Закрыть гештальты

Утро перед ЗАГСом выдалось солнечным и по-майски тёплым, словно сама природа решила поддержать Ирину Алексеевну в этот день. Лучи солнца пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисовали золотые полосы на полу спальни, и где-то за окном заливался зяблик — самозабвенно, радостно, будто хотел сообщить всему миру, что сегодня — особенный день. Ирина стояла перед зеркалом, перебирая наряды. Не для свадьбы — для развода. Но выглядеть хотелось достойно. Она перемерила три блузки, два костюма и один жакет, который в итоге отложила — слишком строгий. В зеркале отражалась женщина, которая провела бессонную ночь, но странным образом выглядела лучше, чем обычно. Глаза сияли. Щёки чуть порозовели. Она придирчиво разглядывала морщинки у глаз, носогубные складки, шею — но сегодня они не казались ей такими уж страшными. Сегодня всё было иначе. Она выбрала строгий костюм цвета морской волны, который когда-то купила на конференцию в Вене и почти не носила. Белая блузка с минимумом деталей — никаких рюшей, никаких бантов, только чистые линии. Туфли на невысоком каблуке — элегантные, но удобные. Она придирчиво рассматривала себя, поправляла волосы, хмурилась своему отражению, когда услышала шаги за спиной. — Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — раздался голос. Костя подошёл бесшумно, обнял её сзади, положил подбородок на плечо. В зеркале они смотрелись вместе — впервые как пара, не скрывающаяся, не прячущаяся. Его голубые глаза встретились с её зелёными. — Гена этого не заслуживал, — добавил он тихо, и его дыхание коснулось её уха. — Никто не заслуживал. Ты — сокровище, Ира. — Сокровище с морщинами, — она попыталась отшутиться, но он не дал. Развернул её к себе, взял лицо в ладони. — Сокровище, которое я никому не отдам. — Он поцеловал её в висок, задержался губами на виске, потом переместился к уголку губ. — Ты готова? — Готова. Кажется. Нет. Не знаю. — Это нормально. Я рядом. Весь день. Каждую минуту. Он снова поцеловал её — на этот раз в губы, коротко, но нежно, — и, взяв за руку, повёл на кухню. На кухне их уже ждали дети. Илья, как всегда по утрам взъерошенный, с ложкой в одной руке и телефоном в другой, поднял глаза на Ирину и улыбнулся. Он уже привык к тому, что она здесь, — привык настолько, что её присутствие стало естественным, как воздух. Ирина иногда ловила себя на мысли, что не помнит, как они жили без неё. — Ирина Алексеевна, удачи вам. Хотя какая удача — развод? Наоборот, поздравляю. — Спасибо, Илья. — Она наклонилась и поцеловала его в макушку, чувствуя, как он на секунду замер, а потом расслабился под её губами. — Ты очень добрый. — Ага, я вообще идеальный. Пап, скажи. — Идеальный, — подтвердил Костя, наливая кофе. — Только алгебру подтяни и не спорь с учителем физики. — Я не спорю, я дискутирую. Это разные вещи. — Дискутируешь ты громко. Вчера твой учитель физики жаловался, что ты его чуть не переспорил при всём классе. — Потому что он неправильно формулу написал! — возмутился Илья. — Я ему говорю: «Анатолий Анатольевич, у вас знак перепутан», а он мне: «Не умничай, Илья». А я что, виноват, что я умный? Ирина рассмеялась. Костя покачал головой, но в его глазах плясали смешинки. Саша сидел на своём месте, молча ковыряя ложкой кашу. Он по-прежнему был немногословен — за эти несколько дней он так и не разговорился по-настоящему, — но прогресс был. Он больше не прятался под стол, не швырялся вещами (по крайней мере, не каждый день), и иногда — вот как сейчас — поднимал глаза на Ирину. — Ты вернёшься? — спросил он тихо, и в его вопросе было столько незащищённой тревоги, что у Ирины сжалось сердце. Она подошла к нему, присела на корточки, взяла его руки в свои. Его пальцы были холодными, напряжёнными. — Я вернусь. Обещаю. Ты — мой сын, Саша. Я не бросаю своих детей. Никогда. Мальчик долго смотрел на неё, потом молча кивнул и вернулся к каше. Но Ирина заметила: он стал есть быстрее, будто хотел поскорее покончить с завтраком и убежать в свою комнату, чтобы не показывать, как сильно он боится. Ариша, сидевшая в своём креслице, заметила, что все обнимаются, и требовательно загулила. Костя подхватил дочь на руки, поднёс к Ирине, и та, смеясь, получила слюнявый поцелуй в щёку. Девочка обхватила её за шею обеими руками, прижалась мокрым ртом к щеке и довольно загулила. — Ма-ма, — отчётливо произнесла Арина и улыбнулась, обнажив два передних зуба. Они вышли из дома, держась за руки. В машине Ирина долго смотрела в окно, и Костя не мешал ей молчать. Он просто держал её руку, перебирая пальцы, и время от времени подносил к губам. На светофорах он поворачивался к ней, целовал костяшки, запястье, ладонь. Она не отнимала руку. Ей нравилось. — Ты как? — спросил он, когда до ЗАГСа оставалось два квартала. — Странно. Я думала, будет тяжелее. А на самом деле... легко. Как будто я сбрасываю старую кожу. — Как змея. — Как ящерица. Змеи — они хищные. А ящерицы — просто обновляются. — Значит, ты моя ящерица. Самая красивая ящерица на свете. — Лазарев, ты научился делать комплименты. — Я стараюсь. Она рассмеялась, и смех этот был лёгким, свободным — смех женщины, которая больше не боится. *** Зал ЗАГСа встретил их казённым холодом. Типовое здание советской постройки, бежевые стены с облупившейся кое-где краской, пластиковые стулья с высокими спинками, табличка «Отдел регистрации актов гражданского состояния» и чахлый фикус в углу. Ирина шла по коридору и думала о том, что в этом же ЗАГСе они с Геной когда-то регистрировали брак. Какая ирония — вернуться сюда, чтобы всё закончить. Гена уже был там. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и, казалось, разглядывал что-то на улице. Услышав шаги, он обернулся, и Ирина заметила, как он постарел за последние недели. Не физически — Гена всегда следил за собой, и его холёное лицо было всё таким же гладким, как ухоженный газон. Но что-то в его глазах изменилось. Ушёл блеск превосходства, ушла снисходительная усмешка. Он выглядел... уставшим. Как человек, который проиграл битву и только сейчас это осознал. — Здравствуй, Ира, — сказал он ровно. — Здравствуй, Гена. Костя остался в коридоре, сжав её руку перед тем, как отпустить. «Я здесь», — сказал он одними губами. Она кивнула и вошла в кабинет. Процедура была короткой и формальной. Регистратор — женщина с уставшим лицом и голосом, лишённым эмоций, — задавала стандартные вопросы. Имущество, которого было немного, разделили заранее, претензий не было. Гена не спорил. Когда прозвучало финальное «Брак расторгнут», Ирина почувствовала, как с плеч свалился груз, который она носила годами. Она думала, что заплачет, но слёз не было. Только облегчение. Огромное, всепоглощающее облегчение. Они вышли на улицу. Гена зачем-то достал из кармана пиджака сигарету — она даже не знала, что он курит, — прикурил, затянулся, закашлялся. Дым пошёл не в то горло, и он согнулся пополам, кашляя и чертыхаясь. Потом посмотрел на сигарету с отвращением, смял её в пальцах и сунул окурок в урну. — Бросил сто лет назад, — пробормотал он, откашливаясь. — А тут... нервное. Хотя какое нервное? Всё уже решено. — Гена... — Не надо, Ира. — Он поднял руку, останавливая её. — Не надо ничего говорить. Жизнь нас разводит не просто так, видимо. Мы оба были хороши, Егорова. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было злости, только усталая ирония. — Ты — железная леди, которая не умела проигрывать. Я — самовлюблённый дурак, который не умел любить. Может, так и надо. Может, это судьба. Помнишь, как мы познакомились? Я тогда читал лекцию по челюстно-лицевой хирургии, а ты сидела в первом ряду и задавала дурацкие вопросы. — Они не были дурацкими. Ты просто не знал ответов. — О! — он поднял палец. — Вот это я и имею в виду. Железная леди. Всегда на высоте. Всегда права. Она невольно улыбнулась. — Ты не дурак, Гена. Просто мы не подходили друг другу. — Не подходили, — согласился он. Он помолчал, глядя куда-то вдаль, на серую улицу, залитую майским солнцем. Потом сказал: — Я улетаю в Штаты. К Маше. Она давно звала, а я всё откладывал. Думал — успею. А теперь... теперь пора. Она там замуж вышла, у неё сын, мой внук. Буду дедом. — Он криво усмехнулся. — В общем, я улетаю. Уже билеты купил. — Это правильно, — сказала Ирина. — Ты нужен дочери. Она тебя любит. — Любит, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Надеюсь. Хотя с моим характером это непросто. — У тебя будет шанс. Второй шанс. Как у меня. Он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не видела много лет. Что-то, похожее на уважение. И — странное дело — смирение. — Будь счастлива, Егорова. По-настоящему. Ты этого заслуживаешь. — Спасибо, Гена. И ты... будь счастлив. Он кивнул и, не оглядываясь, пошёл прочь. Ирина смотрела ему вслед, и в её душе не было ни боли, ни сожаления. Только покой. Только завершённость. Как будто она закрыла книгу, которую читала слишком долго. Костя подошёл сзади, взял её за руку. — Ну как ты? — Свободна, — сказала она, и в этом слове было столько смысла, сколько не вместила бы целая речь. — Впервые за много лет. По-настоящему свободна. — Тогда поехали. У меня для тебя кое-что есть. — Опять? Лазарев, ты меня пугаешь. — Это приятное. Обещаю. Она недоверчиво прищурилась, но позволила увести себя к машине. Когда они отъехали от ЗАГСа, Костя накрыл её руку своей и сказал: — Я горжусь тобой. Знаешь об этом? — За что? Я всего лишь развелась. — Нет. Ты сделала гораздо больше. Ты выбрала себя. Своё счастье. Свою жизнь. Это самое трудное, что может сделать человек. А ты смогла. Она не ответила — только сжала его пальцы и отвернулась к окну, чтобы он не видел, как заблестели её глаза. *** Он привёз её в их парк, к старому фонтану. Тому самому, у которого они стояли в первый раз, когда она ещё отказывалась признать, что между ними что-то есть. Тому самому, где он пытался взять её за руку, а она отдёргивала. Тому самому, где они гуляли с детьми на майских и где Ариша впервые назвала её мамой. Сегодня фонтан был пуст — его ещё не запустили после зимы, — но вокруг зеленела трава, цвели одуванчики, и в воздухе пахло сиренью. Тот самый запах, который Ирина с детства ассоциировала с началом лета. — Подожди здесь, — сказал Костя и отошёл к машине. Ирина стояла у фонтана, ничего не понимая. Через минуту он вернулся с букетом в руках. Не просто букетом — произведением искусства. Орхидеи нежно-кремового оттенка соседствовали с пышными ранункулюсами цвета шампанского, а между ними, как драгоценные камни, мерцали белые фрезии. Букет был перехвачен лентой — изумрудного цвета, точно в тон её глазам. — Это тебе, — сказал он, вручая цветы. — Ты теперь свободна. Официально. И я хочу, чтобы этот день запомнился тебе не только разводом. — Костя... — она прижала букет к груди, вдыхая аромат. Фрезии пахли весной, ранункулюсы — едва уловимо, орхидеи — почти невесомо. — Это невероятно красиво. Ты с ума сошёл. Где ты вообще взял такой букет? — Заказал заранее. Это ещё не всё. — Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку и опустился на одно колено. Ирина замерла. Её сердце пропустило удар, потом второй. — Ты что делаешь? — прошептала она. — Встань! Тут люди ходят... — Пусть ходят. Пусть видят. Я хочу, чтобы все знали. — Костя... — Ирина Алексеевна, — начал он, и его голос звучал необычно серьёзно, без привычных шутливых ноток, — Ира. Я люблю тебя. Я люблю тебя так, как никого никогда не любил. Ты стала для меня всем: любимой женщиной, лучшим другом, матерью моим детям. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро и засыпать каждую ночь. Я хочу делить с тобой всё: радости, трудности, победы, поражения. Я хочу построить с тобой дом и вырастить наших детей. Я хочу, чтобы ты стала Лазаревой. Ириной Алексеевной Лазаревой. — Он открыл коробочку, и внутри, на тёмном бархате, сияло кольцо — белое золото с бриллиантом, тонкое, элегантное, идеально подходящее для неё. Камень поймал солнечный луч и заиграл, разбрасывая крошечные искры. — Выходи за меня. По-настоящему. Навсегда. Ирина стояла, прижимая к груди букет, и не могла найти слов. Она смотрела на кольцо, на серьёзное лицо Кости, на его голубые глаза, полные надежды и лёгкого страха — он всё ещё боялся, что она откажет, — и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Она уже не помнила, когда кто-то делал ей предложение так — на одном колене, с кольцом, с букетом, с дрожью в голосе. Гена не делал. Гена просто сказал: «Ну что, распишемся?» — и она согласилась, потому что думала, что так и надо. А теперь... — Да, — сказала она, и её голос дрогнул. — Да, я выйду за тебя. Он надел кольцо ей на палец — оно село идеально, будто было сделано специально для неё. Поднялся и поцеловал её. Долго. Нежно. Счастливо. Его руки обвили её талию, её свободная рука легла на его плечо. Поцелуй был солёным — она всё-таки заплакала, но это были слёзы счастья. — Это ещё не всё, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Что? Ещё? Костя, ты меня пугаешь. У меня сердце не выдержит. — Я заказал для тебя машину. — Он достал телефон, открыл фотографию. — Серебристый седан. Кожаный салон, климат-контроль, всё как полагается. Он приедет через месяц. Я хотел подарить его на свадьбу, но показываю сейчас — вдруг тебе не понравится, я поменяю. Цвет, марка, что угодно. Только скажи. Ирина посмотрела на фотографию. Элегантный серебристый автомобиль — не кричащий, не вычурный, а именно такой, какой она сама выбрала бы, если бы умела выбирать. Она перевела взгляд на Костю, потом снова на фотографию, потом на кольцо на своём пальце. — Ты сумасшедший, — сказала она. — Абсолютно сумасшедший. Цветы, кольцо с бриллиантом, машина... Я не могу это принять. Это слишком. Я обычная женщина, Костя, а не королева. — Можешь, — он обнял её, прижал к себе. — Для меня ты — королева. Ты — моя жизнь, Ира. И я хочу, чтобы у тебя было всё. Всё самое лучшее. Ты заслужила это. За все годы. За всё, через что ты прошла. Она не ответила — просто прижалась к нему и закрыла глаза. На пальце сияло кольцо. В руках благоухал букет. Где-то через месяц её ждала новая машина. А впереди — целая жизнь с этим сумасшедшим, нежным, любящим человеком. — Ты меня балуешь, — прошептала она. — Я тебя люблю. Это разные вещи. — Нет. Это одно и то же. Он замер, переваривая её слова, потом улыбнулся и поцеловал её в макушку. *** — А теперь поехали, — сказал Костя, заводя машину. — Я хочу тебе кое-что показать. — Ещё что-то? — Ирина рассмеялась. — Лазарев, ты меня сегодня добьёшь. — Это приятное. Обещаю. Они выехали за город. Дорога петляла между майских полей, залитых солнцем, и Ирина смотрела в окно, любуясь зеленью. Мимо проплывали дачные посёлки, сосновые рощи, синие ленты рек. Костя держал её за руку, перебирая пальцы, и время от времени подносил к губам. Ему нравилось целовать это место — то, где теперь сияло его кольцо. Через полчаса они въехали в ворота коттеджного посёлка «Сосновый бор». Табличка на въезде — кованая, с золотистыми буквами, — ухоженная дорога, молодые сосны вдоль обочины. Ирина оглядывалась по сторонам, и в её глазах загорался интерес. — Что это за место? — спросила она. — Это то, о чём мы говорили. Здесь продаются участки. Я хочу, чтобы ты посмотрела. Несколько вариантов. Выберем тот, который понравится нам обоим. Ирина повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то, очень похожее на детский восторг. — Ты серьёзно? Мы прямо сейчас поедем выбирать участок? — А чего ждать? Я же сказал: мы строим дом. Наш дом. И начнём мы с самого важного — с земли, на которой он будет стоять. Ты же сама говорила, что хочешь сад. И яблони. И качели для Аришки. И барбекю для Ивана Николаевича. Для всего этого нужна правильная земля. Она сжала его руку, и в этом пожатии было больше благодарности, чем в любых словах. Агент — молодой мужчина в светлом костюме, с бейджиком «Дмитрий» и слегка заученной улыбкой, — встретил их у въезда и повёл по посёлку. Они объездили несколько участков. Первый был слишком близко к дороге — Ирина сразу отметила, что шум машин будет мешать, особенно по ночам. «Здесь не уснёшь», — сказала она, и Костя мысленно поставил галочку: никаких дорог. Второй — в глубине посёлка, но затенённый: старые ели закрывали солнце, и она сказала, что там будет сыро. «И мох вырастет на газоне», — добавила она. «Ты разбираешься в газонах?» — удивился Костя. «Я во всём разбираюсь, Лазарев. Привыкай». Третий оказался неровным, с заметным уклоном. «Нет, — сказала Ирина, качая головой. — Мы строим дом для семьи. Нужно, чтобы было ровно, чтобы газон, чтобы дети могли бегать и не падать. А здесь им придётся карабкаться». Агент, заметно приунывший, предложил четвёртый вариант — последний. — Самый дальний, у озера, — сказал он. — Пятнадцать соток. Ровный, как стол. Сосны, но не густые — свет проходит отлично. И вид на воду. Его редко показывают, потому что он дороже остальных, но... — Поехали, — сказал Костя. — Показывайте. Они поехали. И когда вышли из машины, Ирина замерла. Участок был идеален. Ровный, просторный, залитый солнцем. Сосны росли по периметру, создавая естественную ограду, но не заслоняли свет. Их кроны шумели на ветру — мягко, успокаивающе. Вдалеке блестело озеро — небольшое, чистое, с песчаным берегом. Пахло хвоей и травой. Где-то пели птицы. Воздух был густым, прогретым, напоённым запахом смолы и полевых цветов. — Здесь, — сказала Ирина, и её голос прозвучал твёрдо. — Вот здесь. Она прошла в центр участка, повернулась, раскинула руки. Солнце освещало её лицо, ветер играл волосами, и в этот момент она была самой счастливой женщиной на свете. — Здесь будет гостиная, — она показала рукой. — Большая, с панорамными окнами. Чтобы утром солнце заливало весь дом. Здесь — кухня. Просторная, с островом, с хорошей плитой. Здесь — наша спальня. На первом этаже, чтобы не подниматься по лестнице, когда мы состаримся. А на втором этаже — детские. У каждого своя комната. Илья будет спорить с физикой, Саша — строить конструктор, Ариша — разбрасывать игрушки. — А здесь? — Костя подошёл, обнял её сзади. — Здесь — сад. Яблони, вишни, кусты сирени. Качели для детей. Мангал для тебя. — И для Ивана Николаевича, — добавил он. — Он без шашлыков жить не может. — И для Ивана Николаевича. — Она повернулась к нему, и её зелёные глаза сияли. — И клумба для Марии Валерьевны. Она любит цветы? — Обожает. У неё в Сочи уже целый сад. Она будет счастлива. — Вот и клумба. Вон там, у забора. — Она показала рукой. — Пионы, розы, что-нибудь многолетнее, чтобы не возиться каждый год. — Ты уже всё продумала. — Я всю жизнь об этом мечтала, — призналась она. — О доме. О саде. О семье. Просто никогда не верила, что это возможно. — Теперь возможно. Всё возможно. Они стояли посреди соснового леса, обнявшись, и каждый видел перед собой не пустырь с травой, а будущее. Светлое, просторное, их собственное. — Берём, — сказал Костя, и Ирина кивнула, не раздумывая ни секунды. *** Вечером, когда они вернулись домой, их ждала тёплая, уютная суета. Илья сидел за столом, разбирая учебник по физике. Саша, устроившись на ковре, собирал конструктор — тот самый, который они с Ильёй начали вместе. Башня уже достигала почти до колена, и мальчик сосредоточенно прилаживал к ней красный кубик. Ариша в своём креслице деловито жевала кусочек яблока и гулила что-то себе под нос. — Ну что? — спросил Илья, поднимая голову. — Как всё прошло? — Ирина Алексеевна теперь официально свободна, — сказал Костя, обнимая её за плечи. — И она будет жить с нами. Всегда. А ещё она согласилась стать моей женой. — Да ладно! — Илья вскочил со стула, и его лицо озарилось широкой, лазаревской улыбкой. — Ну наконец-то! Я уж думал, вы никогда не решитесь! Когда свадьба? Я могу быть свидетелем? — Можешь, — рассмеялась Ирина. — Свадьба через месяц. Скромная. Только свои. Ты, Ариша, Саша, Олег с Мариной, Куликов, Нина... — Пастухов? — Обязательно. — Отлично! Ура! — Илья обнял Ирину, потом отца, потом снова Ирину. — Я знал! Я всегда знал! Я же говорил, помните? Я говорил, что вы будете вместе! С самого первого раза, когда вы пришли к нам на ужин! — Ты был прав, — сказал Костя. — Признаю. Ариша, услышав шум, замахала ложкой и закричала: «Ма-ма! Па-па!» — требуя, чтобы её тоже взяли на руки. Костя подхватил дочь, и она, довольно загулив, вцепилась в его нос. Только Саша остался на ковре. Он поднял голову от конструктора, посмотрел на Ирину, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то тревожное. — Она теперь будет наша мама? — спросил он тихо. Ирина отпустила Илью, подошла к Саше, опустилась рядом с ним на колени прямо на ковёр. Осторожно, не делая резких движений, положила руку ему на плечо. Он не дёрнулся. Это уже было прогрессом. — Да. Если ты этого хочешь. Саша долго молчал. Его пальцы сжимали пластмассовую деталь конструктора — красный кубик, который он так и не приладил к башне. Потом он молча кивнул и вернулся к своей постройке. Ирина не настаивала на большем. Она знала: это уже победа. Для мальчика, который неделю назад кричал и швырялся вещами, молчаливый кивок был огромным шагом вперёд. После ужина, когда дети ушли в свои комнаты — Илья взялся за уроки, Саша продолжил строить свой бесконечный конструктор, а Ариша уже посапывала в кроватке, — Ирина отозвала Костю в сторону. Они стояли в коридоре, и она говорила тихо, чтобы не разбудить малышку. — Костя, я хочу с тобой поговорить о Саше. Он молодец, он делает успехи. Ты видел — сегодня он кивнул, когда я спросила про маму. Но я замечаю и другое. Он плохо спит. Я слышу, как он кричит по ночам. — Я тоже слышал, — Костя потёр затылок. — Кошмары. Это нормально после всего, что он пережил. — И ещё, — Ирина понизила голос. — Он лунатит. Третья ночь подряд я слышу, как он встаёт и ходит по квартире. Вчера он стоял у кроватки Ариши. Просто стоял и смотрел. Я не знаю, что у него в голове в этот момент. Он ничего не помнит наутро. Костя нахмурился. Саша у кроватки Ариши — это уже было. В первую ночь. Но если это повторяется... — Я думаю, нам нужно запирать дверь в комнату Ариши на ночь, — сказала Ирина. — На ключ. Не для того, чтобы наказать Сашу, а чтобы обезопасить обоих. Он может случайно навредить ей, даже не осознавая этого. А утром даже не вспомнит. — Я согласен, — Костя кивнул. — Запираем дверь. Я куплю задвижку или замок, врежу завтра же. — Спасибо. — Ирина с облегчением выдохнула. — Я боялась, что ты будешь спорить. — Я бы спорил, если бы ты предлагала неразумные вещи. А это разумно. — Он помолчал, потом вдруг усмехнулся. — Жаль только, что это немного... ну, мешает далеко идущим планам. — Каким планам? — Ирина приподняла бровь. — Нашим совместным ночам. Представь: мы с тобой наконец-то одни, все двери открыты... а тут ребёнок-лунатик и замок на двери. Приходится корректировать стратегию. — Лазарев, — она покачала головой, но в её глазах плясали смешинки, — у тебя одно на уме. — У меня на уме ты. Исключительно ты. — Он обнял её, прижал к себе. — Но я обещал ждать, и я жду. Я терпеливый. — Терпеливый? Ты? — она фыркнула. — Ты — самый нетерпеливый человек из всех, кого я знаю. — С тобой я другой. С тобой я готов ждать сколько угодно. Он поцеловал её в лоб, потом в висок, потом в губы — коротко, но нежно. И они вернулись в гостиную. *** Дети уснули. Квартира погрузилась в тишину, нарушаемую только мерным гудением холодильника да далёким шумом машин за окном. Ирина сидела на диване, поджав под себя ноги, и любовалась кольцом на пальце. В тусклом свете торшера бриллиант мерцал, переливался, отбрасывал крошечные радуги на стену. Она поворачивала руку то так, то эдак, и камень вспыхивал в ответ, словно живой. — Ты сумасшедший, Лазарев, — сказала она в который раз, не отрывая взгляда от кольца. — Цветы, кольцо, машина... Ты понимаешь, что я никогда не получала таких подарков? — Значит, пора начинать. — Он сидел рядом, откинувшись на спинку дивана, и смотрел на неё. Не на кольцо — на неё. На её лицо, подсвеченное мягким светом. На её губы, чуть тронутые улыбкой. На её глаза, сияющие от счастья. Она была прекрасна. И она была его. — Иди сюда, — сказал он, протягивая руку. Ирина придвинулась, он обнял её, притянул к себе на грудь. Она положила голову ему на плечо, он гладил её волосы, перебирал пряди. Её дыхание было ровным, спокойным, и он чувствовал, как постепенно расслабляется сам. — Знаешь, о чём я думаю? — прошептала она. — О чём? — О том, что никогда не думала, что в моём возрасте можно быть такой счастливой. Я думала, моя жизнь закончена. Что я — старая женщина, которая никому не нужна. А теперь у меня есть ты. И дети. И дом, который мы построим. И я не могу поверить, что это всё — правда. — Это правда, — сказал он, целуя её в макушку. — И это только начало. Ты даже не представляешь, что тебя ждёт. — Что же? — Вся оставшаяся жизнь. Со мной. С детьми. В нашем доме. С нашей любовью. Я обещаю тебе, Ира: ты никогда больше не будешь одна. Ты никогда не будешь чувствовать себя ненужной. Я буду любить тебя каждый день, каждую минуту, пока бьётся моё сердце. Она подняла голову и посмотрела на него. В его голубых глазах была такая искренность, такая глубина, что у неё перехватило дыхание. — Поцелуй меня, — прошептала она. Он наклонился и поцеловал. Сначала — нежно, едва касаясь. Но поцелуй, начавшийся как лёгкое прикосновение, быстро изменился. Стал глубже. Горячее. Настойчивее. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, и она ответила — её ладони легли на его плечи, пальцы зарылись в его волосы. Он целовал её долго, жадно, с той особой, лазаревской страстью, от которой у неё подкашивались ноги даже когда она сидела. Его пальцы скользнули по её шее, спустились ниже, к ключицам, и она вздрогнула от этого прикосновения. Он уложил её на диван, навис сверху, и его губы переместились на её шею, на плечо, на то место за ухом, где бился пульс. Он легонько прикусил мочку её уха, и она охнула, вцепилась пальцами в его плечи. — Костя... Он прижал её к спинке дивана, целуя шею, плечи, снова губы. Его ладонь скользнула по её бедру, сжала — не грубо, но требовательно. Она чувствовала его возбуждение — твёрдое, отчётливое, прижатое к её бедру, — и от этого её собственное тело отзывалось, плавилось, тянулось к нему. Он снова поцеловал её, и его язык скользнул в её рот, сплетаясь с её языком. Она застонала, и этот звук — тихий, гортанный — свёл его с ума окончательно. — Я хочу тебя, Ира, — прошептал он, отрываясь от её губ и прокладывая дорожку из поцелуев по её шее. — Ты даже не представляешь, как сильно. Каждый раз, когда ты рядом, я схожу с ума. Твой запах, твоя кожа, твой голос... Я хочу тебя. Сейчас. Всегда. — Я знаю, — выдохнула она, чувствуя, как его ладони скользят по её телу — талия, бёдра, снова талия. — Я чувствую. Его рука легла на её грудь поверх блузки, и он почувствовал, как она отзывается — её дыхание участилось, она выгнулась навстречу, и её сосок затвердел под его ладонью. Он провёл большим пальцем, и она застонала — тихо, гортанно. — Костя... — Тссс, — он поцеловал её в ямку между ключицами. — Я просто хочу, чтобы ты знала: я жду. Я жду нашей ночи. И когда она случится, я сделаю всё, чтобы ты запомнила её навсегда. Она подняла на него глаза — затуманенные желанием, но с той самой искрой рациональности, которая всегда возвращалась в последний момент. — Я жду не меньше твоего, — сказала она. — Но ты прав. Давай подождём. Ещё немного. — Ещё немного, — согласился он. — Но когда это случится... берегись, Павлова. Вернее — будущая Лазарева. Она рассмеялась, и напряжение немного спало, но не исчезло. Он лёг рядом, притянул её к себе, укрыл пледом. Они лежали в тишине, обнявшись, и его возбуждение ещё давало о себе знать, но он не торопил. Просто гладил её волосы, целовал в лоб, вдыхал её запах. — Через месяц, — прошептал он. — Через месяц ты станешь Лазаревой. И тогда... тогда у нас будет целая ночь. И утро. И ещё много-много ночей. — Я жду этого, — ответила она. — Даже больше, чем ты думаешь. — Я думаю, ты ждёшь этого ровно столько же, сколько и я. Они рассмеялись — тихо, чтобы не разбудить детей, — и ещё долго лежали, обнявшись, говоря о доме, о свадьбе, о том, какой будет их жизнь. *** Ближе к полуночи Ирина решила принять душ перед сном. День был долгим, эмоциональным, и хотелось просто смыть с себя усталость. Она оставила Костю на диване, ушла в ванную, закрыла дверь и включила воду. Горячие струи забарабанили по коже, и она закрыла глаза, позволяя теплу окутать себя. Костя выждал ровно две минуты. Потом бесшумно подошёл к двери ванной, прислушался — вода шумела, — и осторожно просунул руку внутрь. Полотенце висело на крючке у двери. Он снял его и аккуратно унёс в спальню. Туда же отправились её пижама, аккуратно сложенная на стуле, и бельё, лежавшее сверху. Вернувшись в гостиную, он сел на диван и стал ждать. Прошло пятнадцать минут. Вода стихла. Ещё через минуту раздался её голос — сначала удивлённый, потом раздражённый: — Костя! Где моё полотенце? И где моя пижама? Он ухмыльнулся и ничего не ответил. Через минуту телефон пискнул. Сообщение от Ирины: «Лазарев, верни мои вещи. Немедленно. Я мокрая и мне холодно». Он набрал ответ: «Сейчас принесу. Но при одном условии». «Каком?» «Увидишь». Он взял полотенце, пижаму и бельё и направился в ванную. Дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы она могла просунуть руку. Но он не собирался довольствоваться малым. — Отдай, — раздался её голос из-за двери. — Нет. — Что значит «нет»? — Выходи. Я хочу видеть тебя. — Лазарев, ты с ума сошёл! Я голая! — Я знаю. Именно поэтому я и хочу, чтобы ты вышла. За дверью повисла пауза. Потом она сказала: — Хорошо. Я выйду. Но только до пояса. И за шторкой. — Договорились. Она вышла из-за двери, закутанная в душевую занавеску, которую она стащила с перекладины и обмотала вокруг себя. Её плечи были голыми, с них стекали капли воды. Волосы прилипли к шее. Она была босиком, и от её ног на кафеле оставались мокрые следы. — Отдавай, — сказала она, протягивая руку. Костя покачал головой, держа полотенце за спиной. — Сначала — условие. — Какое? — Покажи мне грудь. Ирина офигела. Буквально. Её глаза расширились, рот приоткрылся. — Ты... ты... Лазарев, тебе сколько лет? Ты ведёшь себя как подросток! — Мне сорок три. Но рядом с тобой мне снова семнадцать. — Он ухмыльнулся той самой, невыносимой лазаревской ухмылкой. — Так что? Покажешь? — Нет! — Тогда не получишь полотенце. — Ты невыносим. — Я знаю. Но ты всё равно меня любишь. Он шагнул вперёд, и она инстинктивно отступила к стене. Он не стал ждать, пока она передумает. Просто отодвинул шторку — мокрую, холодную, прилипшую к её телу, — наклонился и поцеловал её. Глубоко. Жадно. Его язык ворвался в её рот, и она, охнув, ответила. Полотенце упало на пол. Одной рукой он всё-таки нашёл её грудь — мокрую, горячую, — и сжал, чувствуя, как возбуждается её сосок под его ладонью. Она застонала ему в рот, и этот стон был слаще всего, что он когда-либо слышал. Её спина выгнулась, прижимаясь к нему, и он почувствовал, как она дрожит — не от холода, нет. Он оторвался от её губ, тяжело дыша. — Вот, — сказал он, поднимая полотенце с пола. — Полотенце вернул. Она стояла, прижимая полотенце к груди, и смотрела на него с выражением, в котором смешались возмущение, желание и что-то ещё, очень тёплое. — Теперь пижама, — сказал он, доставая её из-за спины. — Что за неё? Он шагнул ближе, отвёл край полотенца в сторону и припал губами к её соску. Сначала обвёл его языком — медленно, дразняще, — а затем нежно прикусил. Она выгнулась, застонала, схватилась за его плечи. — Костя! Он отстранился с довольной улыбкой. — Вот. Пижама твоя. Она плеснула в него водой из ванной, попав прямо в лицо. Он зажмурился, засмеялся. — Ты что творишь, Лазарев?! — Возвращаю твои вещи, — сказал он без зазрения совести. — Ты же сама просила. Осталось вернуть тебе бельё. Она замерла. Он шагнул к ней вплотную, и его рука скользнула вниз, к тому месту, где полотенце уже едва держалось. Его пальцы коснулись её между ног, и она напряглась, буквально перестала дышать. Он провёл пальцами, раскрывая губы, и почувствовал, как там горячо и мокро — но не от воды. Совсем не от воды. — Костя... — её голос был низким, срывающимся. Он замер на секунду, давая ей привыкнуть, потом убрал руку. Положил её бельё на полку рядом с душевой. — Скоро ты будешь совсем моя, — прошептал он, целуя её в губы — на этот раз нежно. — Я люблю тебя, будущая Лазарева. И вышел, оставив её стоять в ванной с полотенцем в одной руке, пижамой в другой и полным раздраем внутри. — Лазарев! — донеслось из ванной через секунду. — Я тебя убью! — Но перед этим выйдешь за меня! — крикнул он в ответ, уже из гостиной. И услышал, как она смеётся — беспомощно, счастливо, обречённо. *** Поздним вечером, когда они уже собирались расходиться по комнатам, у Кости зазвонил телефон. Он глянул на экран — «Иван Николаевич» — и удивлённо поднял бровь. — Алло. — Костик! — голос отчима звучал бодро и радостно, как всегда. — Ну что, поздравляю с разводом! Не твоим, конечно, но всё равно! — Спасибо, Иван Николаевич. — Костя невольно улыбнулся. — А вы чего так поздно? — А мы не поздно, мы по делу. Костик, мы с мамой решили приехать. Завтра. Костя замер. Завтра. Он ждал этого, но не так скоро. — Завтра? — переспросил он. — Да. Билеты уже взяли. Хотим познакомиться с невестой и внуками. Маша хочет сама всё увидеть. И Сашу, и Аришу, и Илью — всех. Ну и Ирину Алексеевну, конечно, в новом качестве. Готовься, сынок! — Я... да, конечно, — Костя переглянулся с Ириной, которая стояла рядом и всё слышала. — Мы готовы. Приезжайте. — Тогда до завтра. Маша волнуется, но я её успокоил. Всё будет хорошо. Люблю, целую. Пока! Костя положил трубку, медленно выдохнул и посмотрел на Ирину. — Моя мама приезжает. Завтра. Хочет познакомиться с тобой как с будущей невесткой. Ирина замерла. В её зелёных глазах мелькнул страх — тот самый, который она так старательно прятала. Мария Валерьевна. Мать Кости. Женщина, которая была шокирована, узнав об их отношениях. Женщина, которой потребовалось время, чтобы принять это. — Я готова, — сказала она после короткой паузы, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я не боюсь. Тем более, у меня есть ты. — Конечно, есть, — Костя обнял её. — И ты ей понравишься. Обязательно. И знаешь что? У нас есть ещё одна новость, которую мы им не рассказали. — Какая? — Мы выбрали участок. Так что завтра мы покажем им не только семью, но и место, где будет стоять наш дом. Им понравится. Особенно Ивану Николаевичу — там такое место для мангала... Ирина улыбнулась, прижалась к нему, и они стояли в тишине, обнявшись, готовые к новому дню. К новым встречам. К новой жизни.