Закрыть гештальты

Утро перед приездом Марии Валерьевны и Ивана Николаевича началось в квартире Лазаревых с лёгкого, но ощутимого хаоса. Ирина проснулась раньше всех — даже раньше Ариши, что случалось крайне редко, — и теперь стояла перед открытым шкафом в спальне, перебирая наряды с той дотошностью, с какой обычно перебирала истории болезни перед сложной операцией. На кровати уже высилась гора отвергнутых блузок, юбок и платьев, а она всё не могла определиться. — Синий? Слишком официально. Она подумает, что я на заседание учёного совета собралась, а не знакомиться с будущей свекровью. Бежевый? Слишком скучно. Бордовый? Слишком агрессивно. А это... нет, это вообще для конференции в Вене, там такие плечи, что я выгляжу как депутат. — Она отбросила очередную вещь на кровать, где уже образовалась целая гора одежды, и тяжело вздохнула, уперев руки в бока. — У меня нет ничего подходящего. Придётся ехать в магазин. Прямо сейчас. — У тебя полный шкаф одежды, — заметил Костя, лениво наблюдая за ней с кровати. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и наслаждался зрелищем. Утренний свет падал на его обнажённые плечи, и Ирина на секунду отвлеклась от своих переживаний, залюбовавшись им. — Ты каждый день выглядишь так, будто сошла с обложки журнала. Мама будет в восторге независимо от того, что ты наденешь. Даже если ты наденешь мой старый свитер. — Твой старый свитер? — она резко обернулась, сверкая глазами. — Лазарев, я собираюсь знакомиться с твоей мамой! С женщиной, которая знает меня как строгого главного врача, которая знает, как я отчитывала тебя на планёрках! А теперь она узнает меня как... как женщину, которая спит с её сыном! — Которая любит её сына, — поправил он, лениво потягиваясь. — И которую её сын любит. Это разные вещи. — Для матерей это не всегда разные вещи. — Она снова отвернулась к шкафу, бормоча что-то про «катастрофу» и «позор на всю оставшуюся жизнь». — Может, мне вообще не выходить? Скажем, что я заболела? — Ты? Заболела? — Костя расхохотался. — Ты за десять лет ни разу не брала больничный. Мама не поверит. Она скажет: «Павлова заболела? Зовите реанимацию, это конец света». — Очень смешно. — Она бросила в него подушкой, но он легко поймал её и отбросил в сторону. Костя понял, что словами тут не поможешь. Он встал с кровати — всё ещё обнажённый по пояс, в одних домашних штанах, — подошёл сзади, обнял за талию, положил подбородок на плечо. Его руки сомкнулись на её животе, и она невольно прижалась к нему спиной, чувствуя тепло его тела. — Ира. Послушай меня. Моя мама — не монстр. Она обычная женщина, которая хочет, чтобы её сын был счастлив. Когда она увидит, как я смотрю на тебя, как Ариша зовёт тебя мамой, как Илья с тобой разговаривает, как Саша к тебе тянется — она всё поймёт. Ей не нужен идеальный костюм. Ей нужна ты. Настоящая. — Ты правда так думаешь? — Я это знаю. — Он поцеловал её в плечо, задержался губами на коже, и она почувствовала, как по телу пробегает тёплая волна. — К тому же у тебя есть кольцо. Она увидит его и сразу поймёт, что ты — будущая Лазарева. А это уже половина дела. — И вторая половина — это я, нервная, в старом свитере? — В моём старом свитере ты выглядишь особенно соблазнительно. — Он поцеловал её в шею, туда, где бился пульс, и она вздрогнула. — Но если серьёзно — надень то, в чём тебе комфортно. Мама оценит не наряд, а тебя. Она уже тебя знает. И, между прочим, всегда уважала. — Как начальницу. А не как невесту сына. — Как человека. А теперь узнает как женщину, которую любит её сын. Это плюс, а не минус. Она выдохнула, и её плечи чуть расслабились под его ладонями. — Ладно. Убедил. Тогда... наверное, вот это. Светло-зелёное. Оно мягкое, домашнее. Не слишком официальное, но и не халат. — Отличный выбор. Ты в нём похожа на весну. — Он поцеловал её в висок, развернул к себе и заглянул в глаза. — А теперь пойдём завтракать, а то я слышу, как Ариша уже просыпается и требует свою маму. И, кажется, Илья что-то уронил в своей комнате. Или это Саша разбирает конструктор. — Или это твоя совесть падает с лестницы, — фыркнула она. — У меня нет совести. У меня есть ты. Это гораздо лучше. Она закатила глаза, но улыбнулась, и они вместе вышли на кухню. Завтрак прошёл в лёгкой, но волнительной атмосфере. Илья, казалось, вообще не понимал, из-за чего столько суеты — он спокойно ел оладьи, щедро политые кленовым сиропом, и листал ленту в телефоне, время от времени хмыкая над какими-то мемами. Саша, как всегда, был немногословен, но Ирина заметила, что он сегодня не прячет глаза — наоборот, иногда даже поглядывает на неё с любопытством, будто хотел что-то спросить, но не решался. А Ариша, сидя в своём креслице, деловито жевала кусочек яблока и периодически выдавала своё коронное «Ма-ма!», требуя внимания. При этом она ещё умудрялась размазывать яблочное пюре по столу и по собственным щекам. — Бабушка приедет, — сказал Костя детям, разливая кофе. — И дедушка. — Класс, я по ним очень соскучился, — кивнул Илья, не отрываясь от телефона. — Она привезёт печенье твое любимое, — пообещал Костя. — И очень хочет с вами познакомиться поближе. Особенно с Сашей. Саша поднял глаза от тарелки, и в его взгляде мелькнула тревога. Его пальцы сжались вокруг ложки. — Она... она будет меня ругать? — За что? — Ирина наклонилась к нему, положила ладонь на его руку. — Ты хороший мальчик, Саша. Ты делаешь успехи. Ты перестал прятаться, ты начал разговаривать, ты помогаешь Илье собирать конструктор. Она будет рада с тобой познакомиться. — А если я ей не понравлюсь? — его голос был тихим, почти шёпотом. — Понравишься. — Ирина заглянула ему в глаза. — Ты — внук. А бабушки всегда любят своих внуков. Даже если те шалят. Даже если они иногда кричат и швыряются вещами. Бабушки всё прощают. — Откуда вы знаете? — У меня самой была бабушка, — сказала Ирина. — Когда я была маленькой, я разбила её любимую вазу. Разбила вдребезги, представляешь? Я так боялась, что она меня накажет. А она просто обняла меня и сказала: «Это всего лишь ваза. Ты важнее». И купила новую. Саша долго смотрел на неё, потом молча кивнул и вернулся к каше. Но Ирина заметила, что его пальцы чуть расслабились. Илья, услышав разговор, оторвался от телефона и добавил: — Саш, не боись. Бабушка Маша — огонь. Она мне в прошлый раз рассказала, как папа в детстве разбил окно футбольным мячом и пытался склеить его скотчем. Представляешь? Скотчем! — Илья! — возмутился Костя. — Это была конфиденциальная информация! — Какая информация? — Саша вдруг поднял глаза, и в них впервые за утро мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Папа разбил окно? — Разбил, — вздохнул Костя. — Мне было десять. И скотч — это была гениальная идея. Просто она не сработала. — Конечно, не сработала, — фыркнула Ирина. — Скотч не держит стекло. Это же очевидно. — Я был ребёнком! — возмутился Костя. — В десять лет очевидно только то, что футбол — это жизнь. Саша вдруг издал тихий звук — не то смешок, не то фырканье. Все замерли. Это был первый раз, когда он смеялся. Ирина почувствовала, как внутри разливается тепло. Костя встретился с ней глазами и чуть заметно улыбнулся. После завтрака, когда Илья ушёл собираться, а Саша уселся на ковёр со своим конструктором, Костя подошёл к Ирине, которая мыла посуду, и обнял её сзади. — Видела? — прошептал он ей на ухо. — Видела. Он засмеялся. Впервые. — Это ты. Ты его отогреваешь. Медленно, но верно. — Мы его отогреваем. Все вместе. — Она повернулась к нему, и их губы встретились. Поцелуй был коротким, но тёплым, полным благодарности. — Кстати, — сказал Костя, отстраняясь, — у меня для тебя небольшой сюрприз. — Опять? Лазарев, у меня сердце не выдержит твоих сюрпризов. — Этот — выдержит. Я заказал доставку. Кое-что для сегодняшнего вечера. — Что именно? — Узнаешь вечером. — Он поцеловал её в нос и вышел из кухни прежде, чем она успела что-то возразить. *** В аэропорту они ждали у выхода для встречающих. Ирина нервно поправляла волосы, хотя они и так лежали идеально — лёгкими волнами, как любил Костя. Светло-зелёное платье сидело на ней безупречно, подчёркивая достоинства фигуры и смягчая образ. Она то и дело касалась кольца на пальце — машинальный жест, который помогал ей успокоиться. Костя держал её за руку, время от времени поднося к губам и целуя костяшки пальцев. — Ты справишься, — сказал он в десятый раз. — Я рядом. — Я знаю. Просто... я столько лет была твоей начальницей. А теперь я... невеста её сына. Это странно. Она, наверное, думает, что я старая развратница, которая соблазнила молодого хирурга. Костя фыркнул, да так громко, что на них обернулась пара пожилых людей с соседней скамейки. — Старая развратница? Ты? Ира, ты самая элегантная, самая сдержанная женщина из всех, кого я знаю. Если кто и развратник, то это я. И мама это знает. Она меня вырастила. Она в курсе, что её сын — тот ещё... э-э... — Бабник? — подсказала она с невинным видом. — Я хотел сказать «извращенец», бабник мне всё-таки не подходит, не только у меня и было женщин чтобы считать себя бабником. — Он вздохнул. — Но теперь я твой извращенец. Навсегда. — Это должно меня успокоить? — Должно. У меня член не опускает только на тебя. — Пошляк... Она невольно улыбнулась и сжала его руку. Он был прав — с ним всё всегда становилось легче. Даже самое страшное. Ирина не успела ответить — в толпе прибывших показались знакомые фигуры. Мария Валерьевна, невысокая, подтянутая, с голубыми глазами — точь-в-точь как у Кости, — шла первой, уверенным шагом, несмотря на возраст. Её светлые волосы были убраны в аккуратный пучок. За ней, с чемоданом в руке, шагал Иван Николаевич с добродушной улыбкой на лице. — Костик! — Мария Валерьевна бросилась к сыну и заключила его в такие крепкие объятия, что он даже крякнул. — Наконец-то! Я так скучала! Ты похудел! Ты ешь вообще? Ира, ты его кормишь? — Пытаюсь, — ответила Ирина, и её голос прозвучал теплее, чем она ожидала. — Но он всё время убегает на операции. — Мам, мы же виделись два месяца назад. И я не похудел, это ты просто соскучилась. — Два месяца — это целая вечность! — Она отстранилась, оглядела его, потом перевела взгляд на Ирину и замерла. В этот момент Ирина почувствовала, как сердце пропускает удар. Она шагнула вперёд, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Здравствуйте, Мария Валерьевна. Добро пожаловать в Москву. Как долетели? Мария Валерьевна смотрела на неё — долго, изучающе, пристально. Ирина выдержала этот взгляд, не отводя глаз. Потом вдруг лицо пожилой женщины смягчилось, и она улыбнулась — той самой, лазаревской улыбкой, которую Ирина так любила у Кости. — Здравствуйте, Ирина Алексеевна. — Она шагнула вперёд и, к удивлению Ирины, взяла её за обе руки. Ладони у неё были тёплыми, сухими, с лёгкими мозолями — видимо, работа в саду давала о себе знать. — Я много о вас слышала. От Костика, от Ивана Николаевича... Но хотела увидеть сама. Своими глазами. — Я понимаю. — Ирина сжала её руки в ответ. — Я рада, что вы приехали. — Ну, хватит церемоний! — Иван Николаевич, поставив чемодан на пол, шагнул к Ирине и заключил её в крепкие, почти медвежьи объятия. От него пахло одеколоном и чем-то ещё, домашним. — Ирина Алексеевна! Дорогая! Я так рад, что вы наконец-то с нашим оболтусом! Я всегда знал, что так будет! Ещё когда вы его на планёрках отчитывали, я думал: «Ох, неспроста это, ох, неспроста». — Вы всегда это говорите, — улыбнулась Ирина, обнимая его в ответ. — Потому что это правда! — Он отстранился, подмигнул. — А где внуки? Я им гостинцев привёз! И мангал новый хочу обсудить с Костиком. Вы же участок выбрали? — Выбрали, — сказал Костя. — Сегодня поедем, покажем. *** Дома их встретили дети. Илья, как всегда, держался уверенно — поздоровался за руку с Иваном Николаевичем, обнял Марию Валерьевну и тут же начал рассказывать про школу, про контрольную по физике. Саша стоял чуть поодаль, у стены, прижимая к груди свою неизменную синюю машинку, настороженный, но не прятался. Ирина заметила, как он переводит взгляд с бабушки на дедушку, оценивая, стоит ли им доверять. А Ариша, сидевшая на коврике с бизибордом, при виде новых людей загулила и замахала погремушкой, привлекая к себе внимание. — Какая большая! — всплеснула руками Мария Валерьевна, присаживаясь перед девочкой. — Костик присылал фотографии, но вживую она ещё красивее! Глазки голубые — в папу. А ямочки — тоже папины. Просто копия. Ариша, здравствуй! Ариша, ничуть не испугавшись, протянула бабушке свою погремушку и выдала: — Ма-ма! — Она всем так говорит, — пояснил Костя. — Это у неё универсальное обращение. И к папе, и к маме, и к братьям, и к кошке, если бы у нас была кошка. — К маме, — повторила Мария Валерьевна и бросила быстрый взгляд на Ирину. — Она вас так зовёт? С самого начала? — Да, — тихо сказала Ирина. — С самого первого дня. С того момента, как она попала в Склиф. Мария Валерьевна ничего не ответила, но что-то в её лице дрогнуло. Она потрепала Аришу по щёчке, поправила ей плед и поднялась. — А ты, значит, Саша, — она повернулась к мальчику, который всё ещё стоял у стены. — Я твоя бабушка. Можно тебя обнять? Саша замер. Его глаза метнулись к Ирине — та чуть кивнула, ободряюще улыбнулась. Мальчик сделал шаг вперёд, потом другой, и Мария Валерьевна осторожно, не делая резких движений, обняла его. Он не отстранился. Даже положил голову ей на плечо — на секунду, не больше, — но этого было достаточно. — Умница, — прошептала Мария Валерьевна ему на ухо. — Какой ты молодец. Илья, наблюдавший за этой сценой, тихо сказал Ивану Николаевичу: — Он молодец. Он раньше вообще никого не обнимал. Только Ирину Алексеевну. А теперь и бабушку. Это прогресс. — Значит, прогресс, — кивнул Иван Николаевич, смахивая что-то с глаза. — Это всё она, Ирина Алексеевна. Она чудеса творит. Я всегда знал, что она особенная. Пока Мария Валерьевна распаковывала чемоданы и раздавала гостинцы — сочинские сладости, варенье, мёд, которые она заботливо упаковала в несколько слоёв, — Костя улучил момент и подошёл к Ирине на кухне. Она нарезала овощи для ужина, и он обнял её сзади, положил ладони на живот. — Ну что? Я же говорил — всё хорошо. — Пока да. Но она ещё не знает всех деталей. Например, что я сплю с её сыном. — Она догадывается. — Он поцеловал её в плечо. — И, кажется, не возражает. — Ты невозможен. — Знаю. — Он развернул её к себе, прижал к столешнице и поцеловал — глубоко, но быстро, чтобы никто не вошёл. — Вечером, когда все уедут в гостиницу, я покажу тебе, насколько я невозможен. — Лазарев, ты меня пугаешь. — Приятно пугаю. Обещаю. Она закатила глаза, но улыбнулась, и он, довольный, отпустил её и вернулся к гостям. *** Вечером, когда дети были уложены — Саша в своей кровати с неизменной машинкой под подушкой, Илья с книгой, Ариша с плюшевым зайцем, — а гости устроены в гостиной с чаем и домашним печеньем, Мария Валерьевна вдруг попросила Ирину о разговоре наедине. Они вышли на балкон. Майский вечер был тёплым, с запахом сирени и далёким шумом машин. Небо над Москвой уже потемнело, и где-то вдалеке зажигались первые звёзды. Женщины стояли у перил, глядя на огни города. — Ирина Алексеевна, — начала Мария Валерьевна, и её голос был тихим, но серьёзным. — Я хочу с вами поговорить. Как женщина с женщиной. Не как мать Кости с его начальницей. Можно? — Конечно. И можно просто Ирина. Или Ира. Мы теперь почти семья. — Хорошо. Ира. — Мария Валерьевна повернулась к ней лицом. — Когда Костик мне позвонил и сказал, что любит вас, я была... в шоке. Честно. Вы старше его. Вы его руководитель. Вы — Павлова. Вы всегда были строгой, неприступной. Я боялась, что вы... что это какая-то игра. Что вы используете его. Что это временное увлечение, которое разобьёт ему сердце. — Мария Валерьевна... — Подождите, дайте я закончу. — Она перевела дыхание, и Ирина увидела, как дрожат её пальцы, сжимающие перила. — Но потом он стал рассказывать мне о вас. О том, как вы заботились об Арише, когда она была в боксе. Как вы приходили к ней каждый день, кормили, купали, пели колыбельные. О том, как вы приняли Сашу, когда узнали о нём. Как вы разговаривали с Ильёй, когда он боялся стать ненужным. Как вы ушли от мужа и начали новую жизнь. И я поняла: это не игра. Это любовь. Настоящая. Ирина молчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она не ожидала такого. Она готовилась к обороне, к оправданиям, к объяснениям — а получила понимание. — Я хочу, чтобы вы знали, — продолжала Мария Валерьевна, беря её за руки, — я принимаю вас. Не как начальницу моего сына. Не как Павлову. А как женщину, которую он любит. Как будущую жену. Как мать его детей. И я благодарна вам. За то, что вы сделали для него. Для Ариши. Для Саши. Для Ильи. Для всей нашей семьи. — Это он сделал для меня, — тихо сказала Ирина, и её голос дрогнул. — Он дал мне то, чего у меня никогда не было. Семью. Настоящую семью. Я думала, что в моём возрасте это уже невозможно. А он... он просто взял и перевернул мою жизнь. — Значит, вы оба нашли то, что искали. — Мария Валерьевна вдруг улыбнулась — той самой, лазаревской улыбкой, которую Ирина так любила у Кости. — Можно я вас обниму? По-семейному? Ирина кивнула, не в силах говорить, и Мария Валерьевна обняла её — крепко, тепло, по-матерински. От неё пахло ванилью и чем-то ещё, домашним, уютным. — Добро пожаловать в семью, Ира, — прошептала она. — Я рада, что ты будешь с моим сыном. Он у меня хороший. Иногда глупый, иногда взрывной, но хороший. — Я знаю, — ответила Ирина. — Я его люблю. — Я вижу. И я счастлива. Они ещё немного постояли на балконе, глядя на огни города, и Ирина чувствовала, как внутри разливается покой. Она боялась этого разговора. А он оказался... исцеляющим. *** После того как гости уехали в гостиницу — Костя вызвал им такси, несмотря на протесты Ивана Николаевича, который хотел «прогуляться пешком», — они остались вдвоём в опустевшей квартире. Дети спали. Свечи в гостиной ещё догорали, и их мягкий свет создавал ту самую, особенную атмосферу уюта и интимности. Ирина стояла у окна, глядя на улицу, когда Костя подошёл сзади, обнял её, прижал к себе. — Ну что? Я же говорил — всё будет хорошо. — Ты был прав. — Она повернулась к нему, положила ладони на его грудь. — Она замечательная. И Иван Николаевич замечательный. И... я чувствую себя... частью семьи. По-настоящему. Как будто я всегда здесь была. — Ты и есть часть семьи. Давно. Просто теперь это официально. И мама тебя полюбила. Я же говорил. — Ты много чего говорил. И всё сбылось. — Потому что я знаю жизнь. И знаю тебя. Он поцеловал её в лоб, потом в висок, потом в губы — коротко, но нежно. — А знаешь, что ещё? — Что? — У меня есть сюрприз. Я же обещал. Пойдём. Он взял её за руку и повёл в спальню. Там уже горели свечи — он успел зажечь их, пока Ирина помогала Марии Валерьевне с вещами. На тумбочке стояла бутылка вина и два бокала. На кровати лежала одна-единственная роза — алая, бархатная, с капельками воды на лепестках. А рядом с розой — маленькая коробочка, перевязанная лентой. — Лазарев, — она покачала головой. — Ты опять. — Опять. — Он развернул её к себе, взял её лицо в ладони. — Сегодня ты познакомилась с моей мамой. И она тебя полюбила. Как я и обещал. И теперь я хочу любить тебя. Всю ночь. Без остатка. Я хочу, чтобы ты забыла обо всём, кроме нас. — А коробочка? — она кивнула на кровать. — Открой. Она взяла коробочку, развязала ленту, открыла. Внутри, на бархатной подушечке, лежал кулон — тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном в виде сердца. Простой, элегантный, идеально подходящий для неё. — Костя... это слишком. — Ничего не слишком. — Он взял кулон, расстегнул цепочку и застегнул на её шее. — Вот. Теперь моё сердце всегда с тобой. Буквально. Она коснулась кулона пальцами, чувствуя, как он нагревается от её кожи, и не нашла слов. Просто подалась вперёд и поцеловала его. Он раздевал её медленно, не торопясь, целуя каждый открывающийся участок кожи. Сегодня, после пережитого волнения, после этого важного дня, каждая ласка ощущалась по-особенному остро. Его губы скользили по её плечам, по груди, по животу, и она стонала, запуская пальцы в его волосы. Он снова был ненасытен — и она тоже. — Ты знаешь, что ты — самая красивая женщина на свете? — прошептал он, поднимаясь от её живота к губам. — Ты это уже говорил. — И буду говорить. Каждый день. Всю жизнь. Ты — моя. И сегодня я хочу, чтобы ты чувствовала только удовольствие. Всю ночь. Ты готова? — Спрашиваешь... Он начал с поцелуев. Медленных, глубоких, от которых у неё перехватывало дыхание. Его губы исследовали её тело — шею, плечи, грудь, живот. Он находил те самые точки, которые заставляли её стонать и выгибаться. Местечко за ухом — когда он целовал туда, она дрожала, как натянутая струна. Изгиб шеи — он легонько прикусывал кожу, оставляя новый засос, который завтра снова придётся прятать. Плечо, ключицы, ложбинка между грудей. — Чего ты хочешь сегодня? — спросил он, поднимая голову и глядя ей в глаза. — Скажи мне. Я сделаю всё. — Я хочу тебя. Везде. — Это я уже понял. А конкретнее? Может, ты хочешь попробовать что-то новое? Она задумалась на секунду. Потом в её глазах зажглись те самые, озорные искорки, которые он так любил. — Я хочу попробовать... чтобы ты был сверху, а я... ну... — Что? — Чтобы ты держал меня за руки. Над головой. Как будто я твоя пленница. — Вот как? — его глаза расширились, но в них плясали искры восторга. — Моя Ирина Алексеевна хочет поиграть? — Твоя Ирина Алексеевна хочет, чтобы ты перестал болтать и начал действовать. Он не заставил просить дважды. Перехватил её запястья, поднял их над головой, прижал к подушке. Наклонился, поцеловал — глубоко, властно, требовательно. Она застонала, выгибаясь под ним, и он почувствовал, как она готова — горячая, влажная, трепещущая. — Тебе нравится? — прошептал он, отрываясь от её губ. — Да... не останавливайся... Он вошёл в неё — медленно, давая привыкнуть, и она охнула, чувствуя, как он заполняет её. Их движения были синхронными, идеально подходящими друг другу. Его пальцы всё ещё сжимали её запястья, и от этого ощущения — быть пойманной, быть его — у неё сносило крышу. Она кончила первой — сильно, с его именем на губах, — и он, почувствовав её оргазм, кончил следом. Потом, когда они лежали, восстанавливая дыхание, она вдруг сказала: — Теперь моя очередь. — Что? — Я хочу тебя. Сверху. — Она перекинула ногу через его бёдра и села на него, прижимая к кровати. — И я хочу... Как тогда... Ну вместе... — Шестьдесят девять? — Ты читаешь мои мысли. Она наклонилась и поцеловала его, потом её губы заскользили вниз — по шее, по груди, по животу. Она взяла его член в руку, провела языком от основания до головки, и он застонал, запрокинув голову. Она взяла его в рот, и одновременно он начал ласкать её языком, и они двигались вместе, в унисон, пока она не кончила снова — с его именем, приглушённым его плотью. — Я хочу попробовать ещё кое-что, — прошептала она, отрываясь. — Всё, что захочешь. — Укуси меня. Вот здесь. — Она показала на плечо. — Но не сильно. Он улыбнулся и выполнил просьбу — легонько прикусил кожу, и она застонала. — Ещё? — Да... И можешь... шлёпнуть меня. По... ну... — По попе? — Да. Но не сильно. Он выполнил и это — лёгкий шлепок, от которого она вздрогнула не от боли, а от неожиданного удовольствия. — Нравится? — спросил он. — Очень. Ты... ты вообще знаешь, что делаешь. — Я просто люблю тебя. И хочу, чтобы тебе было хорошо. Они продолжили — в позе доги-стайл, когда он ласкал её сзади языком, а потом вошёл, и она кончила снова, до искр перед глазами. Потом — на боку, медленно и нежно, лицом к лицу, шепча друг другу слова любви. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, — ответила она. И они уснули только под утро, обессиленные, счастливые, в объятиях друг друга. *** На следующий день, после позднего завтрака — Костя приготовил пышные оладьи с кленовым сиропом, а Ирина сварила кофе и заварила свежий чай, — вся семья собралась за столом. Мария Валерьевна и Иван Николаевич приехали из гостиницы, и теперь они сидели вшестером за большим столом, обсуждая планы на день. — А теперь — сюрприз, — объявил Костя, отставляя кружку. — Мы едем на участок. — На участок? — переспросила Мария Валерьевна, поднимая бровь. — Да. Мы с Ирой выбрали место для дома. Хотим, чтобы вы посмотрели. Особенно ты, Иван Николаевич. Там такое место для мангала — закачаешься. — Мангал — это серьёзно, — кивнул Иван Николаевич, и его глаза загорелись. — Если место для мангала хорошее, значит, и дом будет хороший. Это я вам как специалист говорю. — Специалист по мангалам? — улыбнулась Ирина. — Специалист по жизни, Ирина Алексеевна. По жизни. Они загрузились в две машины — Костя, Ирина и Ариша в одной, Илья, Саша, Мария Валерьевна и Иван Николаевич в другой — и поехали в «Сосновый бор». День выдался солнечным, тёплым, и по дороге Ариша, сидевшая в своём автокресле, радостно гулила и показывала пальчиком на пролетающих птиц. Ирина смотрела в окно и думала о том, как странно повернулась её жизнь. Ещё год назад она была замужем за нелюбимым мужчиной, жила в квартире, которая никогда не была её домом, и не верила, что заслуживает счастья. А теперь она ехала с мужчиной, которого любила, на их участок, где они построят дом. И с ними была его семья, которая стала её семьёй. Когда они вышли на участок, Мария Валерьевна ахнула. Сосны, озеро, солнце, простор — всё это создавало ощущение покоя и уюта. Лёгкий ветерок шевелил кроны деревьев, пахло хвоей и травой, где-то пели птицы. Иван Николаевич сразу направился в дальний угол, оценивая место для будущего мангала. — Здесь! — объявил он. — Вот сюда, под этой сосной. Идеально. Ветки не нависают, дым будет уходить хорошо, и от дома недалеко. — А место для клумбы? — спросила Мария Валерьевна. — Здесь будет гостиная, — Ирина показывала руками, как и в прошлый раз, но теперь её голос звучал увереннее, потому что теперь это был не просто план — это было их общее будущее. — Большая, с панорамными окнами. Чтобы утром солнце заливало весь дом. Здесь — кухня. Просторная, с островом, с хорошей плитой. Здесь — наша спальня. На первом этаже. А на втором этаже — детские. У каждого своя комната. — А здесь — сад. — Костя обнял Ирину за плечи. — Яблони, вишни, кусты сирени. И клумба для вас, мам. Ира специально это придумала. — Для меня? — Мария Валерьевна удивлённо подняла брови, и в её голубых глазах мелькнуло что-то очень тёплое. — Костя сказал, вы любите цветы. Пионы, розы, флоксы — всё, что захотите. Мы всё посадим. Мария Валерьевна переглянулась с Иваном Николаевичем, и тот улыбнулся, подходя ближе. — Кажется, нас уже приняли в семью, Маша. — Кажется, да. — Она подошла к Ирине, взяла её за руку. — Спасибо. Это очень трогательно. Я... я не ожидала. — Мы — семья, — сказала Ирина. — А в семье каждый должен чувствовать себя дома. Мария Валерьевна обняла её — уже без слов, просто прижала к себе, и Ирина почувствовала, как что-то внутри окончательно встало на свои места. Они стояли все вместе — Костя, Ирина, дети, Мария Валерьевна, Иван Николаевич — посреди соснового леса, на земле, где скоро начнётся строительство. Ариша, которую Костя держал на руках, загулила и показала пальчиком на озеро. Илья фотографировал всё на телефон, приговаривая, что это «для истории». Саша, всё ещё немного настороженный, стоял рядом с Ириной, и она положила руку ему на плечо. Он не отдёрнулся. — Ну что, — сказал Костя, оглядывая всех. — Голосуем. Кто за то, чтобы построить здесь самый лучший дом на свете? — За! — крикнул Илья. — За, — тихо сказал Саша. — Ма-ма! — крикнула Ариша, размахивая погремушкой. — Единогласно, — подытожила Мария Валерьевна, и все рассмеялись. Ирина смотрела на них — на свою семью, — и чувствовала, как сердце переполняется счастьем. Она не знала, что будет дальше. Но знала одно: что бы ни случилось, они справятся. Вместе.