Зарождение тьмы

В одиннадцать лет Лиза перешла в среднюю школу. Это был новый мир – больший, более жестокий, где правила диктовали не учителя, а старшеклассники. Иерархия. Сила. Страх. Горе быстро поняла, как здесь всё устроено: либо ты наверху, либо ты внизу. Третьего не дано. Она выбрала верх. Не потому что хотела власти. Потому что боялась оказаться внизу. Боялась, что её снова будут игнорировать. Боялась, что кто-то сделает ей больно, а она не сможет защититься. В первой же неделе она поставила на место троих одноклассников, которые попытались над ней посмеяться. Не физически – словесно. Она сказала каждой из них то, чего они боялись больше всего. Про внешность. Про оценки. Про семьи. Она не готовилась – слова приходили сами, как будто кто-то шептал их на ухо. Девчонки замолчали. Отвернулись. Больше не трогали. Слух распространился быстро. «Горенскую лучше не злить». «Она больная». «Она любого может довести до слёз». Лиза не опровергала. Пусть думают что хотят. Главное – не трогают.

***

В двенадцать лет она начала красить волосы. Сначала в тёмно-красный – почти незаметно, только оттенок. Мать не заметила. Или заметила, но не сказала ничего. Потом Лиза сделала ярче – бордовый, потом фиолетовый. Фиолетовый ей понравился больше всего. Он был кричащим. Ненатуральным. Он кричал: «Смотри на меня!» И на неё смотрели. Она ходила по коридорам, и взгляды скользили по её волосам, как по маяку. Кто-то с одобрением, кто-то с осуждением. Лиза не различала. Ей было всё равно. Главное – не отворачивались. Она начала носить чёрное. Толстовки с капюшонами, которые прятали лицо, тяжёлые ботинки, которые громко стучали по полу. Она хотела быть неудобной. Пугающей. Чтобы её обходили стороной, но не забывали. Это работало.

***

В тринадцать лет случилось то, что Горе запомнила как первый настоящий провал. Её вызвали к доске на математике. Она не выучила тему – ей было всё равно на учёбу, она давно перестала стараться. Учитель – старый японец с жёсткими правилами – сказал: – Елизавета, вы не знаете материал. Оставайтесь после уроков. – Я не останусь, – ответила Лиза. В классе повисла тишина. Ученики в Японии не спорят с учителями. Это нарушает порядок. Это стыдно. – Что вы сказали? – переспросил учитель, прищурившись. – Я сказала, что не останусь, – повторила Лиза, глядя прямо в глаза. – У меня нет времени на ваши уроки. Учитель покраснел. Он не привык к такому. Велел Горе выйти в коридор. Вызвал родителей. Мать пришла в школу. Слушала учителя, кивала, извинялась. Дома она не сказала Лизе ни слова. Прошла мимо, как мимо стены. Горели поняла: даже когда она нарушает правила – мать не замечает. Даже когда её вызывают в школу – мать не видит. Она могла сделать что угодно – и это не имело значения. «Тогда зачем себя ограничивать?» – подумала Лиза. Она перестала ограничивать.

***

В четырнадцать лет Лиза впервые заставила человека плакать специально. Не в ответ на обиду. Не для защиты. Просто потому, что ей было скучно. Девочка из параллельного класса – тихая, незаметная, с очками и косичками – стояла у шкафчика и доставала учебники. Лиза подошла к ней. Ни с того ни с сего. – Ты сегодня как-то странно выглядишь, – сказала она. Девочка подняла глаза. Испуганно. – Что? – спросила она. – Я говорю, странно выглядишь. Волосы жирные. И под глазами круги. Ты вообще спишь? Девочка покраснела. Опустила голову. – Я… я болела… – Ну да, видно. Только не надо это говорить всем. А то подумают, что у тебя депрессия или что похуже. Лиза улыбнулась. Не зло. Холодно. И ушла. За спиной она услышала всхлип. Она не обернулась. Но внутри что-то шевельнулось. Не совесть – она не знала, что это такое. Какое-то неприятное чувство, которое она сразу задавила. «Она сама виновата, – подумала Горе. – Нечего быть такой слабой». Она повторяла это себе много раз. С каждым разом всё тише. С каждым разом всё меньше веря.

***

В пятнадцать лет Лиза стала лидером своей компании. Неофициально. Без выборов и корон. Просто так получилось, что все вокруг неё боялись и слушались. Она задавала тон. Если она смеялась над кем-то – подхватывали все. Если она молчала – молчали и остальные. Она не планировала это. Это случилось само. Однажды после уроков к ней подошла девушка – Саори, капитан волейбольной команды, популярная и красивая. Все в школе знали Саори. И Саори сказала: – Лиза, ты крутая. Я хочу быть с тобой заодно. Лиза посмотрела на неё. Подумала секунду. – Заодно – это как? – спросила она. – Ну… чтобы мы дружили. Чтобы никто не трогал друг друга. И чтобы вместе было веселее. Горе усмехнулась. – Я не умею дружить, – сказала она. – А ты попробуй. Лиза не стала пробовать. Но Саори начала ходить за ней, как тень. Потом подтянулись другие. Те, кто хотел быть рядом с сильным. Те, кто боялся оказаться против. Компания росла. Горели не чувствовала ничего. Ни гордости. Ни радости. Просто констатировала факт: теперь она главная. И это лучше, чем быть никем.

***

В шестнадцать лет она впервые задумалась о том, что внутри неё что-то сломано. Не потому что кто-то сказал. Потому что она посмотрела на себя со стороны. Ночь. Она лежала на раскладушке – теперь уже нормальной кровати, которую отец принёс с помойки и починил. Смотрела в потолок. Думала. «У других есть чувства, – думала Лиза. – Они радуются, грустят, влюбляются. А у меня – пустота. Только холод. И иногда злость». Она провела рукой по запястью. Кожа была чистой – она никогда не резала себя. Не потому что боялась. Потому что не видела смысла. Боль не делала её живой. Боль была просто болью. Она попробовала заплакать. Специально. Нажала на что-то внутри. Ничего не вышло. Слёзы не приходили. «Может быть, я робот? – подумала она. – Может быть, во мне нет души?» Она не испугалась этой мысли. Ей было всё равно. Засыпая, она услышала, как родители ссорятся на кухне. Опять. Мать кричала. Отец ударил кулаком по столу. Потом тишина. Потом всхлипы. Горе закрыла глаза. «Семья – это боль, – подумала она. – Любовь – это боль. Всё – это боль. Кроме пустоты. Пустота не болит». Она выбрала пустоту.

***

В семнадцать лет она стала Горе. Прозвище прилипло само. Кто-то назвал её так за глаза – «Горенская-сан, она же Горе – сплошное горе для всех». Лиза узнала об этом случайно, подслушав разговор в туалете. Вместо того чтобы разозлиться, она улыбнулась. «Горе, – повторила она про себя. – Звучит. Подходит». На следующий день она сказала компании: – Зовите меня Горе. Мне так нравится больше. Они переглянулись, но спорить не стали. С Горе не спорят. Она взяла себе имя, как броню. Горе – не человек. Горе – явление. Беда, которая случается с теми, кто оказался рядом. Ты не винишь бурю за то, что она разрушила дом. Ты просто прячешься. Лиза хотела быть бурей. Она не знала, что однажды буря встретит солнце. И солнце окажется теплее. И она – впервые в жизни – захочет согреться. Но это будет потом. Очень скоро.