорадка страха снова накрывала ребенка.
Бакуго посмотрел на этот филиал антарктиды в собственной спальне, тяжело вздохнул и закрыл лицо руками.
— Пиздец... Ну и за что мне это? Ладно, завали ебало, лезу я, лезу.
Он перешагнул через ледяные наросты, лег на свою половину кровати прямо в одежде и уставился в потолок. Маленький Шото мгновенно переполз к нему, залез под бок и уткнулся носом прямо в подмышку Бакуго, обхватив его руку обеими ладошками. Лед в комнате тут же перестал расти и начал медленно таять.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и сопением ребенка. Кацуки лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть. От тела Шото шло странное, неровное тепло: левый бок парня слегка лихорадило жаром, а правый оставался прохладным. Избыточная энергия причуды все еще искала выход в маленьком теле.
— Каччан... — тихо позвал Шото из темноты. — А расскажи сказку? Мама всегда рассказывала про принцев.
Бакуго нервно дернул бровью.
— Сказку? Ты издеваешься, мелкий? Я тебе че, Андерсен ебучий? Я знаю только сказку про то, как один задрот получил пиздюлей, потому что не умел вовремя закрывать рот.
— Не хочу про задрота, — пробормотал Шото, сильнее прижимаясь к теплому боку Кацуки. — Расскажи про героев. Ты же герой.
Бакуго сглотнул. Он повернул голову, глядя на двухцветную макушку. Романтический контекст их отношений сейчас казался чем-то призрачным, но именно он давал Кацуки силы не сойти с ума. Он вспомнил, как взрослый Шото однажды признался ему, что в детстве у него не было ни одной игрушки-героя, кроме Всемогущего, которого отец потом сжег.
— Ладно, слушай сюда, половинчатый, — тихо заговорил Бакуго, и его голос в темноте спальни звучал непривычно низко и хрипло. — Жил-был один герой. Ну, точнее, он думал, что он самый крутой, взрывал всё к хуям, орал на всех и был тем еще мудаком. А потом он встретил другого героя. Тот второй был жутким тормозом, ходил с кислой рожей, делил свои волосы по линейке и путал обычную жизнь с детективными сериалами.
Шото тихонько хихикнул, сильнее утыкаясь носом в футболку Кацуки.
— И вот этот второй герой, — продолжал Бакуго, чувствуя, как внутри всё переворачивается от нежности и боли, — он был сильным. Пиздец каким сильным. Но внутри у него была огромная, ебучая дыра из-за того, что в детстве его никто не любил и не защищал. И этот первый, взрывной придурок... он пообещал себе, что залатает эту дыру. Чего бы ему это ни стоило. Он пообещал, что больше никто и никогда не посмеет обидеть этого тормоза. Потому что этот тормоз... он, блять, самое дорогое, что есть у этого взрывного мудака. Понял?
Шото уже не отвечал. Его дыхание стало ровным и глубоким. Малыш уснул, окончательно расслабившись под защитой человека, который готов был разнести ради него всю вселенную.
Бакуго бережно, стараясь не разбудить, приобнял ребенка свободной рукой, притягивая ближе к своему горячему телу, чтобы скомпенсировать ночной холод его правой стороны.
— Спи, сука ты любимая, — прошептал Кацуки, утыкаясь носом в двухцветные волосы. — Завтра будет новый день. И я снова буду тебя защищать. Даже от тебя самого.
Кацуки Бакуго проснулся от того, что ему в глаз прилетел кусок холодного пластика.
— Каччан, вставай, блять. Там дядя пришел. Большой. И он горит, — над ухом раздался звонкий, совершенно невинный детский голосок.
Бакуго резко сел на кровати, едва не сломав челюсть о парящую над ним маленькую ручку. Сон вылетел из головы за наносекунду. На часах было восемь утра. Перед ним на подушках сидел мелкий Шото, одетый в безразмерную футболку Кацуки (которая на нем смотрелась как ночная рубашка до пят), и увлеченно ковырял пальцем кубик Лего. Но главное было не это.
Главным было то, что из прихожей доносился такой тяжелый, вибрирующий стук в дубовую дверь, будто туда ломился разъяренный носорог. И в воздухе уже отчетливо пахло гарью.
— Сука... — выдохнул Бакуго, продирая глаза. — Этот старый уебок все-таки бессмертный.
Кацуки соскочил с кровати, на ходу натягивая домашние штаны. В груди мгновенно закипел привычный, яростный микс из нитроглицерина и чистой ненависти. В романтических отношениях со взрослым Шото тема Старателя всегда была тонким льдом: Шото пытался выстроить с отцом хоть какое-то подобие профессионального общения, а Бакуго каждый раз при виде Номера Один с трудом сдерживал ладони от взрывов. Но сейчас, когда Шото сидел за его спиной в теле беззащитного ребенка, у Кацуки сорвало все предохранители.
— Шото, блять! Сиди в комнате и не высовывайся, понял?! Из кровати ни ногой, сука! — рявкнул Бакуго, вылетая в коридор.
— Понял, блять, — послушно донеслось из спальни.
— Я ТЕБЕ ОТУЧУСЬ МАТЕРИТЬСЯ, УБЛЮДОК МАЛЫЙ! — гаркнул Кацуки, уже подлетая к входной двери.
Он рванул замок с такой силой, что чуть не вырвал ручку с мясом. На пороге стоял Старатель. Энджи Тодороки в своем полном геройском облачении, огромный, полыхающий настоящим огнем из-под маски, с лицом, на котором было написано абсолютное, непреклонное превосходство. Вокруг него на лестничной клетке уже плавился пластиковый плинтус.
— Бакуго. Прекрати этот балаган, — прогремел Старатель, пытаясь перешагнуть через порог. — Мой сын находится в состоянии регрессии. Его причуда сейчас нестабильна, и он нуждается в жестком контроле в условиях домашнего полигона. Я забираю его.
Бакуго даже не шелохнулся. Он выставил вперед ногу, перекрывая проход, а его ладони с сухим, опасным треском начали выделять первые порции едкого пота. Запахло чистым порохом.
— Слышь, ты, барбекю пережаренное, — процедил Кацуки снизу вверх, и его голос был тихим, но от этого еще более жутким. — Ты щас разворачиваешь свои огненные булки и валишь отсюда нахуй. В три секунды. Время пошло.
— Не дерзи мне, мальчишка! — лицо Старателя исказилось гневом, пламя на его плечах взметнулось до потолка. — Я его отец! Я знаю, как обращаться с ним, когда его сила выходит из-под контроля! В этом возрасте он должен учиться подавлять...
— В ЭТОМ ВОЗРАСТЕ ОН ДОЛЖЕН БЫЛ ЖРАТЬ МОРОЖЕНОЕ И МУЛЬТИКИ СМОТРЕТЬ, СУКА ТЫ КОНЧЕНАЯ! — Бакуго сорвался на оглушительный ор, делая шаг вперед и тыча тяжелым, дымящимся кулаком прямо в бронированную грудь Тодороки-старшего. — Ты че, думаешь, я не знаю, че ты с ним делал?! Ты думаешь, твой взрослый сын мне не рассказывал, как ты его в четыре года на ковре до блевотины тренировал?!
Старатель на секунду замер, его пламя слегка дрогнуло.
— Это было необходимо для его становления как...
— Это было необходимо, потому что ты — эгоистичный кусок дерьма, который вырастил себе живое оружие! — Кацуки тяжело дышал, искры от его ладоней уже начали прожигать косяк двери. — Так вот слушай сюда, Номер Один ебаный. Тот Шото, которого ты ломал, вырос. Он, блять, стал про-героем вопреки твоим ебучим тренировкам. Он живет здесь. Это его дом. И этот мелкий пиздюк в спальне — это мой напарник и мой человек. Если ты сделаешь еще один шаг в эту квартиру, я клянусь, я устрою здесь такой взрыв, что от твоего агентства только угли останутся. Я тебя, тварь, по судам затаскаю, прессе солью всё твое грязное белье, а потом лично начищу твою огненную харю перед камерами. Проваливай. Из. Моего. Дома.
На лестничной площадке повисла мертвая, звенящая тишина. Два топ-героя стояли друг против друга, и воздух между ними буквально плавился от напряжения. Старатель смотрел на Бакуго — яростного, дикого, готового умереть на этом пороге, но не пропустить его к сыну. И Энджи Тодороки впервые в жизни... отступил. Пламя на его лице медленно угасло, сменившись тяжелым, уставшим выражением лица взрослого мужчины, который понимает, что его здесь ненавидят заслуженно.
— Три дня, Бакуго, — глухо сказал Старатель, разворачиваясь к лифту. — Если через три дня он не вернется в норму, я подключу правительственных медиков.
— Пошел нахуй, — емко бросил Кацуки и со всей дури захлопнул дверь, так что штукатурка посыпалась с потолка.
Он прислонился спиной к закрытой двери, тяжело дыша. Руки всё еще ходили ходуном от ярости и адреналина. Малейшая мысль о том, что этот старый урод мог забрать маленького, беззащитного Шото обратно в то серое, холодное поместье, вызывала у Бакуго глухую, удушающую панику.
— Каччан... — раздался тихий шорох со стороны коридора.
Бакуго открыл глаза. Маленький Шото стоял у стены, завернувшись в свой синий плед, как в кокон. Его огромные разноцветные глаза были полны слез, но на лице не было страха. Он смотрел на Бакуго так, будто тот только что в одиночку победил Все за Одного.
— Ты... ты его прогнал? — прошептал ребенок, шмыгая носом. — Папа ушел?
Кацуки медленно выдохнул, прогоняя остатки злости, подошел к ребенку и сел перед ним на корточки. Он аккуратно, стараясь не задеть воспаленный шрам, вытер слезу с детской щеки своей большой, мозолистой ладонью.
— Ушел, мелкий. И больше не придет, — тихо сказал Бакуго, и в его голосе проступила та самая глухая, бережная нежность, которую он обычно прятал от всего мира. — Я же тебе обещал вчера. Мое слово — закон, блять. Никто тебя больше не обидит. Понял?
Маленький Шото вдруг подался вперед, выпустил плед из рук и со всей силы обнял Бакуго за шею, утыкаясь носом в его плечо. От него пахло детским кремом и мазью от ожогов, и он весь так отчаянно доверял Кацуки, что у того на секунду перехватило дыхание.
— Каччан... я когда вырасту, я хочу быть таким же, как ты, — пробормотал Шото ему в ухо. — Чтобы тоже защищать тех, кого люблю. И тоже говорить «пошел нахуй».
Бакуго издал короткий, нервный смешок, переходящий в тяжелый вздох, и крепко прижал ребенка к своей груди.
— Расти давай быстрее, половинчатый... — прошептал Кацуки, закрывая глаза. — А то у меня на тебя слишком большие планы во взрослой жизни, сука ты любимая. Пошли лапшу доедать, стратеги хреновы.
Третьи сутки подходили к концу, и Кацуки готов был поставить сто баксов на то, что эти три дня состарили его лет на десять.
Весь вечер Шото лихорадило. Метаболизм взрослого про-героя наконец-то начал брать верх над злодейской причудой, но этот процесс возвращения в норму выглядел жутко. Маленькое тело парня то горело как доменная печь, так что простыни под ним начинали обугливаться, то мгновенно остывало до леденящего хруста, покрывая подушки инеем. Каналы причуды перестраивались, и Шото швыряло из крайности в крайность.
— Каччан... больно, — хныкал мелкий, утыкаясь горячим лбом в плечо Бакуго. Из его левого глаза катились слезы, мгновенно высыхая от жара, а правая ручка судорожно сжимала пальцы Кацуки, оставляя на его коже морозные узоры. — Кости... как будто ломаются. Медвежонок внутри растет...
— Да блять, не медвежонок там растет, а твоя ебучая взрослая туша, — хрипло ворчал Бакуго, беспрерывно меняя мокрые полотенца на его лбу.
Кацуки не спал уже часов тридцать. Он сидел на краю кровати в одних спортивках, весь покрытый каплями пота — частично от собственного нитроглицерина, частично от левой стороны Шото, которая сейчас выдавала кондиции хорошего филиала ада. Бакуго приходилось работать живым термостатом. Как только Шото начинал замерзать справа, Кацуки силой прижимал его к своему горячему боку, делясь метаболическим теплом. Как только Шото начинал гореть слева, Бакуго хладнокровно принимал этот жар на свою устойчивую к взрывам кожу, материя всё живое на планете.
— Терпи, слышишь, половинчатый? — Бакуго аккуратно убрал прилипшие двухцветные пряди с детского лба. — Немного осталось, сука ты любимая. Еще пара часов, и это дерьмо закончится. Вернешься в свою нормальную форму, и я лично настучу тебе по башке за то, что ты под этот луч полез.
— Не надо по башке... — пробормотал Шото, уже погружаясь в тяжелое полузабытье. — Каччан хороший... Каччан папу победил...
Бакуго только тяжело вздохнул, укладываясь рядом и натягивая на них остатки уцелевшего пледа. Он аккуратно прижал хрупкое детское тело к груди, чувствуя, как внутри Шото бешено колотится маленькое сердце. Кацуки закрыл глаза всего на минуту. Ему просто нужно было перезагрузить мозг, который уже плавился от перманентного матерного монолога.
Кацуки проснулся от резкого, давящего чувства тяжести. Ему казалось, что на него сбросили бетонную плиту. Или мешок с цементом.
В глаза бил яркий утренний свет. В комнате пахло озоном, растаявшим льдом и... лавандовым гелем для душа. Тем самым, взрослым гелем.
Бакуго попытался вдохнуть, но обнаружил, что его грудная клетка намертво придавлена чьим-то тяжелым, мускулистым бедром. Чья-то длинная, сильная рука была по-хозяйски закинута ему за шею, а в самую ключицу утыкался чей-то острый нос.
Кацуки медленно перевел взгляд вниз.
Прямо на нем, бесцеремонно развалившись на всю кровать, лежал взрослый, восемнадцатилетний Шото Тодороки. В своей абсолютно нормальной, длинноногой и широплечей кондиции. Из одежды на нем осталась только та самая детская футболка Бакуго, которую они надели вчера — теперь она трещала по швам на его взрослых плечах, едва прикрывая пупок и превратившись в какое-то карикатурное блядское кроп-топ декольте.
Шото медленно пошевелился, щекоча шею Бакуго своими двухцветными волосами, и издал низкий, хриплый сонный вздох.
— Твою мать... — шепотом выдохнул Кацуки. — Проснулся, уебок.
Тодороки открыл глаза. Разноцветная радужка — серый и голубой — сфокусировалась на лице Бакуго. В этих глазах больше не было детского испуга или непонимания. В них читалсь привычная, ленивая взрослая осознанность, смешанная с чем-то очень глубоким и теплым. Причуда спала, но, судя по выражению лица Шото, детская память никуда не делась. Она плавно интегрировалась обратно.
Пару секунд они лежали в гробовой тишине. Шото не спешил слезать с Бакуго, наоборот, он только сильнее прижался к его горячему телу, лениво перебирая пальцами пряди блондинистых волос на подушке.
— Ну? И че ты молчишь, как партизан на допросе? — хмуро процедил Кацуки, хотя сердце в груди уже начало выдавать чечетку от облегчения. — Память вернулась, лингвист хренов?
Шото приподнялся на локтях, нависая над Бакуго. Треснувшая на груди футболка оголяла его ключицы, и выглядело это максимально абсурдно в сочетании с его обычным каменным лицом.
— Доброе утро, Кацуки, — тихо сказал Шото. Его голос снова был низким, бархатистым и чертовски родным. — Я помню всё. От первого до последнего слова.
Бакуго мгновенно залился густой краской до самых ушей. В голове пронеслись все его ночные откровения, сказки про «взрывного мудака и тормоза» и то, как он кормил его с ложечки.
— Слезь с меня, сука! — Бакуго попытался толкнуть его в грудь, но Шото даже не шелохнулся, перехватив его запястья. — Слезь, блять, пока я тебе вторую сторону лица не разукрасил! Ты мне все ребра пересчитал своей тушей!
— Не слезу, — спокойно ответил Тодороки, и на его губах появилась та самая редкая, едва заметная улыбка, от которой у Бакуго всегда перехватывало дыхание. — Ты три дня орал, матерился и строил из себя злую мамочку. А еще ты пообещал моему отцу засунуть его причуду ему в задницу. Это было... очень романтично, Кацуки. Я не знал, что ты умеешь так заступаться.
— Да я просто не хотел, чтобы этот старый козел пачкал мой ковер своей гарью! — проорал Бакуго, отворачивая лицо, чтобы Шото не видел, как сильно у него горят щеки. — И вообще, твоя речь, блять! Ты мелкий выдавал такие перлы, у Деку чуть инфаркт не случился! «Деку — пидорас», «конструктор — хуйня»! Ты понимаешь, что ты мне репутацию педагога испортил, урод половинчатый?!
— Ты сам меня этому научил, — Шото наклонился ниже, утыкаясь лбом в лоб Бакуго. Его правая сторона обдала Кацуки приятной прохладой, остужая его гнев. — Спасибо тебе.
Бакуго замер. Вся его напускная ярость мгновенно испарилась, оставив только дикую, звенящую нежность. Он медленно высвободил одну руку из хватки Шото и грубо, но крепко прижал парня за затылок к себе, утыкаясь носом в его шею.
— Больше не лезь под такие причуды, понял? — глухо, без единого мата прошептал Кацуки в чужую кожу. — Я чуть с ума не сошел, пока смотрел на тебя мелкого. Больше никакого прошлого, Шото. Только настоящее. Со мной.
— Только с тобой, — тихо ответил Шото, закрывая глаза и вдыхая родной запах карамели и пороха.
Они пролежали так еще полчаса, плевать хотев на агентство, патрули и весь остальной мир. А потом Бакуго всё-таки вспомнил, в чем одет его парень.
— Слышь, модель хренова... — Кацуки шлепнул Шото по заднице. — А ну пошел вон из моей футболки, ты её сейчас по швам пустишь, сука. Иди одевайся нормальные шмотки, и чтоб через десять минут на столе стояла нормальная еда. Моя смена поварешки окончена, теперь ты отрабатываешь за свои три дня детского сада!
Шото лениво скатился с него, потягиваясь так, что ткань на плечах окончательно треснула.
— Хорошо, Кацуки. Я приготовлю собу. Без матов.
— Со спиртом себе её приготовь, блять! — гаркнул Бакуго, швыряя в него подушкой, но на лице у него впервые за три дня играла довольная, счастливая ухмылка.
