Зарождение тьмы

В шесть лет Лиза пошла в японскую начальную школу. Она была другой с первого дня. Не только внутри – снаружи тоже. Среди чёрных японских волос её каштановые пряди казались чужими. Среди тёмно-карих, почти чёрных глаз – её глаза, тёмные, но не такие глубокие, с оттенком, которого не было у одноклассников, смотрелись как окна в другой мир. Кожа бледная, не с желтоватым отливом, а с тем самым сибирским холодком, который не загорает, а только краснеет на солнце. Она была русской. Но не из России. Она родилась в Японии, но Япония не была её домом. Родители говорили с ней по-русски, но Россия была для неё такой же чужой, как и эта страна. Она не принадлежала нигде. Дети это чувствовали. – Лиза, ты иностранка? – спросила девочка за первой партой. – Нет, – ответила Лиза. – Но у вас волосы другого цвета. – Ну и что. Девочка обиделась. Отвернулась. Больше не разговаривала с Горе. Учительница представила Лизу классу. Сказала, что она родилась в Японии, но её родители приехали из России. Сказала, что нужно быть добрыми и помочь ей освоиться. Никто не помог. Лизу не били. В японской школе это случается редко, особенно в младших классах. Но её игнорировали. Сажали за последнюю парту. Не выбирали в команды для игр. Не звали на дни рождения. – Она странная, – говорили дети. – У неё глаза как у куклы. – Она никогда не улыбается. Горели слышала всё. Она не улыбалась. Не потому что не могла – потому что не видела причин. Что смешного в том, чтобы сидеть в классе, где тебя никто не замечает? Что радостного в том, чтобы возвращаться в пустую квартиру, где родители ссорятся или молчат? Она ходила в школу, потому что надо. Делала уроки, потому что надо. Ела, потому что надо. Жила, потому что надо. «Зачем?» – иногда спрашивала она себя. Ответа не было.

***

В первом классе она получила первую в жизни четвёрку по поведению. Не двойку – четвёрку. Учительница написала в дневнике: «Старается, но держится обособленно. Нужно больше общаться с одноклассниками». Мать прочитала, пожала плечами, отдала дневник обратно. – Общайся больше, – сказала она. – С кем? – спросила Горе. – С детьми. – Они не хотят со мной общаться. Мать не ответила. У неё были свои проблемы. На работе сокращали часы. Денег не хватало. Отец снова пил. Разговор о дочери был лишней нагрузкой, которую она не могла себе позволить. Лиза поняла: даже когда она говорит прямо – её не слышат. Она перестала говорить. Не совсем. Отвечала на уроках, когда спрашивали. Говорила «спасибо» и «пожалуйста», когда требовали правила. Но не больше. Её голос стал инструментом, который она включала по необходимости, как свет в коридоре – только когда надо пройти.

***

Во втором классе одна девочка попыталась подружиться с Лизой. Её звали Юми. Она была тихой, носила очки с толстыми стёклами и собирала наклейки с котиками. Однажды на большой перемене она подошла к Горе и спросила: – Ты любишь котиков? Лиза посмотрела на неё. – Не знаю, – сказала она. – Как это – не знаешь? – удивилась Юми. – Кошки – это же мило! – У меня никогда не было кошки. Юми замялась. Она не знала, что сказать. В её мире у всех были кошки или хотя бы хомячки. В её мире мамы пекли печенье, а папы читали сказки на ночь. – А хочешь, я покажу тебе свои наклейки? – предложила Юми. Лиза кивнула. Они сели на подоконник. Юми достала альбом с наклейками – пушистые котики в шапочках, котики с зонтиками, котики на радуге. Листала и комментировала: «Этого мне подарила мама, а этого я купила сама в магазине у станции». Горе смотрела. Ей было странно. У неё никогда не было альбома с наклейками. У неё вообще ничего не было, кроме старой тряпичной куклы без глаза. – А у тебя есть альбом? – спросила Юми. – Нет. – А что ты коллекционируешь? – Ничего. Юми замолчала. Она чувствовала, что Лиза – не такая, как все, но не могла объяснить, в чём разница. – Ничего страшного, – сказала Юми. – Мы можем вместе смотреть мой. Они смотрели наклейки до звонка. На следующей перемене Юми подошла снова. И на следующей. Три дня. Лиза почти поверила, что у неё появился друг. На четвёртый день Юми не подошла. Сидела за партой с другими девочками. Горе видела, как они шепчутся. Как Юми кивает, глядя на неё. Как отводит взгляд. После уроков Лиза поймала её в коридоре. – Почему ты больше не подходишь? – спросила она. Юми покраснела. Потопталась на месте. – Мне мама сказала не общаться с тобой, – выпалила она. – Почему? – Потому что… потому что ты странная. И родители у тебя странные. И ты русская, а русские – плохие люди. Юми говорила не со зла. Она повторяла то, что слышала от взрослых. Но для Лизы это был удар. Не физический. Тот, от которого внутри становится пусто. – Понятно, – сказала Горели. И ушла. Она не плакала. Она уже знала, что слёзы бесполезны. Но в тот вечер она долго сидела на раскладушке, смотрела на свои руки и думала. «Значит, я странная. Значит, со мной нельзя. Значит, я всегда буду одна». Ей было восемь лет.

***

В третьем классе Лиза впервые сделала больно не в ответ на обиду, а просто так. Девочка по имени Маюми сидела перед ней на уроке рисования. У неё были длинные чёрные волосы, завязанные в хвост, с большим розовым бантом. Лиза смотрела на этот бант целый урок. Ей хотелось дёрнуть за него. Сильно. Чтобы Маюми вскрикнула. Чтобы все обернулись. Чтобы на неё посмотрели. Она дёрнула. Бант упал. Маюми вскрикнула. Класс обернулся. Учительница подошла. – Елизавета! Зачем вы это сделали? Лиза молчала. Она не знала, зачем. Ей просто захотелось. – Извинитесь немедленно! Лиза посмотрела на Маюми. Та плакала. В её глазах был страх. Настоящий страх перед Горе. И Лиза почувствовала это. Власть. Внимание. Чувство, что её существование имеет значение – пусть и отрицательное. – Извините, – сказала Горели без выражения. Учительница вздохнула. Поставила замечание в дневник. Велела больше так не делать. Лиза не собиралась делать больше так. Но она запомнила ощущение. Страх в чужих глазах был лучше, чем пустота.

***

В четвёртом классе к ним перевелась новенькая – девочка из Осаки. Её звали Рика. У неё были модные заколки и новенький пенал с единорогом. Все хотели с ней дружить. Рика быстро стала популярной. Она садилась за первую парту, отвечала на уроках громче всех, смеялась так, что было слышно в коридоре. Лиза смотрела на неё и чувствовала то, что не умела называть. Не зависть. Не злость. Что-то другое. Желание быть на её месте. Или уничтожить её. Она не различала. Однажды Рика подошла к Горе. – Ты та самая тихоня? – спросила она. – Да. – А почему у тебя волосы такого цвета? Ты красишься? Моя мама говорит, что дети не должны краситься. – Это мой натуральный цвет. – Не бывает такого натурального цвета у японцев. – Я не японка. – А кто ты? Лиза не знала, что ответить. Она родилась в Японии. Говорила по-японски. Но не была японкой. Не была русской. Не была никем. – Никто, – сказала она. Рика рассмеялась. Не зло. Удивлённо. – Странная ты. Она ушла. Горели осталась стоять в коридоре одна. «Странная», — повторила она про себя. Это слово преследовало её всю жизнь. Странная. Чужая. Не такая. Неправильная. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила. «Хорошо, – подумала Лиза. – Я буду странной. Я буду такой странной, что вы все будете меня бояться». Она не знала тогда, что это желание приведёт её к Алёне. К той, кто не испугается. К той, кто полюбит. Она не знала ничего.