Закрыть гештальты

Без пятнадцати семь утра Костя уже парковал каршеринговую машину у центрального входа в Склиф. Утро выдалось серым, промозглым — типичный московский апрель, когда весна вроде бы уже наступила, но тепло ещё не включили ни в одном радиаторе. Костя вышел из машины, поёжился, поднял воротник куртки и на секунду замер, глядя на знакомый фасад из стекла и бетона. В такую рань институт выглядел почти мирным, почти сонным — ни толпы пациентов, ни очередей в регистратуру. Только редкие огни в окнах дежурных служб напоминали, что жизнь здесь не затихает никогда. В руках у Кости был картонный держатель с двумя высокими стаканами и бумажный пакет с круассанами. Он снова заехал в ту же кофейню — благо она работала круглосуточно, — и снова стоял перед бариста с тем же дурацким вопросом. Девушка с татуировкой в виде лаванды на запястье уже узнавала его и, кажется, слегка забавлялась его утренними дилеммами. — Для вас что-то новенькое, Константин? — спросила она, протирая кофемашину. — Или опять чёрный? — Себе чёрный, да. А для... коллеги — давайте что-нибудь необычное. Удивите меня. — Есть новинка сезона. Раф на ванили с ноткой эвкалипта. Звучит странно, но на вкус — бомба. — Эвкалипт? В кофе? — Костя скептически приподнял бровь. — Вы серьёзно? — Абсолютно. Освежает и успокаивает одновременно. Ваша коллега оценит. — Давайте. И круассанов — пару. С ветчиной и сыром. — Для коллеги или для вас? — Для обоих. Я не завтракал. Бариста понимающе улыбнулась, принимая заказ. И вот теперь он стоял в пустом вестибюле Склифа с двумя стаканами и пакетом круассанов и думал: «Лазарев, ты снова это делаешь. Снова несёшь ей завтрак. Что она подумает? Что ты опять подлизываешься? Или уже привыкла? Второй вариант был бы неплох». Он поднялся на третий этаж — лифты в такую рань ещё не включили, — и постучал в дверь кабинета главного врача. Павлова открыла почти сразу. Она была, как всегда, безупречна: тёмно-синий костюм, светлая блуза, волосы уложены. Но тени под зелёными глазами, едва скрытые макияжем, говорили о том, что спала она плохо. Или не спала вовсе. — Константин Германович, — она бросила взгляд на стаканы, потом на пакет. — Вы снова? Я же вас предупреждала насчёт подкупа. — Это не подкуп. — Костя улыбнулся той самой улыбкой с ямочками на щеках, которая обычно обезоруживала кого угодно. — Я просто не завтракал и решил взять и вам тоже. В такую рань вы наверняка тоже ничего не ели. Угадал? Павлова помолчала, потом сделала шаг в сторону, пропуская его в кабинет. — Угадали. Проходите. Он поставил стаканы на стол, вытащил из пакета круассаны. — Вот. Раф на ванили и эвкалипте. Говорят, новинка сезона. А это — круассан с ветчиной и сыром. Один мой, один ваш. Если, конечно, вы не против компании. — Эвкалипт? — она взяла стакан, понюхала. — Вы серьёзно, Лазарев? — Абсолютно. Мне обещали, что это бомба. Павлова сделала глоток. Её бровь приподнялась. — Неожиданно. Но... вкусно. — Она села за стол, взяла круассан. — Ладно, Константин Германович, раз уж вы принесли завтрак, можете остаться. У нас есть около получаса до вашей смены. Поговорим. — О ставке? — спросил Костя, усаживаясь на стул для посетителей. — В том числе. Но сначала — об Арине. Она перешла к делу с той же чёткостью, с какой проводила планёрки. Результаты анализов хорошие. Развитие соответствует возрасту, даже чуть опережает. Аппетит нормальный, но... — здесь Павлова позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку, — но характер уже проявляется. Она очень на вас похожа. — На меня? — Костя поперхнулся кофе. — Смешная. Непоседливая. Любопытная. И упрямая. Если кушать она не хочет — ничем её не уговоришь. Даже яблочное пюре, которое она с удовольствием уплетает. Просто сжимает губы и отворачивается. До смешного знакомое выражение лица. Я его у вас уже видела. Костя рассмеялся — негромко, но искренне. — Ну, характер — это не худшее, что я мог ей передать. — Согласна. — Павлова сделала ещё глоток. — Теперь о главном. Она отложила круассан и посмотрела на Костю прямо. — Константин Германович, я пересмотрела ваше заявление о переводе на полную ставку в Склифе. И я приняла решение. Костя замер. — Я даю вам полную ставку. С сегодняшнего дня. Вам нужно будет уволиться из аллергологии — это первое условие. Второе: вы берёте на себя часть административной работы — отчёты, графики дежурств, взаимодействие с Минздравом по проверке. Третье: вы закрываете все хвосты с документацией до начала проверки. Справитесь? — Справлюсь, — выдохнул Костя. — Ирина Алексеевна, я... спасибо. Правда. — Не благодарите пока. Это не благотворительность. Я делаю это, потому что вы доказали, что способны на зрелые решения. Ваша реакция на ситуацию с Ариной, ваш разговор с сыном, ваша готовность взять ответственность — это показало, что вы растёте. А я умею признавать, когда ошибалась. Она сделала паузу. Потом добавила — тише, мягче: — И ещё. Кость... Константин Германович, — поправилась она, но было поздно: короткое «Кость» уже сорвалось, и Костя его услышал. Он замер, не решаясь показать, что заметил. — Послушайте меня как человек, у которого сын был подростком. Сейчас вам может казаться, что главное — это Арина. Она маленькая, она требует заботы, она ваша дочь. Но сейчас больше всего вы нужны именно Илье. Костя хотел возразить — и не смог. — Арине от вас нужно будет только минимальное внимание как взрослого, помогающего ей с потребностями. Да, любовь важна. Но Илья в том возрасте, когда вы нужны ему гораздо больше, чем годовалая девочка. Ему нужно знать, что он не стал менее любимым. Что он не потерял отца. Что он — ваш, несмотря ни на что. Не упустите парня, Константин Германович. Он у вас очень хороший. Не повторите моих ошибок. Последняя фраза повисла в воздухе. Костя смотрел на неё — на её уставшее лицо, на морщинку между бровей, на пальцы, сжимающие стакан с кофе, — и понимал: то, что она сейчас сказала, стоит больше, чем все её административные решения вместе взятые. — Я вас услышал, — сказал он тихо. — И я не повторю. Обещаю. — Вот и хорошо. — Павлова выпрямилась, возвращаясь к деловому тону. — А теперь идите. У вас смена через пятнадцать минут. И да, Лазарев... эвкалипт в кофе — это действительно странно. Но я, кажется, привыкаю. Костя улыбнулся и вышел. *** Утренний обход начался в восемь ноль-ноль. Пастухов Пётр Викторович, заведующий отделением экстренной хирургии, шёл впереди — высокий, худощавый, с впалыми щеками и вечными тенями под карими глазами. За ним — Брагин Олег Михайлович, возвышающийся над всеми на свои два метра, лысый, с заметным пивным пузиком и трёхдневной щетиной, придававшей ему вид слегка бандитский. Куликов Сергей Анатольевич, брюнет с сединой на висках и добрым, простоватым лицом, замыкал процессию, листая планшет с историями болезни. Костя шёл рядом с Брагиным и пытался подавить зевоту — всё-таки сказались несколько дней недосыпа. — Итак, палата триста двенадцать, — Пастухов остановился у двери и сверился со своим списком. — Послеоперационный пациент, холецистэктомия три дня назад. Жалобы на боли в правом подреберье. Константин Германович, вы его оперировали? — Я. — Тогда вам и карты в руки. Они вошли в палату. Пациент — пожилой мужчина с пышными седыми усами и выражением вселенской скорби на лице — сидел на кровати, поджав ноги. При виде хирургов он страдальчески закатил глаза. — Доктор, — простонал он, обращаясь к Косте, — у меня там всё болит. Прямо адски. Я думал, после операции легче станет, а стало хуже. Может, вы мне что-то не то отрезали? — Что именно болит? — Костя подошёл ближе, взял со столика карту. — Всё болит. И там, и тут, и вот здесь. — Пациент неопределённо повёл рукой по животу. — Конкретнее можно? — Ну, вот когда я лежу — болит. Когда сижу — болит. Когда встаю — тоже болит. И ещё когда ем — болит. И когда не ем — тоже болит. Куликов за спиной Кости тихо хмыкнул. — То есть у вас болит всегда, независимо от положения тела и приёма пищи? — уточнил Костя. — Именно! Вы меня понимаете! Костя аккуратно пропальпировал живот пациента, проверил швы. Всё было чисто. Никаких признаков осложнений. — Уважаемый, — сказал он, выпрямляясь и возвращая карту на место, — у вас всё в порядке. Швы заживают отлично. Боли — это нормально. Это значит, что организм восстанавливается. Живой организм, понимаете? А живой организм — он болит. — А можно мне что-нибудь от боли? — жалобно спросил пациент. — Можно. Я вам выпишу. Но главное лекарство — это движение. Вам нужно ходить. Чем больше вы будете лежать, тем дольше будете восстанавливаться. — Ходить? — пациент округлил глаза. — Доктор, вы шутите? У меня там всё болит, а вы — ходить! — Болит — значит живой, — вставил Куликов из-за спины Кости. — Вот когда перестанет болеть — тогда приходите. Тогда и поговорим. Пациент посмотрел на Куликова с ужасом. Брагин не выдержал и отвернулся к окну, плечи его затряслись от беззвучного смеха. Пастухов, сохраняя каменное выражение лица, что-то черкнул в планшете. — Сергей Анатольевич, — сказал Костя, не оборачиваясь, — вы уволены из реабилитологов. — А я там и не работал, — парировал Куликов. — Вот именно. Обход продолжился. В коридоре Брагин нагнал Костю и хлопнул его по плечу своей широкой ладонью — удар был такой силы, что Костя чуть не выронил планшет. — Костян, ты в последние дни какой-то подозрительно сияющий. Прям светишься. У тебя что, личная жизнь наладилась? Или это от недосыпа галлюцинации? — Личная жизнь? — Костя усмехнулся. — Олег, у меня двое детей, один из которых — младенец в боксе, а второй — подросток с гормонами. О какой личной жизни ты говоришь? — Ну не знаю. Может, у тебя там кто-то появился? Коллега, например? Костя бросил на Брагина быстрый взгляд. Тот смотрел на него совершенно невинно, но в карих глазах плясали искорки. — Ты на что намекаешь? — Я? Ни на что. Просто констатирую факты. Ты уже второе утро подряд приезжаешь на работу с кофе не в одно лицо. — Это просто завтрак! — Ага. Завтрак. Для главного врача. Ну-ну. Куликов, который шёл позади и всё слышал, вставил свои пять копеек: — Костян, не оправдывайся. Это нормально. Мы все тут одна большая семья. Хирурги-травматологи вообще самые дружные люди. У нас даже патологоанатомы — и те весёлые. — Это потому что клиенты не жалуются, — мрачно пошутил Брагин. — Вот! — Куликов поднял палец. — Профессиональный юмор. Пациент скорее жив, чем мёртв? Значит, всё хорошо. Пациент скорее мёртв, чем жив? Значит, не наш профиль. — Серёга, ты сегодня в ударе, — заметил Костя. — А я всегда в ударе. Просто вы не цените. Обход завершился без происшествий. Но на душе у Кости было легко — эти шутки, эта привычная рабочая болтовня, это тепло коллег, которые были ему почти семьёй, возвращали ощущение нормальности. Как будто всё идёт правильно. *** Между операциями Костя заглянул в бокс. Дверь была приоткрыта. Он уже собирался постучать, когда увидел сцену, которая заставила его замереть на пороге. Павлова сидела в кресле у кроватки. На коленях, привалившись головкой к её груди, дремала Арина. Девочка была одета в новый розовый комбинезон с ушками на капюшоне — явно не больничный. На спинке кресла висел пакет, из которого выглядывали уголки других упаковок: боди, ползунки, бутылочки, прорезыватель для зубов. Ирина Алексеевна тихо напевала — какую-то старую колыбельную, слов которой Костя не разбирал. Её пальцы гладили Арину по спинке, легко, ритмично, а девочка, уже почти заснув, крепко сжимала крошечной ладошкой её указательный палец. — Ну что, рыбка, зубки — это тяжело, — шептала Павлова, не замечая Костю в дверях. — Я знаю. Но ты справишься. Ты у нас сильная девочка. Вся в папу. Хотя упрямство, честно говоря, не лучшая черта. Но мы с этим разберёмся, правда? Арина что-то пролепетала во сне и чуть похныкала. Павлова склонилась к ней и легко, почти невесомо, коснулась губами её лба. Костя стоял как вкопанный. Он не мог отвести взгляд. От этой женщины — строгой, собранной, иногда почти ледяной, — которая сейчас сидела в кресле с чужим ребёнком на руках и целовала его в лоб с такой нежностью, какой он никогда в ней не видел. Павлова подняла глаза — и встретилась с его взглядом. На секунду в её зелёных глазах мелькнуло смятение. Потом — смущение. Она выпрямилась, но Арину с рук не спустила. — Константин Германович. Я не слышала, как вы вошли. — Я... я только что. — Костя шагнул внутрь, чувствуя себя неловко. — Не хотел мешать. — Вы не мешаете. Просто... — она запнулась, подбирая слова. — Материнский инстинкт оказался сильнее профессионализма. Прошу прощения, это было неуместно. — Неуместно? — Костя подошёл ближе. — Ирина Алексеевна, вы что? Это было... это было правильно. Очень правильно. Она посмотрела на него. В её глазах всё ещё стояла та, другая Ирина — не главврач, не руководитель, а просто женщина, которая держит на руках ребёнка. — Я купила ей кое-что, — сказала она, кивая на пакет. — Несколько комбинезонов, боди, бутылочки от колик — они с силиконовой вставкой, помогают. Прорезыватель. Зубы у неё режутся, температура была ночью. Сейчас уже нормально. — Вы... вы купили ей вещи? — Костя заглянул в пакет и присвистнул. — Ирина Алексеевна, это же... тут на целый гардероб. Я вам сейчас всё оплачу. Сколько я должен? — Лазарев, прекратите. — Нет, я серьёзно. — Он уже доставал телефон, открывал приложение банка. — Это не подкуп и не благотворительность. Это справедливость. Вы потратили деньги на моего ребёнка. Я хочу их вернуть. Сколько? Павлова вздохнула. — Вы невозможный человек. Три тысячи семьсот. Но я... Платеж ушёл прежде, чем она успела договорить. — Всё. — Костя убрал телефон в карман. — Теперь у меня есть предложение. — Какое? — Я понятия не имею, что нужно покупать для ребёнка. Я вчера открыл маркетплейс, посмотрел на раздел «Детские товары» и чуть не захлебнулся. Там этих колясок — миллион. Автокресел — ещё миллион. Кроватки, пеленальные столики, какие-то мобили, радио-няни... Я не знаю, что выбрать. Вы разбираетесь в этом лучше меня. Помогите мне составить корзину. Пожалуйста. Павлова колебалась. Костя видел, как она прикидывает: это выходит за рамки профессиональных отношений, это личное, это слишком близко. — Хорошо, — сказала она наконец. — После смены. У меня сегодня суточное дежурство, так что я буду здесь. Приходите, когда освободитесь. — Спасибо. — Пока не за что. *** Вечером они сидели в её кабинете, склонившись над экраном ноутбука. Костя притащил стул поближе к её столу, и теперь они вместе просматривали страницы маркетплейса. Павлова листала каталог с той же деловой сосредоточенностью, с какой читала истории болезни, и комментировала: — Коляска должна быть лёгкой, но устойчивой. Вот эту не берите — у неё колёса мелкие, будет трясти на бордюрах. Вот эта — хорошая, с амортизацией. Автокресло — категория ноль-один, до тринадцати килограмм. Кроватку лучше деревянную, с регулируемым дном. Пеленальный столик — вот, с ящиками. Мобиль можно взять любой, они все примерно одинаковые. Но радио-няня — это важно. С видеокамерой. Чтобы вы могли видеть, что она делает. — Вы прямо эксперт. — Я вырастила сына, Лазарев. Правда, тогда не было маркетплейсов. Только «Детский мир» и очереди. Она добавила в корзину ещё несколько позиций: подогреватель для бутылочек, стерилизатор, ночник в виде совы, набор постельного белья. — Так... что ещё? Кое-что из одежды я уже купила — ту, что в пакете, ее хватит вам на первое время для дома и прогулок. Но нужно ещё на вырост. Вот, смотрите: комбинезон на осень, демисезонный. Боди с длинным рукавом. Носочки. Шапочки. Ползунки, костюмчики. Вот этот набор — хороший, хлопок, качественный. — Добавляйте. Они просидели около часа. К концу этого часа корзина разрослась до угрожающих размеров, но Костя не спорил — он просто отмечал всё, что она говорила, и добавлял, добавлял, добавлял. — Ну, теперь осталось только оплатить, — сказал он, когда Павлова наконец откинулась на спинку стула. — И ждать доставки. — Вы уверены, что вам хватит места в квартире? — У меня трёшка. Илья уже предложил поменяться комнатами — он переедет в ту, что поменьше, а Арине отдаст свою, светлую. Третья — моя спальня. Так что поместимся. — Илья сам предложил? — Павлова чуть приподняла бровь. — Сам. Я ему даже ничего не говорил. Просто вчера вечером пришёл и сказал: «Пап, я тут подумал. Ей нужна комната. У меня большая, светлая. Я перееду в маленькую, а ей отдадим мою». Павлова отвела взгляд к окну. — Хороший у вас парень, Лазарев. Берегите его. — Я берегу. *** В ординаторской тем временем кипела жизнь. Нина Дмитриевна Дубровская ворвалась в дверь с кипой бумаг, которую она с трудом удерживала обеими руками. Пастухов, сидевший за столом и что-то писавший, поднял голову и тоскливо посмотрел на эту кипу. — Нина Дмитриевна, это мне? — Это вам, Пётр Викторович. И вам, Олег Михайлович. И Сергею Анатольевичу. Всем. Отчёты перед проверкой. Минздрав требует полную выкладку по расходным материалам за последние полгода. — Полгода?! — Брагин, стоявший у шкафа, поперхнулся чаем. — Нинуль, у меня операции. Я хирург, а не счетовод. Когда мне это заполнять? — В свободное время, — отрезала Нина. — Которого у вас нет. Но выкручивайтесь. — Слушайте, а может, нам помощника взять? — Куликов отложил зажим, который вертел в пальцах, и посмотрел на Нину. — Административного. Чтобы бумажки разгребал. А то мы тут все закопаемся. — Я вам что, бюро по трудоустройству? — Нина упёрла руки в боки. — Сама закопалась. Между прочим, я ещё и Арину навещаю три раза в день, потому что Ирина Алексеевна просила присматривать когда у нее операции или занятость в министерстве. — Кстати об Арине, — Брагин поставил кружку на подоконник и обернулся к Нине, — она как вообще? Привыкает? — Привыкает, — Нина чуть смягчилась, и её лицо, только что бывшее строгим, осветилось улыбкой. — Девочка — чудо. Светленькая, голубоглазая, вся в Костю. Но знаете, что интересно? Она к Ирине Алексеевне льнёт как к родной матери. Ни к кому из персонала на руки не идёт — ни ко мне, ни к санитаркам, ни к медсёстрам из педиатрии. А к Павловой — прямо тянется. И та с ней сидит, поёт, кормит... Я вчера зашла, а они вдвоём в кресле, Арина у неё на руках спит, Ирина Алексеевна колыбельную мурлычет. Я чуть не прослезилась. В ординаторской повисла неловкая пауза. Куликов переглянулся с Брагиным. Пастухов уткнулся в бумаги. — Да, — сказал Брагин задумчиво, — Павлова в последние дни сама не своя. То ли устала, то ли... — он осёкся и бросил быстрый взгляд на Костю, который только что вошёл. — То ли ещё что. — Что «ещё»? — спросил Куликов с невинным видом. — Не знаю. Но что-то происходит. Атмосфера меняется. Нина вздохнула, подхватила свои бумаги и направилась к двери. — Ладно, работайте. А я пойду искать того, кто поможет мне с этими отчётами. Если кто-то хочет вызваться добровольцем — я только за. Дверь за ней закрылась. Брагин повернулся к Косте: — Лазарев, ты чего молчишь? Ты вообще в курсе, что твоя дочь выбрала себе мать? — Что? — Костя вскинул голову. — Ну, Нина сказала: Арина идёт на руки только к Павловой. Копия ты, а тянется к ней. Это символично, не находишь? — Олег, не начинай. — А я что? Я ничего. Просто констатирую. Но в его карих глазах снова плясали те самые искорки, а Куликов за его спиной многозначительно кашлянул. *** Вечером, когда смена закончилась и Костя уже собирался домой, его телефон завибрировал. На экране высветилось: «Павлова И. А.». Он ответил, прижав телефон плечом к уху и одновременно пытаясь завязать шнурки: — Ирина Алексеевна? Что-то случилось? — Нет, ничего не случилось. У меня сегодня суточное дежурство, я просто хотела сказать: я связывалась со своим знакомым из органов опеки. Они подготовили заключение, и оно положительное. Признание отцовства через суд пройдёт быстро — у нас есть все документы. Думаю, через пару недель вы сможете забрать Арину домой. Костя выдохнул с облегчением. — Это отличная новость. Спасибо. — И ещё. Я заходила к ней час назад — медсестра вызывала. У неё поднималась температура, но не критично. Просто зуб. Сейчас уже всё нормально, она спит. — Спасибо, что присматриваете за ней. Правда. — Я обещала. Пауза. Костя вдруг поймал себя на том, что не хочет заканчивать разговор. Просто слышать её голос — уставший, но спокойный — было почему-то важно. — Ирина Алексеевна... а вы сами как? У вас голос уставший. Вы вообще отдыхаете? — Лазарев, я на суточном дежурстве. Какое «отдыхаю»? — Я про то, что вы, наверное, опять не ужинали. Может, мне вам что-нибудь привезти? На завтрак, когда смена закончится? В трубке повисла пауза. Потом — тихий, почти неслышный смешок. — Вы опять? — Что «опять»? Я просто спросил. — Лазарев, вы меня балуете. Это вредно для моей репутации. — Ваша репутация выдержит. Так что привезти? Круассан с ветчиной и сыром? — Круассан с ветчиной и сыром был неплох, — признала она. — Но только если вам по пути. — Мне всегда по пути. Она промолчала, но ему показалось, что она улыбнулась. — И ещё, — сказал Костя, — я всё заказал. Всё, что мы с вами откидывали в корзину. Коляску, автокресло, кроватку, мобиль, одежду, памперсы, игрушки... всё. Завтра должны доставить. — Вот как. Тогда готовьтесь собирать мебель, Константин Германович. Кроватки и пеленальные столики обычно поставляются в разобранном виде. — Я справлюсь. Я хирург, в конце концов. Умею обращаться с инструментами. — Тогда спокойной ночи. Увидимся завтра. — Спокойной ночи. Он положил трубку и ещё долго сидел с телефоном в руке, глядя в тёмный экран. *** Утро началось с беготни. Костя снова проспал — в последние дни это входило у него в привычку, — и в Склиф примчался за пять минут до планёрки. Он влетел в ординаторскую, на ходу застёгивая халат, и сразу понял: что-то не так. Нина Дубровская стояла у окна, скрестив руки на груди. Пастухов нервно постукивал пальцами по столу. Куликов молчал, что было для него совершенно нехарактерно. Брагин, наоборот, о чём-то тихо переговаривался с Ниной. — Что случилось? — спросил Костя, оглядывая всех по очереди. Нина повернулась к нему. Её лицо было бледным, под глазами — круги. Видимо, она тоже дежурила ночью. — Константин Германович, — сказала она тихо, — у Ирины Алексеевны ночью была паническая атака. Костя замер. — Что? — Прямо в её кабинете. Я зашла около двух ночи — хотела отнести ей отчёты. Она сидела на полу, рядом с креслом. Дышала с трудом. Я хотела вызвать дежурного врача, но она запретила. Сказала — пройдёт. И правда прошло. Через полчаса она уже была в порядке. Но я... — Что она сказала? Из-за чего? — Ничего. Сказала, что переутомление. Но я видела её лицо, Кость. Это было не переутомление. Это был страх. Настоящий страх. Костя посмотрел на свой телефон. Проверил мессенджер — просто так, машинально. И замер. В чате с Павловой висело сообщение. Вернее — висело уведомление о том, что сообщение было удалено. «Ирина Алексеевна удалила сообщение», — гласила строка. Костя нахмурился. Когда она его отправила? Пока он спал? И что она написала? Он открыл чат — ничего. Только это уведомление. Пустое. Загадочное. Если она удалила сообщение, значит, не хотела, чтобы он его видел. Может, ошиблась чатом. Может, передумала. Холод пробежал по спине. — А Кривицкий? Ему сообщили? — Я звонила. Не ответил. — Где она сейчас? — У себя. Готовится к планёрке. Как ни в чём не бывало. Но вы бы видели её лицо, когда я уходила... Костя не дослушал. Он развернулся и почти бегом направился к кабинету главного врача. Сердце колотилось в груди — и это был не страх, не тревога, а что-то другое. Что-то, от чего сжимались кулаки и хотелось немедленно найти того, кто довёл её до панической атаки, и набить ему морду. Но сначала — она. Просто убедиться, что с ней всё в порядке. Что она держится. Что она — есть. Он постучал в дверь. — Войдите. Голос был ровный. Спокойный. Почти обычный. Костя толкнул дверь и вошёл. Павлова сидела за столом, просматривая документы перед планёркой, и выглядела так же безупречно, как всегда. Но он видел то, чего не видели другие: бледность, которую не скрывал макияж. Тени под глазами, ставшие глубже за ночь. Пальцы, чуть заметно дрожащие на папке с бумагами. Она подняла на него глаза. Зелёные. Уставшие. Но — тёплые. — Лазарев? Вы чего такой взъерошенный? Что-то срочное? — Я слышал... — он запнулся, подбирая слова. — Мне Нина сказала. Про паническую атаку. Павлова помолчала. Потом отложила папку. — Нина Дмитриевна — превосходная медсестра, но ей стоит меньше распространяться о личных делах коллег. — Ирина Алексеевна, — Костя шагнул ближе, — что случилось? Это из-за Кривицкого? Или что-то связанное с работой? — Лазарев, это не ваше дело. — Как это не моё?! — он почти крикнул, но сдержался, понизил голос. — Вы помогаете мне. Вы сидите с моей дочерью. Вы решаете мои проблемы. И когда у вас случается что-то, я должен просто пройти мимо? Это, по-вашему, нормально? Павлова смотрела на него. Долго. Молча. Потом отвела взгляд. — Константин Германович, — сказала она тихо, — я ценю ваше участие. Но есть вещи, которые я не могу обсуждать. Просто знайте: я в порядке. Со мной всё хорошо. — Вы не выглядите «в порядке». — Я справлюсь. Я всегда справлялась. Костя хотел сказать что-то ещё — но не нашёл слов. Он просто стоял и смотрел на неё — на эту железную женщину, которая никому не позволяла видеть свою слабость, — и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. — Я здесь, — сказал он наконец. — Если что-то понадобится. В любое время. Павлова чуть заметно улыбнулась — той самой, редкой, тёплой улыбкой. — Я знаю, Лазарев. Спасибо. Он вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь. И только в коридоре, пройдя несколько шагов, прислонился к стене и закрыл глаза. Удалённое сообщение. Паническая атака. Кривицкий, который не отвечает на звонки. Он не знал, что случилось той ночью. Но он знал, что больше не позволит этому повториться. И эта мысль — яростная, упрямая, чисто лазаревская — засела в нём прочно. Навсегда.