Закрыть гештальты

Квартира встретила Ирину непривычной тишиной. Она открыла дверь своим ключом — тем самым, который Костя вручил ей несколько недель назад со словами «теперь у тебя есть дом», — и замерла на пороге. В прихожей горел приглушённый свет — он специально вкрутил лампочку помягче, чтобы не ослеплять, — и откуда-то из гостиной доносился тонкий аромат ванили и сандала. Горели свечи. Она поняла это ещё до того, как увидела: запах горячего воска ни с чем не спутаешь. Детских голосов не было слышно. Ни телевизора, ни топота маленьких ног, ни требовательного «Ма-ма!» из детской. Она медленно сняла пальто, повесила его в шкаф, поправила волосы перед зеркалом в прихожей. Оттуда на неё смотрела женщина, которую она сама не узнавала — с горящими глазами, с румянцем на щеках, с той особой, трепетной улыбкой, которая появляется только у тех, кто предвкушает что-то невероятное. Она поправила выбившуюся прядь, одёрнула блузку и шагнула в гостиную. — Костя? — позвала она, снимая туфли и ставя их на полку. Пальцы сами нашли выключатель, но она не стала зажигать верхний свет. Полумрак казался уместным, почти торжественным. Такой свет бывает в храмах — приглушённый, таинственный, обещающий. Он вышел из гостиной — в светлой рубашке, с закатанными до локтей рукавами, открывающими сильные предплечья. Верхняя пуговица расстёгнута, волосы чуть взъерошены — он явно готовился, бегал по квартире, расставляя всё по местам. От одного его вида у неё потеплело в груди. В этом полумраке он казался моложе, и она на мгновение залюбовалась им — его профилем, его движениями, тем, как он смотрел на неё. — Дети у Нины, — сказал он, беря её за руки и притягивая к себе. От него пахло тем самым гелем для душа, который она купила на прошлой неделе, и ещё чем-то — его собственным, лазаревским запахом, к которому она уже привыкла. Запах, который она могла бы узнать из тысячи. — С ночёвкой. Я попросил её устроить им пижамную вечеринку. Она была только рада. Сказала: «Давно пора, а то вы всё ходите вокруг да около». — Ты рассказал Нине? — Я ничего не рассказывал. Она сама догадалась. Ты же знаешь Нину — она видит всё насквозь. — Он прижал её к себе, и она почувствовала, как его губы касаются её виска — легко, трепетно, будто он всё ещё не верил, что она здесь, с ним. — Я хочу, чтобы эта ночь была только нашей. Без спешки. Без страха. Без оглядки на время. Только ты и я. Ирина почувствовала, как сердце пропускает удар. Она знала, что этот вечер настанет. Они оба знали. Месяцы ожидания, недели намёков, дни, наполненные поцелуями, которые они обрывали, не давая себе пойти дальше. И всё же, когда это случилось — когда квартира опустела, когда свечи уже горели, когда его руки обнимали её с той особой, уверенной нежностью, — она оказалась не готова. Вернее — готова, но… волновалась. Как девчонка перед первым свиданием. Она, женщина шестидесяти трёх лет, прошедшая через брак, материнство, карьеру, через развод и новую любовь, стояла в прихожей и чувствовала, как дрожат колени. — Ты всё спланировал, — сказала она. — А ты сомневалась? — он улыбнулся той самой, лазаревской улыбкой с ямочками на щеках, от которой у неё всегда таяло внутри. — Проходи. Я приготовил ужин. И вино. И… всё остальное. Она прошла в гостиную и ахнула. На журнальном столике горели свечи — не одна, не две, а целая дюжина, расставленные на безопасном расстоянии друг от друга, в стеклянных подсвечниках, которые он, видимо, специально купил. Их мягкий, колеблющийся свет отражался в тёмном стекле окна, создавая ощущение, что они в каком-то волшебном коконе, отрезанном от всего мира. Рядом — бутылка хорошего красного вина и два бокала на тонких ножках. На тарелках — лёгкий ужин: салат с рукколой и креветками, крошечные канапе с лососем, фрукты, нарезанные аккуратными дольками — киви, клубника, манго. Он явно готовился. Явно ждал. — Лазарев, — она покачала головой, — ты не перестаёшь меня удивлять. — Это моя цель. Всю оставшуюся жизнь. — Он подошёл сзади, положил ладони на её плечи, большими пальцами помассировал напряжённые мышцы. Она невольно застонала — тихо, почти неслышно. — Иди, переоденься. Я пока открою вино. Она ушла в спальню и там, перед зеркалом, долго смотрела на себя. На женщину, которая через несколько минут отдаст себя мужчине, которого любит. Она не была идеальна — морщинки у глаз, носогубные складки, грудь уже не такая упругая, как в молодости. Но он смотрел на неё так, будто она — произведение искусства. И она решила: сегодня она не будет прятаться. Она сняла деловой костюм, повесила его в шкаф и надела лёгкое домашнее платье — простое, мягкое, струящееся. Распустила волосы, позволив им рассыпаться по плечам. Сняла часы, серьги, кольца — оставила только то, что он надел ей на палец у фонтана. Бриллиант сверкнул в полумраке, и она улыбнулась своему отражению. Когда она вернулась в гостиную, он уже сидел на диване, разлив вино по бокалам. Увидев её, он замер. Просто замер, не донеся бокал до губ, и смотрел. Долго. Пристально. Так, что у неё мурашки побежали по коже. — Ты прекрасна, — сказал он просто. Его голос прозвучал низко, с той особой интонацией, от которой у неё всегда перехватывало дыхание. — Я даже не накрашена. — Именно поэтому. Ты настоящая. Живая. Моя. — Он протянул ей бокал. — За нас. — За нас. Они выпили. Вино было терпким, согревающим, с нотками вишни и чего-то пряного, и Ирина почувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Костя взял её руку, поднёс к губам, поцеловал ладонь — долгим, трепетным поцелуем, от которого по её телу пробежала дрожь. Потом запястье — туда, где бился пульс. Потом костяшки пальцев — каждую отдельно, не торопясь. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он тихо, — я ждал этого с того самого дня, как мы с тобой впервые поссорились на планёрке. Ты тогда сказала, что я безответственный. А я подумал: «Боже, какая женщина». Она рассмеялась. — Ты мне тогда показался наглым мальчишкой. — Я и есть наглый мальчишка. Просто теперь — твой. Навсегда. Он поставил бокал, взял её лицо в ладони и поцеловал. Медленно. Нежно. С той особой, лазаревской нежностью, от которой у неё всегда подкашивались ноги. Она ответила — сначала робко, а потом всё увереннее. Его губы были тёплыми, мягкими, и от них пахло вином. Она почувствовала, как его язык скользнул по её нижней губе, и позволила ему войти глубже. Поцелуй стал настойчивее, требовательнее, и она почувствовала, как внутри разгорается огонь — тот самый, который она так долго подавляла. — Костя, — прошептала она, отрываясь от его губ, чтобы перевести дыхание. — Я хочу тебе кое-что сказать. — Я слушаю. — Я… я волнуюсь. Моё тело — оно не такое, как в молодости. У меня морщины, у меня… я не уверена, что я… — Ира. — Он прижал палец к её губам, останавливая поток слов. Его голубые глаза смотрели прямо в её зелёные, и в них не было ни тени сомнения. — Я люблю тебя. Всю. Целиком. Каждую чёртову морщинку, каждый серебряный волос, каждый шрам. Для меня ты — самая красивая женщина на свете. И я хочу тебя. Не ту, какой ты была двадцать лет назад. Тебя — сегодняшнюю. Ту, что сидит сейчас передо мной в этом платье, с этими глазами, с этой улыбкой. Ты понимаешь? Она смотрела на него, и в её зелёных глазах стояли слёзы. Но это были слёзы не страха — слёзы облегчения. Он говорил именно то, что ей нужно было услышать. Он видел её. По-настоящему видел — и принимал. — И ещё, — добавил он, беря её за руку и переплетая их пальцы, — если ты захочешь остановиться в любой момент — мы остановимся. Я не обижусь. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Но если ты готова… я хочу показать тебе, как сильно я тебя люблю. Всю ночь. Без остатка. Я хочу заставить тебя забыть обо всём, кроме нас. Она долго смотрела на него. Потом кивнула. — Я готова. Он встал, протянул ей руку. — Тогда пойдём. Спальня была готова. Свежее постельное бельё — белое, хрустящее, пахнущее лавандой, — было натянуто так аккуратно, будто он тренировался. Шторы задёрнуты плотно, не пропуская ни лучика уличного света. На тумбочке — ещё две свечи, уже зажжённые, и их мягкий, колеблющийся свет создавал интимный полумрак, в котором всё казалось чуть более волшебным, чем на самом деле. Костя закрыл дверь, и они остались вдвоём — в этой маленькой вселенной, где не было ни работы, ни проблем, ни прошлого. Только они. Только их дыхание. Только их желание. Он подошёл к ней, взял её лицо в ладони и поцеловал. На этот раз поцелуй был другим — глубже, настойчивее, требовательнее. Его язык скользнул в её рот, и она ответила, запуская пальцы в его волосы. Он застонал, прижимая её к себе, и она почувствовала, как его тело отзывается на близость — твёрдо, горячо, с пульсирующей силой, которую он больше не пытался скрывать. Его пальцы на её талии подрагивали, и это выдавало, насколько сильно он её хочет. — Я хочу тебя, Ира, — прошептал он, отрываясь от её губ и прокладывая дорожку из поцелуев по её подбородку к шее. — Ты даже не представляешь, как сильно. Каждый раз, когда ты рядом, я схожу с ума. Твой запах, твоя кожа, твой голос… Ты — моя. Теперь — только моя. Навсегда. — Твоя, — выдохнула она, чувствуя, как его губы касаются ямочки у основания её горла. Он начал раздевать её. Медленно. Каждое движение было наполнено смыслом. Он не срывал одежду — он снимал её, как снимают упаковку с драгоценного подарка. Бретельки платья соскользнули с плеч, обнажая ключицы. Он поцеловал каждую — сначала одну, потом другую, — и она почувствовала, как по коже бегут мурашки. Платье упало к ногам, и она осталась в белье — простом, элегантном, кружевном, цвета слоновой кости. — Ты прекрасна, — сказал он, и это прозвучало как молитва. — Ты даже не представляешь, как ты прекрасна. Она попыталась прикрыться — инстинктивно, стесняясь, — но он мягко отвёл её руки. — Не прячься. Я хочу видеть тебя. Всю. Каждую клеточку твоего тела. Ты — самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Его губы коснулись её шеи — туда, где бился пульс. Она вздрогнула, закрыла глаза. Он целовал её шею, плечи, ключицы. Задержался на ямочке у основания горла, обвёл её языком, и она тихо застонала. Спустился ниже, к груди, всё ещё скрытой кружевом. Его пальцы расстегнули застёжку бюстгальтера — медленно, почти благоговейно, — и он упал на пол. — Вот это, — прошептал он, касаясь губами её соска, — я люблю. И это. И это. Каждую частичку тебя. Он целовал её грудь, обводя языком, посасывая, и она застонала — громче, чем в первый раз. Её пальцы сжались на его плечах, ногти чуть впились в кожу. Он чувствовал, как она дрожит — не от холода, от желания. Её тело тянулось к нему, как цветок тянется к солнцу. — Костя… — Тссс. Сегодня я хочу, чтобы ты просто чувствовала. Ни о чём не думай. Просто чувствуй. Доверься мне. Он опустился ниже, целуя её живот — мягкий, тёплый, вздрагивающий под его губами. Каждый поцелуй отдавался в ней волной жара. Она засмеялась — негромко, нервно. — Щекотно. — Я знаю. — Он поцеловал ещё раз, медленнее, едва касаясь губами. — Но ты расслабляешься. Это хорошо. Я хочу, чтобы ты была расслаблена. Чтобы ты чувствовала только удовольствие. Он встал на колени перед ней, взялся за край её трусиков и медленно потянул вниз. Она замерла, перестав дышать. Он поцеловал её бедро — сначала одно, потом другое, — и она почувствовала, как внутри всё сжимается в сладком предвкушении. — Ложись, — сказал он, и его голос был низким, грудным. — Я хочу любить тебя всю ночь. Я хочу, чтобы ты забыла обо всём, кроме меня. Я хочу, чтобы ты чувствовала только мои руки, мои губы, моё тело. Она легла на кровать — на свежие, пахнущие лавандой простыни, — и он навис над ней, опираясь на локти. Полумрак скрывал всё, что она хотела бы спрятать, но его глаза — она видела их даже в темноте — смотрели только с любовью. С обожанием. С голодом. — Ты — моя, — прошептал он, целуя её в губы. — И я хочу, чтобы ты это запомнила. Навсегда. Что бы ни случилось — ты моя, а я твой. — Я уже запомнила. Навсегда. Он целовал её долго, не торопясь. Его губы исследовали её тело — шею, плечи, грудь, живот. Он находил местечки, о существовании которых она знала, но которые никогда не были… такими чувствительными. Местечко за ухом — когда он целовал туда, она вздрагивала и тянулась к нему всем телом, как натянутая струна. Изгиб шеи — он легонько прикусывал кожу, и она стонала, вцепляясь в его плечи. Плечо — он оставил там лёгкий засос, который завтра придётся прятать под воротником. — Это — чтобы ты помнила о сегодняшней ночи, — прошептал он. — Завтра. И послезавтра. И всегда. Каждый раз, когда ты будешь смотреть на себя в зеркало, ты будешь вспоминать, что ты — моя. — Ты метишь территорию, Лазарев? — Да. А ты против? — Нет. — Она потянула его за волосы, притягивая ближе. — Я не против. Можешь оставить хоть десяток. Я хочу, чтобы весь мир знал, что я твоя. — Не искушай. Я могу. Он спустился ниже, к её груди. Его язык обвёл сосок — медленно, дразняще, — и она выгнулась навстречу, выгнулась так, что спина оторвалась от простыни. Он взял его в рот, посасывая, и его рука в это же время ласкала вторую грудь, сжимая, поглаживая, перекатывая сосок между пальцами. Её дыхание стало частым, прерывистым. Она запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, и застонала, не в силах сдерживаться. — Костя… пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — он поднял голову, и в его глазах плясали искры. — Скажи мне. Я хочу слышать. Скажи, чего ты хочешь. Я сделаю всё, что ты попросишь. Всё, что ты захочешь попробовать. Только скажи. — Я хочу тебя. Везде. Всюду. Я хочу, чтобы ты не останавливался. Я хочу, чтобы ты любил меня. Всю. Без остатка. — Я знаю. Но сегодня я хочу, чтобы ты получила удовольствие. Сначала ты. Много раз. Потом я. Я хочу, чтобы ты кричала моё имя. Он снова поцеловал её — глубоко, страстно, — а потом начал спускаться ниже. Его губы скользнули по животу, по бёдрам, по внутренней стороне. Когда он достиг того места, где её ноги сходились вместе, она напряглась — но не от страха, а от предвкушения. — Доверься мне, — прошептал он, и его дыхание коснулось её там, заставив вздрогнуть. — Я хочу сделать тебе хорошо. Я хочу, чтобы ты забыла своё имя. Я хочу, чтобы ты помнила только моё. Она закрыла глаза и позволила ему. Его губы коснулись её — сначала легко, почти невесомо. Она вздрогнула, вцепилась пальцами в простыню. Он целовал её там, ласкал языком, и каждое движение отдавалось в ней волной жара. Он знал, что делал. Он не торопился — он изучал её, находил ритм, который заставлял её скулить и выгибаться. Его язык скользил по клитору, обводил его, то ускоряясь, то замедляясь, и она чувствовала, как внутри всё сжимается в тугую спираль. — Костя… я сейчас… я сейчас кончу… — Давай, — прошептал он, не отрываясь от неё. — Я хочу этого. Я хочу, чтобы ты кончила для меня. Я хочу слышать, как ты стонешь. Я хочу чувствовать, как ты растворяешься в моих руках. И она кончила. Сильно, ярко, с его именем на губах. Её тело выгнулось дугой, пальцы сжались на его плечах, и она закричала — громче, чем позволяли стены, но ей было всё равно. Мир сузился до одной точки, до его губ, до его языка, до этого всепоглощающего ощущения, которое разливалось по телу огнём. Когда она открыла глаза, он уже был рядом — обнимал её, гладил по волосам, целовал в лоб. Его глаза сияли. Он смотрел на неё с такой гордостью, с таким счастьем, что у неё перехватило дыхание. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — В порядке? — она рассмеялась — обессиленно, счастливо. — Я… это было… восхитительно. Невероятно. Я так давно не чувствовала ничего подобного. Ни с кем и никогда. Только с тобой. — Это только начало, — сказал он, и в его голосе была гордость. — Я же говорил: сначала ты. Я ещё даже не начинал. — Но я хочу и тебя. — Она потянулась к нему, поцеловала — жадно, благодарно. — Я хочу, чтобы ты тоже получил удовольствие. Я хочу чувствовать тебя внутри. Я хочу, чтобы ты кончил вместе со мной. — Успеется. Сначала — ещё один раз. Ты готова? — Спрашиваешь… Она смотрела на него — на его губы, всё ещё влажные от неё, на его глаза, горящие желанием, — и чувствовала, как внутри снова закипает возбуждение. Он был прав. Это было только начало. На этот раз — пальцами. Он ласкал её, изучал, находил те места, которые заставляли её дыхание сбиваться. Его пальцы скользнули внутрь — она была горячей, влажной, готовой, — и нашли ту самую точку, о существовании которой она знала, но которая редко получала достаточно внимания. Он начал ритмично давить — сначала мягко, потом сильнее, следя за её реакцией. Её бёдра двигались навстречу его руке, она стонала, сжимая его запястье, и эти стоны становились всё громче, всё откровеннее. — Вот так? — спросил он, чуть меняя угол. — Да… да, не останавливайся… пожалуйста, не останавливайся… ещё… сильнее… Он не остановился. Его пальцы продолжали свою работу, а большой палец тем временем ласкал клитор — легко, почти невесомо, — и от этого двойного ощущения она теряла рассудок. Он чувствовал, как она сжимается вокруг его пальцев, как её дыхание становится всё более частым, и знал: она уже на грани. Её тело было открытой книгой, и он читал её с наслаждением. — Смотри на меня, — прошептал он. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь. Я хочу видеть, как ты теряешь контроль. Она открыла глаза, встретилась с его взглядом — и этого было достаточно. Она кончила снова — острее, сильнее, чем в первый раз. Волна накрыла её с головой, она вскрикнула и почувствовала, как влага брызнула, орошая его руку и простыню. Это было настолько мощно, настолько всепоглощающе, что она на мгновение потеряла ориентацию в пространстве — где верх, где низ, где она сама. — Что… — она приподнялась на локтях, глядя на него с изумлением. — Это ты, — сказал Костя, и его лицо сияло от счастья. — Это самая прекрасная вещь, которую я видел. Ты даже не представляешь, как это возбуждает. Ты — чудо, Ира. Абсолютное чудо. — Я… это было… я не ожидала, что могу такое… — Можешь. Со мной — можешь всё. — Он поцеловал её, давая распробовать её собственный вкус на своих губах. — Готова к продолжению? Я ещё даже не начинал по-настоящему. — Готова, — она улыбнулась, всё ещё дрожа. — Я хочу тебя. Внутри. Сейчас. Он вошёл в неё — медленно, осторожно, давая привыкнуть. Она была горячей, влажной, готовой, и он застонал от ощущения её тесноты, от того, как идеально она принимала его. Их глаза встретились, и мир вокруг перестал существовать. — Я люблю тебя, — прошептал он, начиная двигаться. — Ты — моя. Только моя. Навсегда. Я никогда никого так не любил. — Навсегда, — эхом повторила она, обхватывая его ногами. Он двигался в ней, и каждое движение было наполнено нежностью. Он не торопился — он хотел, чтобы этот момент длился бесконечно. Его губы касались её лба, щёк, губ. Она чувствовала его везде — внутри, снаружи, вокруг. Он заполнял её целиком, без остатка. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, и он почувствовал, как она снова начинает закипать. — Вместе? — спросил он, чувствуя, что и сам уже на грани. — Вместе. Она кончила одновременно с ним — идеально, сильно, с его именем на губах. Он замер в ней на несколько секунд, чувствуя, как её мышцы пульсируют вокруг него, потом осторожно вышел и лёг рядом, притягивая её к себе. Они лежали в тишине, обнявшись, и каждый чувствовал, как колотится сердце — у него, у неё, в унисон. В спальне пахло лавандой, воском и ими. — Я люблю тебя, Ирина Алексеевна Павлова, — прошептал он, целуя её в макушку. — Лазарева, — поправила она. — Скоро — Лазарева. — Лазарева, — повторил он, и это слово прозвучало как обещание. — Ты самая красивая, самая желанная, самая любимая женщина на свете. И я никому тебя не отдам. Она прижалась к нему, закрыла глаза и впервые за много лет почувствовала себя по-настоящему… дома. Прошло, наверное, полчаса. Они лежали, обнявшись, и молчали. Слов не требовалось. Костя гладил её по спине, рисовал круги на коже, и Ирина мурлыкала от удовольствия, как кошка. Она чувствовала, как его возбуждение снова растёт — он был всё ещё твёрдым, прижатым к её бедру. — Ты серьёзно? — спросила она, приподнимая бровь. — Опять? Уже? — С тобой — всегда, — ответил он. — Ты меня заводишь одним своим присутствием. Одним взглядом. Одним дыханием. Я могу кончить, просто глядя на тебя. — Тогда, — она вдруг перекинула ногу через его бёдра и села сверху, прижимая его к кровати, — теперь моя очередь. Я хочу тебя. Всего. Я хочу попробовать всё, что ты хочешь. — Ира… — он опешил, но в его голосе звучал восторг. — Тссс. — Она прижала палец к его губам. — Ты сказал: сегодня ты хочешь, чтобы я получила удовольствие. Я его получила. Теперь я хочу, чтобы ты получил его тоже. И я хочу попробовать… кое-что. — Что именно? — Всё. Что ты хочешь попробовать со мной? Говори. Не стесняйся. Сегодня можно всё, что ты захочешь. Он посмотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на сияющие зелёные глаза, на припухшие от поцелуев губы, — и понял, что это лучшая ночь в его жизни. — Я хочу попробовать с тобой всё, — сказал он. — Но только то, что ты хочешь. Говори мне. Не стесняйся. Если тебе что-то не понравится — мы остановимся. Если понравится — продолжим. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Она наклонилась и поцеловала его — глубоко, страстно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность. Потом её губы заскользили вниз. Шея. Плечи. Ключицы. Она целовала его так, как он целовал её, — не торопясь, изучая. Её язык обвёл его сосок, и он застонал. Она спустилась ниже, к животу, и он почувствовал, как его мышцы напрягаются под её губами. — Ира… ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь… — Тссс. Теперь моя очередь. Я хочу, чтобы ты тоже чувствовал. Я хочу, чтобы тебе было так же хорошо, как мне. Она взяла его член в руку — горячий, твёрдый, — и провела языком от основания до головки. Он застонал громче, запрокинул голову. Она повторила движение — медленно, дразняще. Затем взяла его в рот, и он почувствовал, как её язык скользит по нему, как её губы сжимаются, как она находит ритм. Её рука ласкала основание, двигаясь в такт рту. Она чувствовала, как он пульсирует, как его дыхание становится всё более частым, и это заводило её ещё сильнее. — Ира… ты… это невероятно… я не могу… Она подняла голову, улыбнулась. — Я хочу попробовать позу. Такую… где мы оба одновременно. Чтобы ты тоже чувствовал меня. — Шестьдесят девять? — Да. Я хочу чувствовать тебя, пока ты чувствуешь меня. Я хочу, чтобы мы были вместе в этом. Они перестроились. Она оказалась сверху, её бёдра раздвинулись над его лицом, и он снова начал ласкать её языком, пока она брала его в рот. Они двигались в унисон, и это было самое интимное, самое откровенное, что она когда-либо делала. Его язык работал внутри неё, его пальцы снова нашли клитор, и она стонала, не отрываясь от него. Он чувствовал, как она кончает — её тело напряглось, она вскрикнула, не выпуская его изо рта, и это ощущение — её оргазм и её губы одновременно — чуть не довело его до финала. — Я хочу тебя внутри, — прошептала она, отрываясь. — Сейчас. Я хочу быть сверху. Она снова села сверху, опустилась на него, и они задвигались вместе. Она контролировала ритм — сначала медленно, потом быстрее, — и он смотрел на неё снизу вверх, не в силах оторвать взгляд. Её грудь покачивалась, волосы разметались по плечам, глаза были закрыты, губы приоткрыты. Она была прекрасна. — Ты самая красивая женщина на свете, — прошептал он. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. А теперь… — она наклонилась к его уху, — я хочу попробовать ещё кое-что. Может… сзади? — Ты уверена? — С тобой — да. Но будь осторожен. Ты будешь первым, кто сделает это со мной. — Всегда. Он перевернул её, поставил на четвереньки, и начал с ласк. Его язык коснулся её там — сначала легко, пробуя, — и она застонала. Он ласкал её, пока она не расслабилась полностью, потом начал растягивать пальцами — медленно, осторожно, не переставая другой рукой ласкать клитор. — Как ты? — спросил он. — Хорошо… продолжай… это так… остро… я никогда… — Если будет больно — скажи. Я остановлюсь. — Не останавливайся. Мне нравится. Очень. Он ввёл ещё один палец, и она застонала громче. Потом ещё. Когда она была готова, он осторожно начал входить — сантиметр за сантиметром, давая ей привыкнуть. Она замерла на секунду, потом выдохнула и подалась назад. — Да… вот так… глубже… Он двигался медленно, внимательно следя за её реакцией. Его пальцы продолжали ласкать клитор, и от этого двойного ощущения она снова начала закипать. Её стоны становились громче, она сжимала простыню, её тело дрожало. — Я сейчас… я… ах! Она кончила — сильно, до искр перед глазами, — и он, почувствовав её оргазм, кончил следом. Они рухнули на кровать, обессиленные, тяжело дыша. — Ты… — она попыталась что-то сказать, но слова не шли. — Я знаю, — он обнял её, прижал к себе. — Я тоже. Это было потрясающе. Они лежали молча, восстанавливая дыхание. Простыни сбились, свечи почти догорели, но никому не было до этого дела. — Ты совсем старушку заездить решил? — вдруг спросила она, и в её голосе слышался смех. — Я не могу больше. Серьёзно. Я сейчас просто усну. — Эй, — он приподнялся на локте, и его лицо стало серьёзным. — Не смей называть себя так. Никогда. Ты — самая красивая, самая желанная женщина на свете. И я не разрешаю тебе говорить о себе плохо. Поняла? — Поняла. — Она потянулась и поцеловала его. — Но я правда устала. Давай продолжим утром? — Утром, — согласился он, укладывая её голову себе на плечо. — Утром я тебя разбужу. У меня есть план. — Опять план? Ты меня пугаешь. — Приятный план. Обещаю. Она уснула первой — обессиленная, счастливая, с улыбкой на губах. Он ещё долго лежал, гладил её волосы и думал о том, что никогда в жизни не был так счастлив. Утро наступило раньше, чем она была готова. Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, и Ирина, ещё не открывая глаз, почувствовала, как что-то тёплое и влажное касается её бедра. Она улыбнулась, не открывая глаз. — Лазарев, ты ненасытный. Мы же только… — Прошло шесть часов, — раздался его голос из-под одеяла, и она почувствовала, как его губы скользят выше. — Я соскучился. Я же обещал тебе приятный план. — Ты невозможен. — Знаю. Но ты всё равно меня любишь. Она не ответила — слова стали не нужны. Его язык снова нашёл её, и утро началось с нового витка наслаждения. Позже, когда они, обессиленные и счастливые, лежали в объятиях друг друга, Ирина лениво потянулась и взяла с тумбочки телефон. Солнце уже поднялось высоко, заливая спальню золотистым светом. — Ого. Уже десять. Мы проспали. — Мы не спали, — поправил Костя. — Мы были заняты. Очень важным делом. Экспериментальной хирургией. — Ах, вот как ты это называешь? — А ты против? — Я — за. — Три пропущенных звонка, — она нахмурилась, глядя на экран. — От Марии Валерьевны. И сообщение. — Что там? Она открыла сообщение и прочитала вслух: — «Ирочка, мы с Иваном Николаевичем прилетаем сегодня вечером. Ждите в гости! Очень хотим познакомиться с будущей невесткой. Мария Валерьевна». Костя замер. Ирина медленно повернулась к нему, и в её глазах мелькнула паника. — Костя. Твоя мама прилетает сегодня. Вечером. А я… я после такой ночи едва хожу. Ты хочешь, чтобы я знакомилась с твоей мамой в таком состоянии?! — А что не так с твоим состоянием? — он приподнялся на локте, разглядывая её. — Ты сияешь. Ты прекрасна. У тебя румянец на щеках. Мама будет в восторге. — У меня на шее засос! И я едва держусь на ногах! — Засос мы прикроем шарфиком, — он поцеловал её в плечо, — а на ногах ты держишься отлично. Я проверял. Всю ночь. — Костя! — Ира. — Он обнял её, прижал к себе. — Ты справишься. Ты всё можешь. Я в тебя верю. И мама тебя полюбит. Потому что ты — та, кто сделал меня счастливым. Самым счастливым человеком на земле. — Ты невозможный человек. — Знаю. Но ты всё равно меня любишь. — Люблю, — сдалась она, утыкаясь лицом в его плечо. — Хотя иногда мне хочется тебя убить. — Убьёшь после свадьбы. А пока — давай вставать. Нужно привести квартиру в порядок, купить продукты, приготовить ужин и… — он замер, глядя на неё. — И купить тебе новый шарфик. У тебя на шее… э-э… небольшой сувенир от меня. И ещё один на плече. И, кажется, на ключице. И на груди. И… — Что?! — она вскочила и побежала к зеркалу. — Лазарев! Ты оставил четыре засоса! — Я предупреждал, — раздался его смех из спальни. — Это чтобы ты помнила о сегодняшней ночи! Каждый раз, когда будешь смотреть в зеркало. И не только. — Я тебя убью! — После свадьбы, Ирина Алексеевна. После свадьбы. Она стояла перед зеркалом, разглядывая отметины на шее, и не могла сдержать улыбки. Сегодня вечером она познакомится с его мамой. А через месяц станет его женой. И каждую ночь до свадьбы — и после — он будет доказывать ей, что она самая желанная женщина на свете. И это, пожалуй, было самым лучшим, что случилось с ней за всю её жизнь.