Пока не кончилось лето

Когда палата опустела — а если быть точнее, избавилась от присутствия Ричи — в пространстве стало слишком тихо. Слышалось только тяжёлое дыхание старика, лежащего на койке напротив. Почему-то именно его дыхание вызывало у Эдди тревогу. Он боялся, что его ждёт такое же больничное будущее. Всё, чего хотелось этим вечером — чтобы Ричи снова влетел в палату с очередной несмешной шуткой, которые, будучи несмешными, почему-то всегда заставляли Эдди улыбаться. Старик кашлял. Эдди морщился, представляя, сколько самых разных бактерий сейчас витает в воздухе и вот-вот попытается пробраться под его кожу и в лёгкие. Тревожные нити натягивались всё сильнее. Каспбрак лежал с закрытыми глазами, пока в воображении плясали картинки прошлого лета. В каждой из них был Ричи Тозиер. Конечно, были и другие: Билл и его заикание, без которого он уже не был бы самим собой; Беверли с её рыжими, как костёр, волосами; Бен, влюблённый в Беверли по уши и уверенный, что этого никто не замечает; Стэнли, который всегда носил часы и был тем ещё трусом; Майк, подаривший каждому самодельную рогатку. И снова Ричи. Ричи. Ричи. Ричи не вернулся, как бы сильно Эдди этого ни хотел. Старик начал дышать тяжелее. С паузами. Слишком длинными паузами. Казалось, что с каждой минутой в палате нарастает напряжение, к которому нельзя прикоснуться. Больницы всегда были наполнены подобным напряжением — атмосферой с тянущимся за ней шлейфом беды. Эдди вспомнил, как мама водила его по больницам шесть дней из семи в неделю, когда он был совсем ребёнком. Ему никогда не нравилась эта чрезмерная опека, но сделать он ничего не мог. Каждому врачу и каждому встречному Соня Каспбрак рассказывала, какой больной у неё сын, приписывала несуществующие болезни, развила в нём боязнь бактерий и передала ощущение вечной паники по пустякам. Когда ему исполнилось шесть, он уже знал наизусть названия всех препаратов в их аптечке — у него была своя, персональная. Пользовался ли он ей? Нет. Заставляла ли мама? Да. Он ничего не мог поделать. Иногда казалось, что тело соединено не мышцами и сосудами — таблетками. Соня считала, что у Эдди до жути слабый иммунитет, хотя все вокруг думали иначе — даже врачи не могли усмирить его мать. От слов, что с её сыном всё нормально, она испытывала не радость, а разочарование, будто тогда её жизнь теряла смысл. Эдди перевернулся на бок, натянув одеяло почти с головой, оставляя лишь маленькое отверстие для дыхания. В груди разрасталась паника. Вздохи старика стали слишком тревожными, и Эдди начал считать их, загибая пальцы: один, два, три, четыре — пауза — снова четыре, ещё одна пауза — четыре. Он задержал своё дыхание, и палата погрузилась в тишину. Вдохи с соседней койки прекратились. Каспбрак, не в силах вылезти из-под одеяла, задрожал, думая, что в палате прямо сейчас стоит дядюшка смерть. По телу прошёл холод, а на натянувшихся нервах заиграла тревожная партия — похоронный марш. Он пытался убедить себя, что всё в порядке, что старик просто заснул, что люди иногда дышат слишком тихо. Правая рука сильнее сжала край одеяла, левая не разгибалась — пальцы отказывались двигаться. Каждая секунда тянулась вечность, и где-то рядом, совсем близко, стояло что-то опасное. Глаза закрылись — тишина не исчезла. Голова шла кругом, дыхание стало прерывистым. Эдди не знал, почему не вылез из-под одеяла. Не знал, почему не проронил ни слова и не позвал на помощь. Его словно приковали к кровати железными цепями, запретив открыть рот — откроешь — сразу же поплатишься. Сон не приходил — круговорот мыслей топил Эдди в вихре беспокойства. Он боялся за старика (а разве можно было бояться больше? Эдди считал, что это он виноват, что не нажал на кнопку вызова помощи), боялся за себя (где гарантия, что госпожа Карма не придет за ним, чтобы забрать новенькую добычу), и боялся за Ричи (точно ли тот благополучно добрался домой). Трупный запах начал разливаться по палате. Эдди слышал его однажды, после смерти одной из своих бабушек — ему было восемь. С силой закрыв и так закрытые глаза, он вертелся в попытках слиться с кроватью, вжаться в неё и ни о чём больше не думать.

***

Трупный запах плавно перешел в запах канализации. Эдди шёл по пустоши, не понимая, как в ней оказался. Он видел витающие в воздухе бактерии, которые пытались выгрызть кожу на руках. Преодолев первый коридор, он заметил Ричи, сидящего на балке, когда-то служившей держателем для трубы. — Ричи! Ричи! Слава богу, ты здесь! — Эдди подбежал к другу, но тот не шелохнулся. Ричи сидел и смотрел вдаль — в разрастающуюся пустошь. В теле Эдди разрастались зыбучие пески, захлестывающие паникой и отчаянием. Он продолжал кричать, но голос выходил глухим, словно он находился под водой в огромном море. Казалось, что происходит страшное — тот, в ком видел каждый день смысл, отказывается реагировать. Через мгновенье появился клоун в праздничном костюме, держащий в руке копну красных шариков и предлагающий летать. Он взял за руку Ричи и начал уводить его куда-то вдаль, пока Эдди истошно кричал, словно его разрывают на части. Клоун обернулся, улыбнувшись, и мерзким голосом сказал: — Ты будешь летать. Будешь летать. Все мы летаем. На том свете полетаем. Ты умрёшь. Умрёшь. Умрёшь.

***

Эдди проснулся весь в поту и слезах, скинул с себя одеяло и обнаружил, что старика в палате больше нет. Счет времени был потерян, неясно, когда он провалился в канаву кошмара и существовал ли старик вообще. Тяжело дыша, он почувствовал, как теряет контроль. Попытки вдохнуть были тщетными — кошмар вызвал слишком сильный приступ. Эдди не помнил, дотянулся ли он до кнопки срочной помощи или пытался закричать. В следующее мгновенье его глаза прорезал яркий свет. Над ним нависала толпа врачей, которые что-то обсуждали, но звуки заглушались, словно снова под водой. На лице Эдди была надета кислородная маска, точно такая же, как в день, когда его увезли в больницу. Чьи-то руки трогали лицо, казалось, что тело висит зависшее в пространстве. Эдди хватался за воздух как за что-то, что у него отнимают. В какой-то момент ему показалось, что всё, чем он жил, больше не имеет значения. Показалось, что жизнь добегает конца. Он больше не чувствовал своих вдохов, не слышал кашля, не ощущал тела. Последним, что прорезало его затмившее сознание, было имя — — Ричи…