Закрыть гештальты

Утро началось с запаха каши. Ирина Алексеевна Павлова стояла на собственной кухне в пять тридцать утра и варила овсянку на молоке — без сахара, без соли, той самой нежно-кремовой консистенции, какую когда-то, сто лет назад, готовила для маленького Артёма. За окном серел апрельский рассвет, в кофемашине пыхтел эспрессо, а она аккуратно перекладывала ещё тёплую кашу в маленький термоконтейнер с крышкой-ложкой. Гена ещё спал. Она не стала его будить — не хотела повторения утренних сцен, которые стали почти ритуалом. Торопливо оделась, сунула контейнер в сумку и выскользнула за дверь. В бокс она вошла за пятнадцать минут до официального начала смены. Дежурная медсестра, завидев главного врача в такой час, понимающе кивнула и удалилась — она уже привыкла, что по утрам Павлова приходит к «своей» пациентке. Арина стояла в кроватке, держась обеими ручками за бортик. Светлые волосики торчали во все стороны после сна, голубые глаза сияли. Увидев Ирину, девочка радостно загулила, подпрыгнула на месте и требовательно вытянула руки вперёд. — Доброе утро, рыбка, — Павлова поставила сумку на стул, достала контейнер. — Смотри, что я тебе принесла. Кашка. Сама варила. Будешь? — Да-ай! — требовательно произнесла Арина и засмеялась. Ирина переодела девочку, усадила в креслице, подвязала нагрудник с вышитым зайцем. Кормила с ложечки, терпеливо ожидая, пока Арина прожуёт. Девочка ела охотно, открывала рот заранее, смешно вытягивая губы. — Вкусно? Вкусно, да? — Фку-у-у, — протянула Арина, облизываясь. — Ну и отлично. Молодец. После завтрака наступило время игр. Павлова расстелила на полу мягкий коврик и достала из пакета новую игрушку — бизиборд: деревянная доска с замочками, колёсиками, выключателями, крутящимися шестерёнками. Арина уселась перед ней и тут же принялась изучать — дёргала замочек, крутила колесо, хлопала ладошкой по кнопке-пищалке. — Это замочек, — комментировала Павлова, сидя рядом на полу, скрестив ноги. — Видишь? Щёлк-щёлк. А это выключатель. Нажми. Да, вот так! Умница. Затем появились карточки — яркие, глянцевые, с крупными реалистичными рисунками. Кошка, собака, корова, зайчик, мишка. — Где котик? Покажи котика! — Ирина разложила карточки веером. Арина наклонилась, внимательно рассмотрела каждую, ткнула пальчиком в кошку. — Правильно! Мяу-мяу. А где собачка? Ав-ав. Арина нашла собачку и засмеялась, обнажив два передних зуба. — А коровка? Му-у-у. — Му-у, — попыталась повторить девочка, и у неё получилось так забавно, что Ирина не удержалась и погладила её по голове. — Ты моя умница, — прошептала она. — Вся в... — она осеклась. Хотела сказать «в папу», но передумала. После карточек настало время ходьбы. Павлова взяла Арину за обе ручки и медленно повела по боксу. Девочка переставляла ножки неуверенно, но старательно, иногда оступалась, но Ирина держала крепко. — Раз-два, раз-два. Молодец, рыбка. Скоро сама побежишь. Потом, в качестве лакомства, Ирина достала сушёные яблоки и пастилу без сахара. Арина жевала, деловито сжимая лакомство в кулачке, и что-то рассказывала на своём языке. В этот момент в дверь постучали. Вошёл Костя. — Доброе утро, Ирина Алексеевна. Не помешал? — Заходите, Константин Германович. Как раз вовремя. Костя шагнул внутрь и остановился, глядя на открывшуюся картину: Ирина сидела на полу, скрестив ноги, Арина у неё на коленях дожёвывала яблоко. Игрушки, карточки, бизиборд — всё было разложено вокруг, создавая ощущение домашнего уюта, совершенно не свойственного больничному боксу. — Я вам говорила, что скоро вы заберёте Арину домой, — сказала Павлова, поднимаясь с пола и отряхивая халат. — Нужно, чтобы она к вам привыкала. Заходите почаще и берите её на руки. — Да я вроде и так каждый день... — Заходить — заходите, а на руки брать боитесь. Хватит бояться. Она ваша дочь. Давайте. Ирина подхватила Арину, поднесла к Косте и решительно передала ему. Девочка оказалась в больших, неуверенных руках отца и тут же замерла. Голубые глаза — копия костиных — уставились на него с подозрением. — Привет, Ариш, — Костя попытался улыбнуться. — Я твой папа. Ну, ты знаешь. Арина нахмурилась. Нижняя губка дрогнула. Она обернулась к Павловой, протянула к ней ручки и требовательно закряхтела: — М-ма! Ма! Костя замер. Сердце пропустило удар. Он посмотрел на Ирину — та стояла рядом, не отходя ни на шаг, и лицо у неё было растерянное. — Она... она вас так называет? — тихо спросил Костя. — Она просто лепечет. Это ещё не слово, — быстро ответила Павлова, но её голос дрогнул. — Она ещё не понимает. — Ма! Ма! — повторила Арина, уже почти плача, и потянулась к Ирине всем тельцем. Павлова сдалась. Она забрала девочку обратно, прижала к себе, и та мгновенно затихла, уткнувшись личиком в ямку у неё на шее. — Арина, это твой папа, — сказала Ирина, поглаживая малышку по спинке. Голос стал мягче, грудным, успокаивающим. — Скажи: па-па. Па-па. Девочка подняла голову, посмотрела на Костю, потом на Ирину. — Па-па, — повторила она неуверенно, и Косте показалось, что весь мир на секунду замер. — Вот так, — улыбнулась Павлова. — Папа. Скоро вы будете жить вместе. Ты будешь спать в новой кроватке, играть новыми игрушками, ездить в новой машине. А папа будет рядом. Хорошо? Арина что-то пролепетала в ответ и снова прижалась к Ирине, но уже спокойнее. — Вы не отходите далеко, — сказал Костя, приближаясь. — Давайте я с ней поиграю, пока она у вас на руках. Пусть привыкает, что папа — это не страшно. Они провели так ещё около получаса: Арина сидела на руках у Павловой, а Костя строил ей рожицы, катал перед ней бизиборд, показывал карточки. Девочка смеялась, тянулась к нему, хватала за палец, и с каждым разом напряжение уходило, растворялось, как утренний туман за окном. Перед уходом Павлова сказала: — Константин Германович, я хочу, чтобы вы подумали о двух вещах. Первое — няня. Арине нужен будет постоянный присмотр, когда вы на работе. Второе — ясли. Ей год и месяц, пора привыкать к общению с другими детьми. Но если вдруг форс-мажор — вы всегда можете привезти её в Склиф. Я с ней посижу. С удовольствием. Только предупредите заранее. — Спасибо, Ирина Алексеевна, — Костя смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается благодарность — глубокая, почти болезненная. — За всё. — Пока не за что, — она чуть улыбнулась. — Идите. У вас смена. *** Ординаторская гудела, как улей. Костя сидел за столом, уткнувшись в телефон, и листал сайты автодилеров. На экране красовался серебристый Toyota RAV4 последней модели — внедорожник, вместительный, с климат-контролем и кучей подушек безопасности. Костя уже несколько дней присматривался к этой марке и теперь, получив полную ставку, всерьёз прикидывал условия автокредита. Брагин Олег Михайлович возвышался у окна, помешивая чай в огромной кружке с надписью «Лучшему хирургу». Куликов Сергей Анатольевич сидел напротив и что-то ворковал в телефон, прикрывая трубку ладонью. Пастухов Пётр Викторович, заведующий, листал график операций, делая пометки карандашом. — Костян, что присматриваешь? — Брагин заглянул через плечо. — О, Toyota. Хорошая тачка. У Марины такая же. Хочешь, спрошу у неё отзыв? — Давай, — Костя отложил телефон. — Только быстро, а то у нас обход через двадцать минут. Брагин набрал жену, включил громкую связь. После пары гудков в трубке раздался бодрый голос Марины Владимировны: — Олег, привет! Ты чего звонишь? Что-то случилось? — Нет, Мариш, ничего не случилось. Тут Костян машину выбирает, Toyota RAV4, как у тебя. Расскажи, как она тебе? — Ой, отличная машина! — оживилась Марина. — Для семьи — самое то. Вместительная, безопасная, климат-контроль работает идеально. Я свою уже три года гоняю — ни одной поломки. Костя, бери, не пожалеешь. Особенно с детьми. — Спасибо, Марин, — Костя наклонился к телефону. — Я просто думал ещё насчёт расхода топлива... — Расход адекватный, не переживай. Главное — надёжность. И багажник большой, коляска влезает спокойно. — Олег, — перебила Марина, и её голос стал строже, — ты помнишь, что у Катюхи сегодня утренник? Брагин поперхнулся чаем. — Когда?! — В двенадцать. Я тебе три раза напоминала. Ты обещал, что не задержишься на операции. — Мариш, я помню, конечно помню! — Олег замахал свободной рукой, будто Марина могла его видеть. — Утренник в двенадцать. Я буду. Честное слово. — Вот и смотри у меня. Опоздаешь — будешь ночевать в ординаторской. Куликов прыснул. Пастухов уткнулся в график, скрывая улыбку. — Не опоздаю! — заверил Брагин и поспешно завершил разговор. — Ладно, Мариш, целую, до встречи. Он положил трубку и вытер лоб. — Катюхин утренник, — прокомментировал Куликов, отрываясь от своего телефона. — Олег, ты вообще в курсе, что у тебя дочь? — В курсе я, в курсе. Просто закрутился. — А ты, Серёга, с кем это ворковал? — Костя кивнул на телефон Куликова. — У тебя там что, личная жизнь нарисовалась? Куликов расплылся в улыбке и поправил седеющие волосы. — Юлия. Гинеколог. Познакомились на межотделенческой консультации. Пригласил на свидание. — Ого! — Брагин хлопнул себя по лысой голове. — Куликов на свидании! Я думал, ты уже женат на своём травматологическом молотке. — Олег, твой юмор с каждым годом всё плоскостнее. — Зато стабильно! Пастухов оторвался от графика и посмотрел на Костю поверх бумаг: — Константин Германович, я слышал про автокредит. Если нужны дополнительные деньги — могу подкинуть тебе пару лишних дежурств. У нас как раз окно в графике. Зарплата будет побольше. — Пётр Викторович, ты серьёзно? — Костя оживился. — Это было бы отлично. Я согласен. — Тогда впишу тебя на следующие выходные. Два суточных дежурства. Справишься? — Справлюсь. Спасибо. В этот момент у Кости зазвонил телефон. На экране высветилось: «Павлова И. А.». Он поднял трубку. — Константин Германович. У меня информация из органов опеки. Костя напрягся. — Что-то не так? — Всё так. Просто на этой неделе к вам должна заявиться комиссия — оценить жилищные условия. Это стандартная процедура. Я прошу вас поторопиться с организацией детской комнаты. И навести порядок в квартире. На всякий случай. Костя выдохнул. — Понял. Сделаю. У меня как раз доставка мебели на выходных. — Вот и отлично. Удачи. Павлова положила трубку. Костя откинулся на спинку стула и потёр лицо ладонями. — Комиссия из опеки, — объяснил он друзьям. — Оценивать жилищные условия. Надо срочно собирать детскую. — Так это ж хорошо, — пожал плечами Куликов. — Раз комиссия — значит, процесс идёт. Скоро заберёшь дочку домой. — Скоро, — повторил Костя, и на его лице отразилась смесь радости и паники. — Только надо ещё машину купить, детскую собрать, няню найти, ясли подобрать... Я думал, с младенцами легче. — Легче, — усмехнулся Брагин, — только когда они уже выросли. Лет эдак от тридцати. А так — нет. *** Геннадий Ильич Кривицкий появился в коридоре у бокса неожиданно. Павлова как раз вышла, прикрыв за собой дверь, поправила ворот халата и собиралась идти на планёрку, когда заметила знакомую фигуру у окна. Кривицкий был в своём обычном безупречном костюме, но что-то в его позе — напряжённые плечи, скрещенные руки, — выдавало раздражение, которое он пытался скрыть за маской светской любезности. — Ира, — он шагнул навстречу и, прежде чем она успела отстраниться, обнял её за плечи и поцеловал в щёку. — Доброе утро. Я соскучился. — Гена, — она высвободилась из объятий, отступила на шаг. — Что ты здесь делаешь? У тебя через час лекция. — Я хотел тебя увидеть. — Он улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Вчера я погорячился. Был не прав. Прости меня. Я приготовлю романтический ужин, обещаю. Со свечами. Как в старые времена. Ты придёшь? Ирина посмотрела на него. В его голосе звучало то самое, хорошо знакомое заискивание, которое всегда предшествовало очередному скандалу. Извинение — обман. Нежность — прелюдия к требованию. — Я постараюсь, — сказала она ровно. — Но у меня сегодня суточное дежурство. — Опять? — лицо Кривицкого на мгновение исказилось, но он быстро взял себя в руки. — Ира, ты живёшь на работе. Я уже забыл, как ты выглядишь без халата. Ты приходишь домой только принять душ и переодеться. — У меня обязанности, Гена. Ты знал, на ком женился. — Я знал. Но я не знал, что ты будешь нянчить чужих детей. — Он кивнул на дверь бокса, и его голос похолодел. — Я слышал, ты сидишь с подкидышем Лазарева. Это не твоя проблема, Ира. У ребёнка есть отец, пусть он разбирается. А у тебя есть муж, дом, обязанности. Или чужие дети тебе уже важнее собственной семьи? Павлова выпрямилась. Зелёные глаза вспыхнули, но голос остался ледяным: — Во-первых, это не «подкидыш». Это пациентка, находящаяся в моём учреждении. Во-вторых, моя работа — заботиться о пациентах. В-третьих, — она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, — ты больше не работаешь в Склифе, Гена. Ты здесь — посетитель. И если я замечу, что ты отвлекаешь меня или моих сотрудников, я просто запрещу охране пропускать тебя дальше приёмного отделения. Понял? Кривицкий отшатнулся, будто она его ударила. Его лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию. — Ты не посмеешь. — Ещё как посмею. — Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало, как камень. — И будь добр, думай больше о своей работе, чем о моей. У тебя лекции, семинары, скоро сессия. Студенты ждут. А мои дела оставь мне. Она развернулась и пошла по коридору, не оборачиваясь. Каблуки чеканили шаг — ровный, уверенный, безупречный. Кривицкий остался стоять у окна. Планёрка прошла штатно. Павлова говорила чётко, раздавала поручения, ни на ком не задерживала взгляд. Но когда Брагин не смог внятно ответить, почему журнал учёта расходных материалов не заполнен за последние трое суток, она взорвалась. — Олег Михайлович, это что такое? — её голос разрезал тишину ординаторской, как скальпель. — У нас проверка Минздрава через полторы недели! А у вас журнал пустой! Вы чем вообще занимаетесь?! — Ирина Алексеевна, я... — Брагин, двухметровый здоровяк с пивным пузиком и трёхдневной щетиной, вдруг стал похож на провинившегося школьника. — Операции, пациенты... я просто не успел... — Не успел — значит, останетесь после смены и заполните. За все три дня. С протоколами, подписями и печатями. Это не просьба, Олег Михайлович. Это приказ. — Будет сделано. Павлова обвела взглядом остальных — и никто не осмелился вставить ни слова. Костя, сидевший у окна, встретился с ней глазами на долю секунды. Она отвела взгляд первой и вышла, хлопнув дверью. В ординаторской повисла та самая, неловкая тишина. — Ну и характер, — пробормотал Куликов, первым нарушая молчание. — Это не характер, — негромко сказал Брагин, всё ещё глядя на дверь. — Это нервы. Я её давно такой не видел. Что-то случилось. *** В своём кабинете Ирина Алексеевна опустилась в кресло и закрыла лицо руками. Дыхание было рваным, пальцы дрожали. Закрытая дверь, опущенные жалюзи, тишина — только здесь она могла позволить себе эту минутную слабость. Перед глазами всплыла прошлая ночь. Телефонный звонок. Поздний. Она как раз собиралась идти на обход — суточное дежурство тянулось медленно, — когда на экране высветилось «Гена». — Алло? — Ира. — Голос мужа был тяжёлым, заплетающимся. Она сразу поняла: выпил. — Ира, ты где? — На дежурстве. Гена, ты пьян? — Немного. Я просто хотел услышать твой голос. Редкая возможность, знаешь ли. — Гена, уже поздно. Что ты хотел? — Что я хотел? — он горько усмехнулся. — Я хотел спросить, когда моя жена перестанет быть роботом. Когда она вспомнит, что у неё есть муж, который её любит. Любит, Ира! Несмотря ни на что. — Несмотря ни на что? — она почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — И что же ты имеешь в виду? — Ты знаешь, что. — Его голос стал вкрадчивым, почти интимным. — Алеников. Ты убила его, Ира. По неосторожности, но убила. Тебя покрывают твои подчинённые, я молчу... А ты... ты неблагодарная. У неё перехватило дыхание. Алеников. Это имя преследовало её годами, как старая, незаживающая рана. Да, в заключении официально написано, что причиной смерти стал разрыв аневризмы, но на самом деле... Именно она оттолкнула его. Гена помог ей замять дело, следователи не стали копать глубже, а судмедик поверил заключению из склифа. С тех пор это висело над ней дамокловым мечом. — Ты спасла мою жизнь тем донорским сердцем, — продолжал он, и его голос дрожал от пьяной патетики. — Ты разорвала отказ. Ты пошла на преступление ради меня. Так почему теперь ты оставляешь меня без внимания? Мне нужна ты. Мне нужен секс — для поддержки сердца, для сосудов. Ты же врач, ты понимаешь. Ты спасаешь чужих людей, а собственного мужа бросаешь. Где справедливость? — Гена, прекрати. — Что прекрати?! — он почти кричал. — Ты моя жена! Ты должна быть рядом! А ты торчишь в своём Склифе с чужими детьми, с чужими проблемами, а я... Она положила трубку. Руки тряслись, сердце колотилось где-то в горле. Воздух стал вязким. Стены кабинета поплыли. Она сползла с кресла на пол, прижала колени к груди и попыталась дышать — вдох-выдох, вдох-выдох. Но паника уже накрыла её, сжала горло ледяными пальцами. Она сидела на полу, одна, в пустом кабинете, и чувствовала себя совершенно, абсолютно одинокой. — Ирина Алексеевна? Она вздрогнула и подняла голову. В дверях стояла Нина Дубровская с кипой бумаг. — Вам плохо? Вызвать врача? — Нет. — Павлова медленно поднялась, опираясь о стол. — Не надо. Я в порядке. Просто... устала. Нина посмотрела на неё и ничего не сказала. Только поставила бумаги на стол, вышла и тихо прикрыла за собой дверь. Ирина опустилась в кресло и закрыла глаза. Она знала, что это не конец. Что Гена позвонит снова. Что этот разговор повторится — снова и снова, пока она не сдастся или не уйдёт. Но сил уйти пока не было. *** Ближе к обеду Костя узнал о визите Кривицкого от Нины. — Он ждал её у бокса, — рассказывала Нина, понизив голос, хотя в ординаторской никого, кроме них, не было. — Я проходила мимо. Слышала обрывки. Он был... груб. Очень груб. Ирина Алексеевна держалась, но после планёрки она закрылась в кабинете. Я заходила — она была бледная, как мел. Костя сжал кулаки в карманах халата. Внутри снова закипала та самая, лазаревская ярость — горячая, требующая выхода. — Он её тронул? — Нет, что ты! Просто слова. Но иногда слова бьют сильнее. Костя молча кивнул. Он знал, о чём говорит Нина. Через полчаса он стоял у двери кабинета Павловой, держа в одной руке переноску, в которой капризничала Арина. Он взял девочку из бокса, надеясь немного прогуляться с ней по коридорам, но Арина раскапризничалась, захныкала, и Костя, не зная, что делать, решил зайти к единственному человеку, который мог помочь. — Войдите. Павлова сидела за столом. Увидев Костю с переноской, она приподняла бровь. — Лазарев, вы что, украли ребёнка? — Одолжил на время, — он поставил переноску на стул. — Она капризничает, я хотел пройтись с ней, а она... В общем, не знаю, что делать. Помогите. Ирина встала, подошла к переноске, взяла Арину на руки. Девочка мгновенно затихла, прижалась к ней, ухватилась за ворот халата и положила головку на ее плечо. — Она просто устала, — тихо сказала Павлова, поглаживая её по спинке. — Уже глаза трёт. Сейчас уснёт. — Ирина Алексеевна, — Костя присел на стул для посетителей, — я хотел вам кое-что показать. Я выбрал машину. Он протянул телефон с фотографией серебристого внедорожника. — Toyota RAV4, — прочитала Павлова. — Хороший выбор. Вместительный, надёжный. — Я хотел поблагодарить вас за полную ставку. Без неё я бы не смог получить автокредит. Спасибо. — Вы уже благодарили, — она чуть улыбнулась. — И ещё... — Костя замялся, потом решился: — Я хочу несколько совместных операций с вами. По сосудистой хирургии. Я хочу учиться у вас. Углубить знания. Вы оперируете так, как никто в этом институте. Я хочу научиться. Павлова посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, в котором удивление мешалось с чем-то ещё. С уважением, может быть. Или с чем-то большим. — Я подумаю, Лазарев. Но вообще... это хорошая идея. У вас талант, и я не против передать вам то, что знаю. — Спасибо. — И ещё, — она перехватила Арину на руках поудобнее, — пока она не уснула... Я хочу сделать ей подарок. Вы её скоро заберёте, и я заказала детский велосипед для прогулок. С ручкой для взрослого. Должны доставить на неделе. — Ирина Алексеевна! — Костя вскинулся. — Это слишком дорого! Вы и так столько всего купили... — Это мой подарок, Лазарев. Я не спрашиваю разрешения. — Но... — Никаких «но». Костя вздохнул и развёл руками. — Спасибо. Я даже не знаю, что сказать. — Скажите «спасибо» и перестаньте спорить. Арина, сидевшая на руках у Павловой, вдруг подняла голову, посмотрела на Костю и отчётливо произнесла: — Па-па. Тишина. Костя замер, не веря своим ушам. Павлова медленно повернулась к девочке. — Что ты сказала, рыбка? — Па-па, — повторила Арина и протянула ручки к Косте. Он встал, подошёл, взял дочь на руки — и в этот раз она не заплакала. Она уткнулась лобиком в его плечо, посапывая, и через минуту уже спала. Костя стоял с дочерью на руках, глядя на Павлову, и не мог найти слов. Она смотрела на него — и в её зелёных глазах было что-то, чего он раньше не видел. Что-то тёплое. Почти нежное. *** Вечером в квартире Лазаревых было шумно и уютно. Костя и Илья сидели на кухне. На столе громоздились коробки из-под пиццы, стояли две кружки с чаем и ноутбук с открытым сайтом маркетплейса. Илья только что закончил делать уроки и теперь помогал отцу сверять список доставки на выходные: кроватка, пеленальный столик, комод, стеллаж для игрушек. — Слушай, а давай бабушке с дедом позвоним? — предложил Костя. — По видеосвязи. Они там, наверное, волнуются. Илья кивнул. Через минуту на экране появилось лицо Марии Валерьевны — загорелое, с новыми морщинками от улыбок, но всё такое же родное. — Костик! Илюша! Как мы рады вас видеть! — защебетала она. — Ваня, иди скорее, наши звонят! Рядом возник Иван Николаевич, лысый и довольный, и помахал в камеру. — Бабуль, дедуль, привет! — Илья улыбался. — Как вы там? Как море? — Море тёплое, но купаться ещё рано, — ответила Мария Валерьевна. — А мы вам сейчас рум-тур сделаем. Смотрите, это наша гостиная... Она развернула телефон и повела его по комнате, показывая обстановку: светлый диван, журнальный столик, вид из окна на горы. Иван Николаевич комментировал за кадром: — Вот тут у нас веранда. Вот тут мангал. Приезжайте — шашлыки делать будем. — Приедем, — пообещал Костя. — Как только всё уладим с Ариной. — Кстати, об Арине! — Мария Валерьевна вернула камеру на себя. — Ты обещал фото! — Уже скидываю, — Костя отправил фотографию в чат. На экране телефона бабушки появилось то самое фото: Костя держит Арину на руках в боксе, а девочка хмурится и улыбается одновременно, от чего становится полной копией отца — те же ямочки на щеках, те же голубые глаза. Мария Валерьевна ахнула, прижала ладонь ко рту, и её глаза мгновенно наполнились слезами. — Господи, Костик... Это же ты. Просто ты в детстве. Копия. Один в один. — Да ладно, мам, — смутился Костя, но видно было, что ему приятно. — Нет, правда, — поддержал Иван Николаевич, заглядывая в экран. — Вылитый Костя в полтора года. Я помню, у Маши в альбоме фото. — Вы там плакать не вздумайте, — предупредил Костя. — Я уже, — всхлипнула Мария Валерьевна. — От счастья. Когда вы приедете? Когда мы увидим внучку? — Скоро. Через пару недель она будет дома. Сначала комиссия из опеки, потом суд, потом всё остальное. Но я уже готовлю детскую. — Ты хороший отец, Костик. Я горжусь тобой. Они проговорили ещё полчаса. Илья рассказывал про школу, про сборку мебели на выходных, про то, что он готовится стать старшим братом. Мария Валерьевна и Иван Николаевич слушали, смеялись, перебивали друг друга. Когда связь прервалась, Костя откинулся на спинку стула и посмотрел на сына. — Ну что, Илюх, — сказал он, — давай фильм? — Давай. Только не «Звёздные войны», я их уже наизусть знаю. — Тогда что? — Может, «Интерстеллар»? — Ого! Ты дорос до «Интерстеллара»? — Пап, мне четырнадцать, я давно дорос. — Ладно, уговорил. Только если уснёшь на середине — я тебя разбужу. — Не усну. Они устроились на диване, погасили свет, включили фильм. На экране разворачивалась космическая драма, а Костя смотрел на профиль сына — упрямый подбородок, ямочки на щеках, взлохмаченные светлые волосы, — и думал, что Павлова была права. Илья сейчас нуждается в нём гораздо больше, чем Арина. И он не упустит. Не повторит чужих ошибок. *** Ирина Алексеевна вернулась домой поздно вечером. Ужин действительно был романтическим — свечи, вино, приборы, расставленные с ресторанной точностью. Кривицкий постарался. Встретил её у двери, помог снять пальто, проводил к столу. Был обходителен, ласков, ни слова упрёка. — Прости меня за сегодняшнее, — сказал он, разливая вино. — Я правда был неправ. Я просто ревную. Я хочу, чтобы мы снова были близки. Как раньше. Ирина смотрела на свечное пламя и молчала. Вино осталось нетронутым. — Дай нам шанс, Ира, — он накрыл её ладонь своей. — Пожалуйста. — Гена, я устала. Давай просто поужинаем. Они ели в тишине. Потом он убрал посуду, подошёл к ней сзади, положил руки на плечи. Наклонился, поцеловал в шею. — Ира... Пойдём в спальню. Я соскучился. Я хочу тебя. Она мягко отстранилась. — Гена, я не могу. Прости. Я не готова. Мне нужно время. Лицо Кривицкого изменилось мгновенно. Маска ласкового мужа спала, обнажив холодную, почти презрительную гримасу. — Время? — переспросил он, и его голос стал ледяным. — У тебя было всё время мира, Ира. Ты просто не хочешь. Ты отказываешь мне после всего, что я для тебя сделал? После того, как я спас тебя от тюрьмы? Ты, которая без меня давно сидела бы... Он не договорил. В сумке Ирины зазвонил телефон. Она бросила взгляд на экран: «Склиф. Нина Дубровская». — Извини. — Она подняла трубку. — Да, Нина Дмитриевна? — Ирина Алексеевна, — голос Нины был сдавленным, испуганным. — Арина. Анафилактический шок. Ребёнок в реанимации. На ИВЛ. Приезжайте скорее. Внутри у Ирины всё оборвалось. Холод пробежал по позвоночнику. Она перестала слышать Кривицкого, перестала видеть свечи и сервированный стол. — Я сейчас. Еду. Она схватила сумку, пальто и ринулась к двери, не слушая окриков мужа. — Ира! Ира, чёрт возьми! Она уже набирала номер Кости, когда выбегала из подъезда в холодную апрельскую ночь. Гудки тянулись бесконечно. «Господи, только бы он ответил. Только бы она выжила. Господи, пожалуйста, пусть она выживет». В трубке послышался сонный голос Кости: — Ирина Алексеевна? Что случилось? — Константин Германович. Арина в реанимации. Приезжайте. Срочно. — Что?! — Приезжайте. Она села в машину и нажала на газ. Сердце колотилось где-то в горле. В голове билась одна-единственная мысль: «Только бы успеть».