You Are The Apple

I only have eyes for you.

You are the apple.

You are the apple.

-«You Are the Apple, ” Lady Lamb

ЧРЕВОУГОДИЕ

Ремус Люпин — не плохой человек. Он грешник, как и все люди: рождённый во грехе, очищенный кровью Христовой, призванный к Богу Святым Духом. В конце концов, он священник. И он знает, что все люди грешны в глазах Господа и что было бы гордыней считать, будто, раз он посвятил свою жизнь, своё тело и свою душу Богу, то стал менее грешным, менее сломленным, менее нуждающимся в милости Христовой. Он знает: мир устроен так, что люди думают, будто отказ от алкоголя, наркотиков и плотских удовольствий, изучение богословия, волонтёрство в свободное время, пожертвования из своей скромной зарплаты, ежедневные молитвы, помощь нуждающимся и проповедь любви и милосердия Христова делают человека хорошим. Мир любит делить людей на хороших и плохих, но Ремус Люпин не следует путём мира. Он следует путём Христа, перед которым все грешны и всем даровано прощение во веки веков, аминь. И всё же он не может перестать думать: он ведь не плохой человек. Так за что же он это заслужил? — Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил, — раздаётся голос из соседней кабинки. Красивый голос. Низкий, мягкий баритон, аристократичный и удивительно приятный. — Последний раз я исповедовался… пять лет назад? Кажется. Ремус сглатывает. В исповедальне темно, лишь тонкая полоска света пробивается снизу. Решётчатая перегородка скрывает человека, оставляя лишь расплывчатую тень по ту сторону стены. Но Ремусу и не нужно видеть. Стоит закрыть глаза и он без труда представит его целиком: радужки цвета грозового неба, чёрные кудри, вечно растрёпанные после мотоциклетного шлема, улыбку с острыми зубами. Поэтому Ремус очень намеренно держит глаза открытыми. — Господи, да с чего же начать? — снова слышится голос. Далее следует лёгкое шуршание — человек устраивается поудобнее. — Ой, это уже грех, да? Наверное, с этого и стоит начать: имя Господа всуе я поминал довольно часто. Что ещё… ложь, измены, секс до брака… Как вообще всё это сократить до одной исповеди? Не хотелось бы задерживать Вас здесь на всю ночь. Даже сквозь перегородку Ремус слышит ухмылку. Его пальцы сжимаются в кулаки. — Некоторые, — произносит он тщательно ровным голосом, — предпочитают сосредоточиться на каком-то одном грехе, если есть что-то, что особенно тяготит душу. Что привело вас сегодня к исповеди? — Что привело меня к исповеди… — задумчиво повторяет мужчина по ту сторону стены. Он произносит эти слова почти ласково. Ремус поднимает взгляд вверх, безмолвно посылая Богу собственную молитву. «Господи, дай мне сил». — Что ж, — голос за стеной продолжает, — если уж выбирать по одному греху за раз, полагаю, стоит начать с чревоугодия. — Продолжайте, — отвечает Ремус. — Я ненасытен, святой отец, — мурлычет голос. — У меня такие… аппетиты. Хорошая еда, хороший алкоголь, хорошие наркотики… Мне всегда мало. Кажется, я успел стать позором своей семьи. Мать отправила меня сюда на всё лето — приходить в себя. И, разумеется, мне бы очень не хотелось погубить свою бессмертную душу столь распутным потворством собственным желаниям. Ремус стискивает зубы. А голос продолжает — самодовольный до невозможности: — Но больше всего мне не хватает… мужчин. Ремус едва не давится воздухом. Он прочищает горло, заставляя свой голос оставаться ровным, нейтральным, отстранённым. — Думаю, то, о чём вы говорите, относится несколько к иному виду греха. — Нет-нет, — слишком поспешно уверяет голос. — Поверьте мне, святой отец. Это именно чревоугодие. Я ничего не могу с собой поделать. Я будто всё время голодаю. Знаете это чувство — опуститься на колени, широко раскрыть рот… Мне нравится этот вкус, святой отец. Я никак не могу насытиться. Чувствовать этот вкус на языке, смаковать, глотать… Ремус Люпин — не плохой человек. Но сейчас он совершенно уверен, что Господь его наказывает.

***

Наказание это началось неделю назад — в тот день, когда Сириус Блэк вошёл в его церковь. Ремус как раз произносил проповедь и запнулся на словах, во рту мгновенно пересохло, когда он увидел, как дверь распахнулась и внутрь вошёл мужчина в кожаной куртке — дерзкий, совершенно не смущённый тем, что нарушил службу. Он снял шлем и небрежно откинул густые волосы назад. Сидящие на скамьях прихожане начали оборачиваться, перешёптываться, когда дверь с грохотом закрылась, а звук раскатился эхом под сводами церкви. Все следили, как Сириус идёт к матери и брату, которые сидели ближе к алтарю. Вальбурга Блэк много лет была постоянной прихожанкой этой церкви. Она посещала её, когда уезжала из Лондона в загородное поместье семьи Блэк, расположенное неподалёку от города. Ремус получил должность дьякона всего три месяца назад, но уже успел привыкнуть к её лицу. Летний сезон она начинала ещё в конце марта и теперь он видел, как оно искажается от гнева из-за поведения сына. Он на секунду «выпал» из реальности, а потом осознал, что продолжает читать проповедь вслух. Ремус прокашлялся, опустил взгляд в записи и именно в этот момент Сириус его заметил. Он остановился посреди прохода, полностью игнорируя шёпот и любопытные взгляды. Его рот приоткрылся, когда он поднял глаза на Ремуса. Сириус узнал его и это сразу отразилось на лице целым вихрем эмоций — гневом, болью, растерянностью и, наконец, чем-то настороженным и задумчивым. Ремусу отчаянно хотелось вылезти из собственной кожи и умереть. Но он не мог. Он должен был закончить проповедь. Он отвёл взгляд от Сириуса, стараясь не замечать, как тот словно жжёт его одним своим присутствием, пока Блэк не прошёл вперёд и не сел рядом с семьёй. Ему почему-то никогда не приходило в голову, что сыном Вальбурги может быть Сириус — в конце концов, Блэк довольно распространённая фамилия. Какова была вероятность? Во время чтения Никейского Символа веры он не удержался и украдкой посмотрел на Блэков, стараясь не паниковать. Теперь, когда они сидели рядом, он, пожалуй, видел сходство между Регулусом — младшим и любимым сыном Вальбурги, и Сириусом. Регулус был словно более приглушённой версией брата, или как его мог бы нарисовать ребёнок, если бы ему сказали изобразить Сириуса. Ремус смутно помнил, как Сириус однажды упоминал младшего брата, но это было в другой жизни. Они ведь никогда не встречались с семьями друг друга. «Этого не может быть, — лихорадочно думал Ремус. — Этого просто не может быть». Но это происходило. Он пытался себя успокоить, судя по тому, как Сириус сидел на скамье, сутулясь, упрямо молчал и так же упрямо смотрел вперёд, пока остальные молились. Складывалось впечатление, что он не особенно-то и рад быть в церкви. Вероятно, думал Ремус, он приехал всего на неделю, и Вальбурга заставила его прийти хотя бы раз. Скорее всего, Сириус больше никогда сюда не вернётся и исчезнет из жизни Ремуса так же, как исчез семь лет назад. Но когда наступило следующее воскресенье, Сириус Блэк снова спокойно вошёл в эти же двери вместе с матерью и братом. Он сел прямо в первом ряду, напротив кафедры. Он смотрел на Ремуса всю мессу, и его взгляд жёг, как два раскалённых уголька. А затем, что ещё хуже, появился снова тем же вечером, как раз тогда, когда смена Ремуса в исповедальне уже подходила к концу. И Ремус почему-то был уверен, что Сириуса вряд ли интересует исповедь.

ЛЕНЬ

— Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил, — говорит Сириус, устраиваясь в кабинке. — Последний раз я исповедовался неделю назад. Ремус помнит. Помнит слишком хорошо. Слишком отчётливо. — На этой неделе у меня есть ещё один грех, — продолжает Сириус, и в голосе звучит самодовольное удовлетворение, совершенно неуместное для исповедальни. — Лень. Что ж, думает Ремус, по крайней мере это безопасно. — Этот город просто невыносимо скучный, — вздыхает Сириус. — Здесь вообще некуда пойти, кроме церкви и паба. Мать, разумеется, запретила мне паб. Так что, честно говоря, я не виноват, что мне остаётся только валяться в постели целыми днями. — Цель исповеди — брать на себя ответственность за свои грехи, — напоминает Ремус, стараясь, чтобы голос звучал строго и ровно. — А не осуждать других. — Конечно, — соглашается Сириус. — Вы правы, святой отец. Не стоит осуждать… С той стороны стены слышится тихий удар, будто Сириус прислонился лбом к дереву. Ремус это почти видит: растрёпанные кудри, дерзкая ухмылка у самой решётки. И тут же заставляет себя перестать это представлять. — О чём я говорил, — продолжает Сириус, — так это о том, что я много времени провожу один, в постели. Я буквально не могу заставить себя встать. А раз делать всё равно нечего, я стал находить способы себя развлечь… Ремусу не нужна подсказка, чтобы понять, к чему тот клонит. Дыхание сбивается, в груди поднимается паника. — Я не думаю, что это… — Я ласкаю себя, святой отец, — шепчет Сириус. — Я знаю, что это грех, но это так приятно. Голос… господи, он почти стонет. Слова хриплые, прерывистые, горячие. Ремус забывает, как говорить. — Я люблю делать это медленно, — шепчет Сириус в решётку между ними. — Один, голый, раскинувшись на постели. Это так приятно, когда я довожу себя сам. Иногда… — дыхание у него сбивается, будто он вспоминает и представляет это в деталях прямо сейчас, — иногда я использую игрушки, чтобы трахать себя. Господи, святой отец, вы не представляете, как это ощущается… «Бог испытывает меня», — думает Ремус. — «Бог смотрит на меня. Бог испытывает меня. Я не имею права сорваться». «Я не могу».

***

Он не лгал насчёт трезвости. Ремус узнаёт это, расспрашивая людей в округе. В этом городе несложно добыть информацию. Все всё знают. По-видимому, пьянство стало частой историей после смерти его отца. Это было несколько лет назад: после кончины Ориона Блэка Вальбурга настояла, чтобы её старший сын взялся за ум и возглавил компанию отца. Он отказался. Младший сын, Регулус, только что окончивший университет, взял всё на себя. Однако Сириус всё ещё оставался акционером — он тратил свои деньги и своё время на вечеринки в Лондоне, Ибице, Амстердаме. Он пил по всей континентальной Европе и далеко за её пределами. Его имя всё чаще появлялось в таблоидах, и это постепенно подрывало репутацию семьи. Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы Вальбурга вмешалась — до тех пор, пока одна конкретная фотография не оказалась на первой полосе самого скандального лондонского бульварного издания. Одна из молодых прихожанок из молодёжной группы, которую Ремус ведёт по пятницам, показала ему журнал, хихикая вместе с подругами над снимками. И хотя Вальбурга и Регулус каждое лето проводят в загородном поместье на окраине города, Сириус уже много лет не покидал столицу. Присутствие опозоренного наследника становится главным предметом городских сплетен. Ремус мягко одёргивает девушек, напоминая им, что перед Богом все люди равны и что лишь тот, кто без греха, вправе первым бросить камень. Позже он достаёт журнал из сумки, собираясь выбросить. Но почему-то замирает, глядя на таблоид. На первой полосе — Сириус Блэк во всей красе: в до неприличия обтягивающей одежде с таким глубоким вырезом, что видны татуировки на груди. Его рука обвивает шею другого мужчины — знаменитости, как сказала одна из девушек, хотя Ремус не запомнил, к какой именно среде тот принадлежал. Тот прижимается ближе, ладонь лежит у Сириуса на талии, губы прижаты к его шее. Похоже, они выходят из переполненного клуба, и Сириус улыбается, рот приоткрыт, одна рука запуталась в волосах мужчины. Ремус выбрасывает журнал и пытается забыть эту фотографию.

ЗАВИСТЬ

— Благослови меня, святой отец, ибо я согрешил… Ремус не высыпается. Это начинает сказываться на работе: сегодня он едва не перепутал части литургии и с трудом удерживал глаза открытыми во время проповеди отца Муди. — Моя последняя исповедь была неделю назад. «Сатана, — думает Ремус. — Этот человек — сущий дьявол». Он тут же одёргивает себя — все люди грешны в глазах Бога. И всё же… всё же Сатана здесь ни при чём. Змей из Эдема шепчет ему на ухо, поселяется в мыслях… — Я должен исповедать грех зависти, святой отец, — говорит Сириус. — Я желаю жену другого мужчины. — Жену? — вырывается у Ремуса прежде, чем он успевает себя одернуть. — Метафорически, разумеется. Он почти слышит улыбку в голосе Сириуса Блэка. — Вообще-то это мужчина, тот, кого я желаю. — Понятно, — Ремус прочищает горло. — И он… женат? — В некотором смысле, — отвечает Сириус. — Он принадлежит другому. Но, святой отец, я хочу его. Голос Сириуса становится глубоким, тягучим, почти томным. Ремуса пробирает дрожь. — Он — всё, о чём я могу думать, — тихо говорит Сириус. — Когда я один, когда я касаюсь себя, я представляю его. Каждый раз, когда я вижу его, мне хочется схватить его, украсть — развернуть и взять прямо там, на глазах у его мужа, на глазах у всех. Я хочу трахать его, пока он не забудет всё, кроме моего имени. Пока не сможет произнести ни одного другого слова. Это сводит меня с ума, святой отец. Это опасно, думает Ремус — то, как он привыкает к голосу Сириуса Блэка. К такому хриплому, сбивчивому, густому от желания. И образ, который тот вызывает… Ремус зажмуривается и видит Сириуса, склонённого над другим мужчиной. Видит резкие движения его бёдер, капли пота на напряженной шее, прилипшие к мокрому лбу волосы. Как горят его глаза, какие звуки он издаёт… — Святой отец? — спрашивает Сириус. Ремус возвращается в реальность. — Помолимся, — говорит он.

***

— Вот, — говорит Молли с неизменной жизнерадостностью. — Ты можешь поработать с Ремусом. — Отец Люпин, — говорит Сириус — и даже само то, как он произносит «отец», пробивает Ремуса жаром где-то глубоко внутри. — Сириус, — кивает он, и голос выходит слегка сдавленным. — Я… не знал, что ты записался помогать. В церкви проводится благотворительный сбор еды, и Ремус всё утро разбирает коробки и банки. Там ещё целая грузовая машина работы, и вполне логично, что Молли Уизли отправила ему помощь. И всё же он отчаянно жалеет, что она не поручила Сириусу что-то другое. — Да, Сириус, как мило, что ты зашёл! — радостно, ничего не замечая, говорит Молли, не обращая внимания на растущее напряжение Ремуса. — Нам здесь всегда не помешает лишняя пара рук. — Конечно, — улыбается Сириус с привычным обаянием. — У меня всё равно особо дел нет. Если честно, я уже с ума сходил от скуки. Последние дни я в основном провожу один, просто лежу в кровати… Ремус давится слюной и едва не роняет коробку, начиная кашлять. Тёплая рука внезапно ложится ему на предплечье. — Вы в порядке, отец? Он резко дёргается, вырываясь из прикосновения Сириуса и переводя дыхание. — Да… да, всё нормально. Молли обеспокоено хмурится. Сириус поворачивается к ней с улыбкой. — Как ни странно, Молли, — говорит он, — мы с отцом Люпином уже знакомы. — Правда? — восклицает она. Ремус застывает, как олень в свете фар. Сириус кивает. — Мы жили вместе, — объясняет он. — В университете, до того, как отец Люпин пошёл в семинарию. — Надо же! Молли смотрит теперь на Ремуса, словно ожидая подтверждения. Он слабо кивает. — Эм… да. Всего два года. — Ну и дела! — Молли качает головой, уперев руки в бока. — Мир тесен, да? — И не говори. Другой волонтёр заглядывает в комнату, задаёт Молли вопрос, и она уходит. Сириус машет ей вслед с усмешкой. «Меня проверяют, — напоминает себе Ремус. — Это испытание». Дверь за Молли закрывается, оставляя их вдвоём среди бесконечных коробок. — Что с лицом? — спрашивает Сириус. Ремус отворачивается, хмурясь и стараясь держаться как можно дальше. — Что? — настаивает Сириус. Ремус скрипит зубами. — Зачем ты ей это сказал? — Что мы старые приятели из универа? — Сириус складывает руки на груди, прислоняясь к коробкам, и это действие ужасно, и одновременно прекрасно, подчеркивает его бицепсы. — А что, это секрет? — Нет, — бурчит Ремус. — Просто… забудь. — Ладно, святой отец. — Перестань меня так называть. — Как? «Святой отец»? — Сириус приподнимает бровь и делает шаг ближе. — Почему? Как мне тебя называть? Ремус смотрит ему в глаза несколько секунд. Потом отворачивается с раздражённым выдохом и качает головой. — Никак. Забудь. Краем глаза он видит, как Сириус снова опирается на коробки. Ремус демонстративно сосредотачивается на сортировке консервов, и Сириус тут же пытается его отвлечь. — Мне было интересно, остался ли в тебе тот Ремус? — задумчиво говорит он. — Знаешь, под всем этим «Помолимся». Он изображает торжественный, бесцветный голос, копируя манеру Ремуса. — У тебя это отлично выходит. — Это не игра, Сириус. Я священник. — М-м. Когда Ремус поворачивается, Сириус смотрит на него с улыбкой, слегка склонив голову. — Ты и в универе всегда был такой раздражительный, — говорит он. — А ты всегда был… Ремус осекается. Сириус наблюдает за ним, улыбаясь, глаза горят ожиданием. Ремус делает глубокий вдох, проглатывая злые слова. Он уже не тот мальчишка, с которым Сириус учился. Он повзрослел. Он нашёл смысл в Боге, в вере. Он терпелив, добр и умеет прощать. Он должен быть примером для других. Он медленно выдыхает, возвращая лицу спокойное выражение. — Помоги мне разобрать эти коробки, — говорит он, кивая в угол, где Молли сложила новые пожертвования. Улыбка исчезает с лица Сириуса. — Ладно, — тихо отвечает он. И тон его выходит разочарованным.

ЖАДНОСТЬ

— Благослови меня, святой отец, ибо я согрешил. Моя последняя исповедь была неделю назад. «Неисправим», — думает Ремус. Он уже считает дни до конца лета, когда Блэки наконец вернутся в город. — Я должен исповедать грех жадности, — говорит Сириус. Ремус сжимает руки в кулаки. — Продолжай. — Дело в нём, святой отец, — продолжает Сириус. — В том человеке, которого я желаю… Я не могу справиться со своей жадностью. Я хочу, чтобы он принадлежал только мне. Хочу быть единственным, кто прикасается к нему, кто пробует его на вкус. Единственным, кто знает, как ломается его голос от стонов, как сбивается дыхание перед поцелуем. Единственным, кто знает, где у него слабое место на шее, как от прикосновений там у него подкашиваются ноги и каким нуждающимся становится его голос, когда его целуют туда… Сириус продолжает, не упуская ни одной подробности. Под накрахмаленным белым воротничком Ремус покрывается потом. Кажется, будто его кожу подожгли. Исповедальня превращается в ад. Он сидит молча. Он сгорает.

***

— Неужели ты наконец бросил религию? Ремус едва не спотыкается и вынужден выставить руку, чтобы удержаться за дерево и не растянуться плашмя вниз. От резкой остановки колено простреливает болью, он повредил его несколько лет назад, и иногда оно всё ещё даёт о себе знать. — Что? — выдыхает Ремус. Сириус тоже тяжело дышит. Его лицо раскраснелось, волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбиваются кудрявые пряди, липнущие ко лбу от пота. На нём нет футболки, а шорты едва прикрывают задницу. Ремус не знает, куда смотреть. Сириус указывает на его шею, и Ремус понимает, о чём речь. Он хмурится. — Я бегаю, Сириус, — коротко отвечает он. — Это одежда для бега. Под «одеждой для бега» подразумеваются баскетбольные шорты, найденные Ремусом в секонд-хенде, и выцветшая футболка со «Стар Треком», купленная там же и навсегда пропитанная потом под мышками. Как выяснилось, католицизм оплачивается не слишком щедро. И всё же… Сириус медленно скользит взглядом по его телу сверху вниз, уголок губ дёргается в ухмылке. — Да, вижу. — А я вижу, что ты решил обойтись вообще без одежды для бега, — бормочет Ремус раньше, чем успевает подумать. Жар тут же приливает к лицу, потому что губы Сириуса расплываются в довольной хитрой улыбке. Ремусу остаётся только надеяться, что румянец можно списать на пробежку. — На мне есть одежда, — замечает Сириус. — Если ты так говоришь. — Что такое, отец? Неужели ты никогда раньше не видел меня без футболки? И это правда. Против воли Ремуса накрывает воспоминаниями о бесконечных утрах в их университетской комнате: Сириус выходит из душа, капли воды стекают по голой груди, на бёдра — ниже, до полотенца. Сириус возвращается с тренировки по регби и, смеясь, швыряет в Ремуса пропотевшую форму. Сириус спит в одних боксёрах, и в лунном свете, льющемся через окно, его грудь медленно поднимается и опускается. — Мне не обязательно смотреть на это снова. Особенно сейчас. Даже в университете Сириус был в хорошей форме, но с возрастом мышцы стали жёстче, заметнее. Они маняще перекатываются под кожей рук, по бицепсам стекает пот. Дорожка черных волос уходит от пупка к поясу его коротеньких шорт. И татуировки… большинство из них Ремус видит впервые. Он отворачивается раньше, чем успевает задержать взгляд дольше, слишком хорошо замечая самодовольную улыбку Сириуса. Ремус снова начинает бежать, но бесполезно — Сириус легко подстраивается под его шаг. — А я думал, вам нельзя снимать воротничок, — говорит он. — Как собакам ошейник. — Я не собака, — раздражённо бросает Ремус. — Правда? А по-моему, ранее ты отлично научился переворачиваться по команде. Ремус резко останавливается и оборачивается. Сириус тоже. — Что ты здесь делаешь? — Бегаю. Как и ты. — Почему именно здесь? Большинство бегунов в городе выбирают маршруты вдоль окраин или ровные дорожки в парке. Те немногие, кто всё же добирается до лесного заповедника рядом с городом, обычно держатся широких и удобных троп. Насколько знает Ремус, только он один бегает по узкой извилистой дорожке, уходящей глубоко в лес, среди корней, камней и неровной земли, где легко подвернуть ногу. Честно говоря, для пробежек эта тропа вообще не предназначена. Но она тихая. Уединённая. Именно поэтому Ремус её любит. Вернее — любил, пока здесь не появился Сириус Блэк. — Прости, — Сириус поднимает руки, всё с той же насмешливой улыбкой, — это маршрут только для католиков? — Ты католик, — замечает Ремус. — Ты ходишь в церковь. — Значит, мне можно здесь быть. — Я не это… Ремус снова обрывает себя, тяжело выдыхая и проглатывая раздражение. Прошло столько лет, а Сириусу всё так же легко удаётся залезть ему под кожу. Он медленно вдыхает. — Чего ты хочешь, Сириус? — Побегать. — Ну так беги. А я возвращаюсь. — С тобой, — поправляет Сириус. — Я хочу бегать с тобой. Ремус смотрит на него. Сириус смотрит в ответ. Нижняя губа чуть выпячена — почти детское, обиженное выражение, из-за которого он кажется моложе, избалованнее. «Почему? — беспомощно думает Ремус. — Почему сейчас? Почему здесь? Почему спустя столько лет?». «Почему меня снова испытывают?». Он закрывает глаза и делает вдох. — Сейчас я предпочёл бы побыть один, — ровно говорит он. — Прости. Ремус разворачивается, собираясь идти обратно. Он успевает сделать всего шаг, когда Сириус окликает его: — И это всё? Ты опять просто уйдёшь? Ремус замирает. И поддаётся искушению. Он оборачивается. — Ты бросил меня, — говорит Сириус. Самодовольной улыбки больше нет. В голосе — обида и обвинение. — В том аэропорту. — Это было семь лет назад, Сириус, — тихо отвечает Ремус. — И всё? Это всё, что ты можешь сказать? Ремус беспомощно качает головой. — А что ещё ты хочешь услышать? Я дал обещание, которое не смог сдержать. Прости. — Мог бы. — Сириус делает шаг ближе. — И до сих пор можешь. — Прошло семь лет, Сириус! Мы были молоды, и… Молоды и учились на последнем курсе. Зимние каникулы. Родители Сириуса хотели, чтобы он приехал домой на Рождество, а Сириус хотел в Нью-Йорк. Он оплатил Ремусу перелёт через Атлантику только потому, что не хотел сбегать один. У них не было ни планов, ни брони — всё пришлось устраивать в последний момент, пока родители не поняли, что происходит, и не заблокировали ему карту. Сириус сел в самолёт с таким количеством наличных, какого Ремус за всю жизнь не видел. А когда они прилетели, им пришлось искать гостиницу в рождественском Нью-Йорке. В номере была одна двуспальная кровать. — И что? — спрашивает Сириус, всё ещё упрямо выпячивая губу. — Ты считаешь это ошибкой? Кудри Сириуса, мягко касающиеся его плеча в самолёте. Опухшие от слёз глаза, всё ещё красные щёки. Ремус не слышал всего, что сказала ему мать по телефону. Но услышанного хватило. Пилот объявил взлёт, и Ремус незаметно опустил руку под подлокотник, переплетая пальцы с пальцами Сириуса. Легонько сжал их. Сириус сильнее прижался головой к его плечу, а он тихо прошептал… — Мне пора, — говорит Ремус, отворачиваясь. На этот раз он уходит и не оглядывается.

ГОРДЫНЯ

— Благослови меня, святой отец, — произносит Сириус, как всегда, — ибо я согрешил. После той встречи в лесу Ремус думал, что Сириус больше не придёт. От одной этой мысли его мутило, но и сейчас, сидя здесь, отделённый от него лишь тонкой перегородкой, он чувствует ту же тошноту. — Моя последняя исповедь была неделю назад. Если это испытание, Ремус уже не понимает, чему должен научиться. Разве он не доказал всё ещё семь лет назад? Разве не сделал свой выбор? — Я хочу исповедать грех гордыни, отец, — говорит Сириус, и в его голосе сегодня звучит что-то жёсткое, злое. — Есть один человек. Он уверяет, что обрёл веру. Что вверил себя в руки Бога. Но я знаю, отец, знаю, что смог бы обращаться с ним лучше. — Сириус… — Бог не может к нему прикоснуться. Бог не может его обнять. Бог заставляет его верить, будто он сломан, будто грешен, будто с ним что-то не так, но это неправда! Бог оставил на нём шрамы, и я знаю это, святой отец, потому что видел их, касался их, держал его, пока он рассказывал мне о священнике, которому его отдал отец, о том, кто впервые познакомил его с «волей Божьей»… — Сириус, прекрати… — Бог не может трахнуть тебя, Ремус! Богу ты не нужен… — ХВАТИТ! Это нарушает все правила, но Ремусу всё равно. Он убегает. Оставляя позади Сириуса, его голос и его исповеди.

***

— Он просил позвать тебя, — говорит Молли, нервно заламывая руки. — Я не знала, что делать… Не хотелось вызывать полицию, но ему вообще-то нельзя здесь находиться, а у Артура и без того полно посетителей… — Всё нормально, Молли, — говорит Ремус, расправляя плечи. — Я разберусь. — …что вообще нужно сделать, чтобы получить здесь грёбаную выпивку? О! Привет, Ремус. Когда Ремус подходит к бару, Сириус покачивается на высоком стуле и улыбается холодно и остро. Судя по всему, выпивку он всё-таки где-то раздобыл, хотя Артур наотрез отказался его обслуживать. Худощавый мужчина бросает на Ремуса благодарный взгляд, и тот кивает ему, отпуская обратно к остальным посетителям. — Сириус, — твёрдо говорит Ремус, кладя руку ему на плечо. — Пойдём. Нам пора. — Подожди-и-и, — тянет Сириус, наваливаясь на него спиной, затылком упираясь в грудь Ремуса и вынуждая удерживать его вес. — Сначала купи мне выпить. Как настоящий джентльмен. Ремус заставляет себя сохранять спокойствие, хотя чувствует, как взгляды всех в пабе липнут к ним. Сириус хлопает ресницами, даже не пытаясь скрыть флирт. Лицо Ремуса остаётся неподвижно каменным. — Мы уходим, — повторяет он. — Давай. Я отвезу тебя домой. — Как решительно, святой отец, — бормочет Сириус голосом, в котором чувствуется насмешка и мягкая томность. Он всё-таки сползает со стула, тяжело наваливаясь на Ремуса, пока они выходят из паба. От него пахнет виски. Его губы слишком близко, слишком. Но стоит Ремусу попытаться отстраниться, как Сириус спотыкается, не в силах удержаться на ногах. Невозможно понять, насколько он действительно пьян, а насколько играет — с Сириусом Блэком всё может оказаться маской. Играть он умел всегда. — Я не вернусь в тот дом, — бормочет он, пока Ремус усаживает его на пассажирское сиденье. — Если повезёшь меня туда, я выпрыгну из машины. — Хорошо, — коротко отвечает Ремус. Он не признается, что даже не думал везти Сириуса к семье. Когда Молли позвонила ему и взволнованно сообщила, что Сириус пристаёт к Артуру, выпрашивая выпивку, Ремус уже знал — домой тот не захочет. С девятнадцати лет Сириус только и делал, что пытался сбежать от своей семьи. Да и раньше тоже. И вот теперь Ремус тащит Сириуса Блэка вверх по гниловатой деревянной лестнице в двухуровневую квартиру, которую снимает у давней прихожанки церкви, Элоизы, делающей ему скидку на аренду. Сириус приваливается головой к его плечу, пока Ремус возится с ключом, дышит ему в шею, и к тому моменту, когда Ремус наконец сгружает его бесформенной кучей на потёртый диван, ему уже хочется кричать. — Воды, — стонет Сириус, и Ремус стискивает зубы. — Ладно, ладно, сейчас принесу тебе… воды, — цедит он, чудом удерживаясь от ругани. Всё это слишком знакомо. Опасно знакомо. Он вспоминает поздние ночи в университетском общежитии: Сириус вваливается после вечеринок пьяный, нависает над спинкой стула Ремуса, утыкается губами в его шею и просит, чтобы о нём позаботились. Чтобы Ремус о нём позаботился. Ремус возвращается со стаканом воды и громко ставит его на столик. Он оставляет Сириуса возиться с собственными конечностями, которые криво тянутся к стакану, пока тот ищет запасной плед. Когда Ремус возвращается, Сириус уже вытирает рот тыльной стороной ладони, половина воды выпита. Он поднимает взгляд на Ремуса и улыбается влажными блестящими губами. — Ты куда? — спрашивает он, когда Ремус бросает плед на диван и сразу же разворачивается к двери. — Ремус, подожди! — Я иду спать, Сириус, — сквозь зубы отвечает Ремус. — Мне завтра работать. Нужно рано вставать. — Работать, — фыркает Сириус. Стакан со стуком опускается на столик, опасно качнувшись у самого края. — Это не работа. Это хрень какая-то. — Это моя жизнь, Сириус! — вспыхивает Ремус. — Моя жизнь, которую я сам выбрал. И если ты не можешь это уважать, то просто… просто… перестань, что ты делаешь… Сириус уже поднимается с дивана, лицо перекошено раздражением. — Жизнь, которую ты выбрал? — повторяет он недоверчиво. — Ты даже в Бога не веришь! — Люди меняются, — настаивает Ремус, отступая назад. — Я изменился… — Можешь врать своим прихожанам, Ремус, но я на это не куплюсь… — Неважно, во что веришь ты, это моя вера. — Твоя вера? — Сириус коротко и холодно смеётся. — Твоя вера? Господи, тебе так промыли мозги, что тебе уже плевать, что правда, а что нет. Ты просто следуешь правилам… — Я верю в Бога, Сириус! — выкрикивает Ремус. Накрахмаленный воротничок впивается в шею от напряжения. — Ясно? Прости, что тебе это не нравится, но это… это правда. Сириус смотрит на него — тёмный силуэт посреди гостиной. — Не это ты говорил мне, — тихо отвечает он и делает шаг вперёд. Ремус отступает. — Это было семь лет назад. — Да, — Сириус подходит ещё ближе. — Но нельзя просто выбрать, во что верить. Это не выключатель. И нравится тебе или нет, я всё ещё тебя знаю, Ремус. Ты не веришь в Бога — ты просто убегаешь от самого себя. Ещё шаг. Если бы Ремус протянул руку, они бы коснулись друг друга. — Ты можешь спать на диване, Сириус, — говорит он ровным, почти безжизненным голосом. — Или я вызову полицию. Выбирай. — Хочешь говорить с прихожанином? — презрительно спрашивает Сириус. — С верующим? Тогда благослови меня, отец, ибо я согрешил. Он продолжает идти вперёд, а Ремус будто прирос к месту. Руки Сириуса ложатся ему на плечи, на предплечья, притягивают ближе. — Я исповедуюсь, — говорит он тише, хриплым шёпотом прямо между ними. — Исповедую грех похоти, отец. — Сириус… — Я хочу тебя. Сириус притягивает его ещё ближе, закрывает глаза, прижимается лбом ко лбу Ремуса. Слова растворяются в их общем дыхании, в едва заметном расстоянии между губами. — Я хочу тебя так же, как хотел в двадцать, — шепчет он. — Ты как заноза под кожей, Ремус Люпин. Неважно, сколько прошло времени. Неважно, с кем ещё я сплю. Это всегда ты. Ты мне снишься, ты у меня в голове, когда я один… иногда даже когда я не один. Я помню твой вкус. Звуки, которые ты издавал. Твои руки, твой голос. Когда я вошёл в ту церковь и увидел тебя, это было как чёртов мокрый сон. Я хочу тебя. Пожалуйста. Они стоят так близко, что Ремус чувствует прикосновение губ Сириуса к своим, пока тот говорит. Желание внутри — живое существо, хищное, острое, рвущееся сквозь грудную клетку. — Я дал обет, — говорит он. Сириус ударяется лбом о его лоб и сильнее сжимает пальцы на его руках. — Сначала ты дал обещание мне. — Это не одно и то же. — Почему? — голос Сириуса ломается надвое. — Почему? — Это… неправильно, Сириус. Это грех. Слова отдают желчью. Кислят на языке, вызывают тошноту. Они кажутся ложью, хотя это не ложь. Не ложь. Это правда. Сириус тяжело дышит. Вдох. Выдох. Ремус сам не замечает, как приоткрывает губы. — Ладно, — шепчет Сириус, ослабляя хватку. Его тепло исчезает. — Ладно. Он возвращается на диван. А Ремус уходит спать один и ещё долго пытается уснуть.

***

Первое, чему он научился — каяться. Первое, чему научил его отец: «Помолимся». Главная истина детства Ремуса Люпина заключалась в одном: он сломан. Он неправильный. Он греховный. Он должен просить прощения. Должен искупать сам факт собственного существования. — Тебе не кажется, что это пиздец? — сказал однажды Сириус во время одного из их ночных разговоров, задумчиво вспоминая об их общем католическом воспитании. — Учить детей тому, что они по своей сути плохие и должны всю жизнь поклоняться Богу только потому, что он якобы единственный способен их исправить? — Но люди и правда по своей сути плохие, — ответил Ремус. Сириус приподнялся на локте и посмотрел на него. — Ты действительно в это веришь? В это было несложно поверить. Это ощущалось правдой. С возрастом Ремусу всё сильнее казалось, что это вообще единственная правда: он неправильный, грязный, плохой. Он молился Богу и просил исправить его. Но Бог молчал. Вот во что было сложнее поверить — в Бога, который способен ответить. Ремус молился и убеждал себя, что верит. Убеждал себя, что верит в Бога, который слышит его молитвы. Но чувствовал только пустоту. Будто говорит со стеной. С воздухом. И это тоже было грехом. Всё, что требовалось для прощения — просто верить, а он не мог даже этого. Время шло, и грех пускал корни в чёрной плодородной земле его сердца, и Ремус чувствовал, как это происходит. Чувствовал ещё на детской площадке — в том электрическом всплеске, когда живший по соседству светловолосый мальчишка валил его на землю во время игры в салки. Чувствовал в автобусе, когда тот же мальчик садился рядом и наклонялся через него к окну. Сначала Ремус даже не понимал, что это — жар где-то внутри, странность нового, меняющегося тела. А потом появились раздевалки, журналы, рок-звёзды по телевизору. Возможно, если бы он раньше понял, что с ним происходит, ещё не было бы слишком поздно. Но он не понял. Не раньше, чем желание успело прорасти в трещины его тела и пустить сорняки под самой кожей. И тогда он снова начал молиться Богу, как делал всегда, спрашивая «почему?». Он таким родился? Это его вина? Он сам незаметно свернул куда-то не туда? Сам сделал это с собой? Это испытание? Он его проваливает? Его вообще можно простить? Бог не ответил, и тогда он рассказал родителям. Родители отвели его к отцу Фенриру. Отец Фенрир научил его просить прощения. И он просил. И просил. И просил. Но Бог так и не ответил.

ГНЕВ

В воскресенье Сириуса в церкви нет. Ну вот и всё, думает Ремус. Он сдался. А потом тут же поправляет себя: Нет. Он наконец меня услышал. Я ведь этого и хотел. Он наконец уважает мои желания. Всю службу у Ремуса стоит ком в горле. После мессы он убирает остатки вина и хлеба. Развешивает облачение, тушит свечи у алтаря. На мгновение замирает, глядя на крест. Христос смотрит на него сверху вниз — лицо искажено вечной мукой, обнажённая грудь тяжело тянется к земле. Не само распятие убивает человека. Убивает удушье. Человек способен пережить гвозди, пробивающие запястья и ступни. Способен пережить раны, голод и жажду. Но рано или поздно приходит усталость, и тогда сама сила тяжести тянется вверх, будто мать, протягивающая руки к ребёнку. Если оставить человека на кресте достаточно долго, он уже не сможет поднять грудную клетку, чтобы вдохнуть. Лёгкие будут беспомощно биться о рёбра, пытаясь выжить. Это может длиться часами. Может — днями. Этому их учили в воскресной школе. Когда Ремусу было одиннадцать, ему даже показали схему. На ней объяснялось, куда именно вбивают гвозди. Простыми словами ему рассказали, как именно Христос страдал за его грехи. «Тебе не кажется, что это пиздец?». Ремусу трудно слушать людей в исповедальне. Все приходят с одними и теми же историями. С одними и теми же грехами. С одинаково дрожащими, виноватыми голосами, умоляющими о прощении. Ремус даёт им его. Говорит, что оно от Бога. Снаружи начинает садиться солнце. Ремус вздыхает. Уже почти час стоит тишина. В исповедальне неудобно, он неловко привалился к деревянной стенке и слегка задремал. Скоро его смена закончится, и можно будет пойти домой. Он только начинает выпрямляться, собираясь выйти, когда слышит, как открывается дверь церкви. Шаги. Знакомые шаги. Даже спустя семь лет — знакомые. Ремус задерживает дыхание. Шорох занавески. Скрип стула. Тень за решёткой. — Благослови меня, святой отец, — говорит Сириус. — Ибо я согрешил. Снаружи солнце будто замирает в небе. Воздух становится сухим. — Я хочу исповедать свой гнев, — говорит Сириус Блэк, и его голос натянут, как струна. Между ними — только тонкая занавеска. — Я зол, отец, — говорит он. — Уже семь лет зол. Потому что, когда мне было девятнадцать, я встретил красивого, умного, невыносимого мальчишку, который был настолько одержим идеей мученичества, что считал: единственное достойное, что он может сделать со своей жизнью — это страдать. И спустя месяцы, проведённые рядом с ним, после всех попыток достучаться до него, вскрыть его панцирь, он наконец признался мне, что всё это происходит потому, что его растили идиоты, которые отправили его на конверсионную терапию, когда он признался им, что он гей. — Это было не… — И мы говорили о вере, отец! Господи, как же часто мы говорили о вере. Я выворачивал перед ним душу так, как ни перед кем раньше. Показывал ему все самые уродливые части себя. И каким-то образом он всё равно захотел меня в ответ. Каким-то образом всё равно доверился мне настолько, чтобы сбежать со мной. Чтобы касаться меня, позволить мне касаться его. Чтобы наконец понять: то, чего мы хотим, не делает его неправильным, не делает сломанным, а все, кто убеждал его в обратном — лгали ему. И я думал, он это понял. Правда думал. Потому что, когда я всё испортил и нам пришлось лететь обратно через Атлантику, знаешь, что он мне сказал? — Сириус, не… — Он сказал… он пообещал мне, что не оставит меня. Пообещал. А потом, в том дурацком переполненном самолёте, сказал, что любит меня. Он думал, я сплю, но я не спал. Я слышал это. Я слышал тебя. Мир вокруг начинает расплываться. Тени и цвета плывут перед глазами. Ремус моргает и понимает, что глаза полны слёз. — Ты сказал, что любишь меня, — обвиняюще продолжает Сириус. — А я… я собирался сказать это в ответ. А потом мы приземлились, я ушёл в туалет, а ты исчез. Просто исчез. Ты сбежал. Съехал из нашей комнаты, не звонил, не писал, вообще ничего не сказал! И мне плевать, что прошло семь лет! Ты разбил мне сердце, Ремус Люпин, и я до сих пор в ярости. И я не могу тебя простить. Сколько лет ты просидел в этих чёртовых церквях, выпрашивая у Бога прощение? Сколько раз? И ни разу не попросил его у меня. Он тяжело дышит. Ремус слышит это в тишине, которая приходит следом за словами. Душной, удушающей тишине. Он закрывает глаза, и она заполняет собой весь воздух. — Мне было страшно, — говорит он. Слова едва слышны, Ремус шепчет. Глаза всё ещё закрыты, сердце колотится так сильно, будто ему снова двадцать и страх опять стоит рядом, давит на плечи. — Что? — тихо спрашивает Сириус. — Мне было страшно, — повторяет Ремус. Голос такой тихий, будто словам приходится ползти сквозь тернистый плющ. — Я любил тебя. И хотел сбежать с тобой. И мне было страшно, потому что я знал — это неправильно. — Кто сказал, что это неправильно? — Библия… — Библия — это книга, написанная тысячи лет назад на другом языке людьми, у которых вообще не существовало современного понятия гомосексуальности. Её переводили, редактировали и переписывали снова и снова ради выгоды тех, кто прикрывался именем Бога. Не лги мне, Ремус. В Библии ничего не сказано о нас. И ты это знаешь. — Я не могу… Внезапное движение — резкий скрежет стула, шорох занавески. А потом ткань перед Ремусом резко отдёргивается, и он поднимает взгляд на Сириуса Блэка: в глазах ярость, в волосах — закатное солнце. — Посмотри мне в глаза, — говорит он. — И скажи, что считаешь это неправильным. Что правда веришь: то, что ты чувствовал ко мне, было неправильным. Ремус сглатывает. Всю жизнь он умолял кого-нибудь исправить его. Всю жизнь верил, что с ним что-то глубоко, безнадёжно не так. А потом в его жизнь ворвался Сириус Блэк и перевернул всё вверх дном, вырвал из рук единственную уверенность, которая у него была, расшатал сам фундамент этой веры. Потому что всю жизнь Ремус сидел в церквях и чувствовал себя неправильным. Всю жизнь молился и чувствовал себя неправильным. Всю жизнь просил Бога, или отца Фенрира, или хоть кого-нибудь — кого угодно — сказать ему, как перестать быть сломанным. И всё же единственный момент, когда хоть что-то в нём ощущалось правильным, был тогда, в самолёте, когда он смотрел на спящего у него на плече Сириуса и понимал: я люблю этого человека. Разве может быть настолько сломан тот, кто способен любить вот так? Как это может быть неправильным? — Ну что, святой отец? — спрашивает Сириус. Все те хрупкие нити самоконтроля, которые Ремус Люпин выстраивал семь лет, рвутся разом. Он вскакивает на ноги — в тесной исповедальне почти нет места, но ему плевать. Он хватает Сириуса за рубашку и дёргает к себе так резко, что их зубы сталкиваются, когда они целуются. Плевать. Плевать. Плевать. Пальцы Ремуса судорожно сжимают ткань рубашки Сириуса, а тот задыхается, издаёт тихие, рваные звуки, раскрывает губы, впуская Ремуса глубже. Руки Сириуса зарываются ему в волосы, и Ремус несдержанно стонет, проводя языком по его нижней губе, чувствуя неровный край зубов. Он целует его так, будто они всё ещё в Эдеме, будто Сириус — запретный плод, а Ремус умирает от голода. — Подожди, — выдыхает Сириус, отстраняясь и тяжело дыша. — Подожди, просто… скажи мне… — Это не неправильно, — выдыхает Ремус. И, начав говорить правду, он уже не может остановиться — ведёт губами по шее Сириуса, целует его кожу между потоком сбивчивых слов. — Я хочу тебя. И это пугает меня, потому что мне никогда не казалось, что это неправильно. — Блядь, — срывается у Сириуса. — Рем… Ремус. — Ты хоть понимаешь, — тихо спрашивает Ремус, наступая на него, пока бёдра Сириуса не упираются в первый ряд церковных скамей, — насколько сильно сводил меня с ума? Сириус хватается за деревянную спинку скамьи, чтобы удержаться. Ремус влажно втягивает кожу у него на шее, проводит ладонями по животу, вытаскивает рубашку из-за пояса брюк. — Нет, — выдыхает Сириус с улыбкой. — Просвети меня. — Эти чёртовы исповеди, — бормочет Ремус, расстёгивая его ремень. — Я не мог выкинуть тебя из головы. Смотрел на тебя в церкви и думал только о том, что именно ты будешь шептать мне через пару часов. Два года целибата — и в первый же день, когда ты снова появился в моей жизни, я вернулся домой и дрочил, пока перед глазами звёзды не поплыли. — Каламбур был намеренный? — выдыхает Сириус. — Заткнись. Ремус закрывает его рот поцелуем, расстёгивает молнию на его брюках и накрывает ладонью вставший под тканью член. Сириус стонет. — Ты хочешь, чтобы я… раскаялся, отец? — Нет, — говорит Ремус. — Я хочу отсосать тебе. Он опускается на колени. Сириус смотрит на него сверху вниз — зрачки расширены, лицо подсвечено цветными отблесками витражей. Ремус выцеловывает блядскую дорожку волос на его животе, пальцами цепляясь за резинку белья. — Можно? — Блядь… да. Да, Ремус… Дважды повторять не нужно. Ремус стягивает ткань вниз, высвобождая его покачивающийся член, обхватывает рукой у основания и, дрожа всем телом, проводит языком по головке. Сириус резко выдыхает, запрокидывая голову назад, костяшки его пальцев белеют, когда он сжимает скамью. — Ремус, — говорит он почти благоговейно. — Ремус, пожалуйста… Ремус не спешит — медленно, смакуя, ласкает его языком, собирает большим пальцем выступившую влагу, двигая рукой в такт рту, пока у Сириуса не начинают дрожать колени. Его громкие стоны звучат по всей церкви эхом. Ремус поклоняется ему. Он втягивает головку глубже, проводит языком по чувствительной уздечке, причмокивая каждый раз, когда Сириус издает эти блядские возбуждающие звуки. Одной рукой Ремус удерживает его за бедро, другой гладит напряжённые мышцы ноги. Когда Ремус стонет, бёдра Сириуса дёргаются вперёд, и тот снова ругается, задыхаясь: — Блядь, Ремус… я не могу, я не… Ремус отстраняется, прижимаясь лбом к его бедру и глядя вверх — член Сириуса касается его щеки. — Давай, — говорит он, медленно поглаживая его бедро большим пальцем. — Давай. Я хочу, чтобы ты трахнул меня. — Господи Иисусе, — стонет Сириус. Когда Ремус снова берёт его в рот, Сириус запускает пальцы ему в волосы, сжимая пряди, и Ремус снова тихо стонет, наблюдая, как напрягаются мышцы на его руках, пока он удерживает себя на скамье. Сначала Сириус двигается медленно, осторожно. Но Ремус крепче обхватывает его бёдра, подталкивая ближе, проводит языком так, что Сириус срывается на ругательства. Ремус видит, как ослабевает его контроль. Слышит собственный стон, когда Сириус начинает двигаться резче, сильнее, трахая его в рот, пока слюна не течёт по подбородку Ремуса. Грязно, жадно, грубо — и это лучшее, что случалось с Ремусом Люпином за последние семь лет. — Ремус, — выдыхает Сириус. — Ремус, я сейчас… Ремус стонет в ответ — настойчиво, поощряюще — и этого достаточно. Сириус вскрикивает, кончая, и его сорванные звуки слаще любой музыки. Ремус глотает его семя, как церковное вино. Когда Сириус наконец отступает, Ремус облизывает губы и вытирает подбородок рукавом. — Блядь, — тяжело дышит Сириус. — Блядь, иди сюда, господи… Он тянет Ремуса за волосы вверх, настойчиво, почти нетерпеливо. И как только Ремус поднимается, Сириус снова впивается в его губы — тяжело дышит, целует жадно, стонет, чувствуя собственный вкус у него на языке. — Ремус, — шепчет он, осыпая поцелуями его челюсть, шею. — Ремус, Ремус… Ремус задыхается, когда Сириус находит чувствительное место возле мочки уха и сильно втягивает кожу, едва не заставляя его снова рухнуть на колени. Он хватается за руки Сириуса, чтобы удержаться, и чуть не опрокидывает их обоих через скамью. Сириус отстраняется со смехом. — Блядь, — выдыхает он, прижимаясь лбом ко лбу Ремуса и улыбаясь. — Ты трахнешь меня? Пожалуйста? — Ч-что? Прямо сейчас? — Ремус не может перестать улыбаться, даже качая головой. — Сириус, я не… мы не можем… — Пожалуйста, — выдыхает Сириус ему в шею, вытаскивая рубашку Ремуса из брюк и расстёгивая ремень. — Пожалуйста, Ремус, не заставляй меня умолять. — У нас… у нас даже смазки нет! Сириус со стоном отстраняется. Его взгляд скользит мимо плеча Ремуса и на лице медленно расплывается совершенно дьявольская улыбка. — О нет, — говорит Ремус. — Нет. Сириус! Но было уже поздно. Сириус вывернулся из его рук и быстро поднялся по ступеням к алтарю. Освящённое масло — чистое, благословлённое — стояло в хрустальном сосуде рядом с чашей для причастия. — Сириус! — шипит Ремус, когда тот хватает бутылочку, едва не опрокидывая кубок. Ремус бросается к нему, но Сириус только ухмыляется, поднимая масло выше, вне досягаемости. — Ты… не можешь… Ремус пытается дотянуться через него и тут же сбивается, потому что ладонь Сириуса ложится ему на пах поверх брюк. Бёдра Ремуса сами подаются вперёд, и он задыхается от вспышки удовольствия, прострелившей позвоночник. Рука соскальзывает с бутылочки на плечо Сириуса. Ремус хватается за него, пытаясь удержать равновесие, пока Сириус медленно гладит его через ткань. — Ну же, Ремус, — шепчет Сириус. — Трахни меня. — Мы… не можем, это… блядь… — Можем, — выдыхает Сириус. А потом разворачивается, заводит руку назад, удерживая Ремуса на месте, и прижимается к нему всем телом, не оставляя между ними ни миллиметра пространства. У Ремуса вырывается тихий, сорванный стон. — Я хочу этого, — говорит Сириус. — Хочу. Пожалуйста… пожалуйста, трахни меня. — Ты ужасен, — шепчет Ремус ему в шею. Сириус вздрагивает, когда Ремус касается губами его кожи, и этого хватает, чтобы порвалась последняя тонкая нить самообладания. — Ладно, — тяжело выдыхает он. — Ладно… наклонись. Сириус подчиняется. Прогибается в пояснице, напрягая руки, и опирается ладонями о край алтаря. Ремус берёт сосуд с маслом, руки дрожат от желания, пока он стягивает с Сириуса брюки. Он действует медленно. Сириус разводит ноги шире, и Ремус выливает немного масла на пальцы, осторожно растирая между ягодиц. Он растягивает его постепенно, сдерживая стон от тесного жара: один палец, потом два. Сириус под ним тяжело дышит и стонет — божество, распростёртое на алтаре. Когда Ремус добавляет третий палец, Сириус срывается: — Ну же, хватит дразнить… просто трахни меня, Ремус, трахни… Ремус дёргает молнию на брюках, высвобождая собственный истекающий предэякулятом член, прижимается к нему бёдрами, бессмысленно трётся о влажную от масла кожу. Уже от одного этого жара тел, масла, звуков, которые издаёт Сириус, он опасно близок к краю. — Пожалуйста, — задыхается Сириус. — Пожалуйста, пожалуйста… И тогда Ремус отстраняется ровно настолько, чтобы правильно войти. — Всё нормально? — хрипло спрашивает он. — Ремус Люпин, если ты сейчас же меня не трахнешь.. Остаток фразы тонет в стоне, когда Ремус начинает медленно входить, заставляя себя сразу не вжаться в него до конца. — Блядь, — выдыхает он. — Блядь… ты невозможный… мне так хорошо… — Ремус… — стонет Сириус, подаваясь назад. Ремус входит глубже, медленно, давая ему привыкнуть, пока их тела не прижимаются друг к другу полностью. Несколько секунд они просто остаются так, и Ремус горит весь изнутри. — Можно… — выдыхает он с трудом. — Можно двигаться? — Да, — Сириус почти смеётся сквозь тяжёлое дыхание. — Господи, да. И Ремус начинает двигаться. Медленно. Глубоко. Так, как Сириус любит. Он внимает каждому звуку, который тот издаёт, и когда находит угол, от которого у Сириуса подгибаются колени, становится беспощадным, зависимым от вида Сириуса Блэка, согнувшегося над алтарём и из последних сил пытающегося удержаться на ногах. Это кощунственно. Абсолютно порочно — то, что они делают. И всё же Ремус не может отделаться от мысли, что нет ничего более святого, чем видеть, как Сириус Блэк теряет себя здесь, над этим алтарём. — Сириус, — задыхается он слишком скоро. — Сириус, я сейчас… я без… — Всё нормально, — тяжело дышит Сириус. — Подожди, дай я… Ремус выходит из него со стоном, балансируя на самом краю оргазма. Сириус тут же поворачивается — всё ещё дрожащий, одной рукой держась за алтарь. Он хватает Ремуса за шею, притягивая к себе для поцелуя, а потом его ладонь обхватывает член Ремуса — всё ещё скользкий от масла — горячо и крепко, большой палец проходится по головке. Ремус судорожно толкается в его руку, задыхаясь. Ему хватает нескольких секунд, чтобы залить ладонь Сириуса горячей густой влагой. Они стоят перед алтарём, переводя дыхание. Ремус закрывает глаза и прижимается лбом ко лбу Сириуса, пока они дышат одним воздухом. — Хочешь поехать ко мне? — тихо спрашивает он. Сириус смеётся. — Ага, — говорит он, вытирая руку о рубашку Ремуса. — Думаю, ты задолжал мне душ. Ремус тоже смеётся, он просто не может удержаться. Радость распирает его изнутри, опасная, ослепительная, такая сильная, что ломит рёбра. Он открывает глаза, смотрит на разгромленный алтарь, на всё ещё открытую бутылочку масла и снова начинает смеяться, почти истерически. — Что? — улыбается Сириус. Ремус качает головой, притягивает его в новый поцелуй и бормочет прямо в губы: — Кажется… завтра мне придётся уволиться.