Мальчик, немного похожий на труп

Детство было отвратительным. Гароу это помнит отчётливо, но не помнит деталей. Он в принципе не помнил многое оттуда. Травля, избиение, упрёки родителей, ненависть сверстников, "странные" взгляды и интересы. Гароу ненавидел этот период жизни, всем своим черствым и ледяным сердцем. Ненавидел родителей, которым было плевать на его проблемы. Ненавидел их. За насмешки, за травлю и беспричинную ненависть. Он ненавидел их. В том числе и самого себя. Ведь тогда он не смог дать сдачи, а сейчас живёт с камнем на сердце. Больно. Почему-то так больно. Он волк в овечьей шкуре или же овца в шкуре волка? Он не может понять, осознать и принять. Он не может принять самого себя сейчас и тогда. Он знал, что это бессмысленно, ведь детство прошло, ведь он уже вырос, но осадок, травмы, боль и обида так и закрепились в нём, как паразит. Каждую ночь его гложат мысли: он слишком слаб (не может отпустить прошлое и жить настоящим). Он был полнейшим и наивным идиотом, который напрасно открыл сердце тем ублюдкам. Он был наивным щенком, которому просто показали его место. От этого понимания становилось только хуже. От понимания того, что он был с самого начала никем. Его обманули родители. Его предали друзья (ублюдки) Он остался один. Разбитый, сломанный, ничей. Он просто был игрушкой, так, потеха, пустяки. Больно. До дрожи в пальцах. Ненависть кипит в нём как раскаленная магма. Он в ярости, и эта ярость копилась в нём годами. Он закрыл своё сердце, перестал верить в его существование и в то, что оно бьётся.

***

Это был его соперник в спортивном, и не совсем законном клубе.

***

Парень, его ровесник (наверное), вспыльчивый и при этом стильный засранец. Гароу не помнил его имени, да и у них там были прозвища. Стальная Бита. Или просто Бита. Он был невероятно крепким орешком, сколько бы раз он не проигрывал Гароу в поединке, Бита всегда поднимался. Каждый. Чёртов. Раз. Это раздражало. Гароу не мог понять, что именно его так бесит в Бите. Не в проигрышах же дело — он и сам не всегда выходил победителем в их спаррингах. Но этот парень, с вечно зализанным причесоном и упрямым взглядом, словно насмехался над самой сутью поражения. Для Биты проигрыш был не концом, а лишь поводом подняться и попробовать снова вписать Гароу в морду, будто боль и усталость для него — пустой звук. Он оправдал своё прозвище. Стальной — упертый баран, сколько бы его не кидали на земь, он поднимется снова и снова. Бита — сколько бы раз он не получал бы в глаз или нос — те, кто это сделал получали сполна и с лихвой. Каждый поединок Гароу и Биты всегда превращался в битву не столько силы, сколько характеров. Охотник вкладывал в удары всю свою злость, накопленную за годы унижений и одиночества, но Бита лишь отряхивался, смахивал кровь и снова вставал в стойку. Его глаза горели не яростью, а каким-то диким, почти детским азартом.       — Ты что, железный? — как-то раз, тяжело дыша, бросил Гароу после особенно жёсткого раунда. Оба были на последнем издыхании. Но Гароу первым сдался и упал на одно колено. В эту же секунду их прервал тренер, молодой мужчина, лет двадцати пяти. Гароу и его тоже не особо помнит, имена не так важны для него. Своё то имя он не всегда вспоминает. Бита сплюнул кровь и подошёл к Охотнику, протягивая ему свою руку.       — Нет. Просто я знаю, что значит падать. И знаю, что значит подниматься, когда на тебя всем плевать. Вставай, отличный бой. До следующей недели? Эти слова ударили сильнее любого кулака. В них Гароу услышал эхо собственного прошлого, но чужое равнодушие к боли резануло по живому сильнее. Он привык, что его падения — это приговор, конец света. Но почему для Биты это было лишь частью пути? Он смог отпустить прошлое?.. Он... Неужели он смог простить себя? Их тренер, мужчина в синем спортивном костюме, перекинулся парой слов с Битой, почесал лысину и окинул странным взглядом Гароу. Но Охотник просто смотрел на протянутую руку, и в этот момент, время словно замедлилось. Он видел капли пота и крови на лице Биты, его усталую, но открытую полуулыбку. Внутри всё сжалось от противоречия: принять помощь — значит показать слабость, но отказаться — значит остаться в одиночестве, как всегда.

(Перед глазами снова возникли их образы)

Он медленно поднял взгляд. В глазах Биты не было ни жалости, ни превосходства — только спокойное ожидание. Это злило ещё больше. Как можно быть таким... цельным? Как можно не сломаться, когда весь мир против тебя? Секунда растянулась в вечность. Наконец, Гароу, скрипя зубами, ухватился за руку и рывком поднялся на ноги. Он не стал благодарить — просто кивнул, стараясь не выдать дрожь в голосе.       — До следующей недели, — бросил он, отворачиваясь и направляясь к раздевалке. Но эти слова Биты не выходили из головы: «Знаю, что значит падать. И знаю, что значит подниматься, когда на тебя всем плевать». Они звучали как насмешка. Гароу не мог понять: то ли Бита действительно прошёл через ад и научился жить с этим, то ли он просто не знает настоящей боли. Настоящего ада.       — Возможно, в следующий раз, вы не будете в паре, — сообщил тренер, прежде чем развернуться.       — Почему? — почти синхронно спросили Гароу и Бита, останавливаясь у двери в раздевалку.       — Старик Бэнг так решил, я здесь просто тренер, поэтому мало что знаю. Старик Бэнг? Бывший наставник Гароу? Охотник напрягся, почему старик решил поменять ему соперника?       — С кем тогда Клык предлагает мне спарринг? — смахнув пот со лба спросил Гароу.       — Сайтама, — точно, вот как зовут этого тренера, — Неужели меня поставят в пару с вашим давним учеником? — внезапно спрашивает Бита.       — Демон? — насторожился Охотник, упоминая ученика Сайтамы. Тот лишь неопределённо пожал плечом.       — Без понятия, парни, я, опять же, почти ничего не знаю. Я просто выполняю свою работу. Если есть вопросы, идите к Клыку или к другим. Бита вздохнул, но пожал плечами и первым ушёл в раздевалку. Гароу же стоял и смотрел в след Сайтаме. Он уже имел с ним дело. Страшный он мужик. Не в плане внешности, а в плане силы. Он с лёгкостью кидал Гароу и Биту на лопатки, совсем не потея и не напрягаясь. Их тренер был силен, поэтому неудивительно, что он здесь тренерует самых отбитых и неуправляемых. Таких как он, Гароу, Бита и... Он смутно припоминал, что у него есть ученик, чуть старше самого Гароу, и прозвище у него было Демон. Вроде, парень этот, был всегда недоволен. (Или это просто у него такое лицо? Не важно) Гароу видел его единожды, и то, в процессе тренировки со своим учителем, Сайтамой. Он быстрый, но явно уступал в своих навыках их общему тренеру. Честно говоря, Гароу даже не знает, радоваться ему или же нет. Так как с Битой было по своему интересно и менять своего соперника не хотелось бы, так как там всё ещё не ясно, кто из них сильнее. Всегда по разному. То он выходит победителем, то Бита, как, например, сегодня. Бита и Сайтама уже разошлись, оставляя его одного в закрывающемся клубе. Парень направился в раздевалку, едва шевеля ногами. Демон... Демон был неизвестной ему переменной. Гароу опять же смутно помнил этого парня — вечно хмурого, с лицом, словно высеченным из камня, и взглядом, в котором не было ничего, кроме пустоты. Он не дрался, он калечил. В его движениях не было ни грации, ни стиля — только холодная, вывверенная эффективность. Говорили, что он не чувствует боли, что его порог страха где-то за гранью человеческого понимания. Тц, что за тупые слухи? В раздевалке было пусто и тихо. Он сел на скамью, уставившись в пол. Но мысли резко перешли с одной темы на другую...

Слова Биты.

Его кулаки всё ещё были сжаты, дыхание сбивалось. Он ненавидел это чувство — когда чужая сила заставляет тебя взглянуть на собственную слабость.

«Он смог отпустить прошлое?.. Он... Неужели он смог простить себя?»

Эта мысль была как заноза. Если Бита смог — значит, и он, Гароу, мог бы? Или это просто иллюзия, очередная ложь, в которую так хочется поверить? Он не знал ответа. Но впервые за долгое время в его груди шевельнулось что-то помимо злости и обиды. Это было похоже на сомнение. И, возможно, на едкую зависть. Бесит. Как же это раздражает. Злость на самого себя была для него не просто эмоцией — она стала его постоянной частью жизни. Невидимой, но ощутимой стеной. Или как тяжеленный булыжник на плечах. Он ненавидел себя за слабость, за то, что в детстве не смог дать сдачи, что позволял вытирать о себя ноги, что верил в доброту там, где её никогда не было. Эта обида на самого себя была даже сильнее, чем ненависть к тем, кто его унижал. Ведь чужую жестокость можно было списать на их подлость, но собственную покорность оправдать было нечем. Он вспоминал себя — того щуплого, затравленного мальчишку с глазами, полными обиды и надежды. И каждый раз его захлёстывала волна презрения. «Тряпка. Слабак. Наивный идиот», — шептал внутренний голос, и эти слова били больнее любых кулаков. Он не мог простить себе, что не сломал чью-то челюсть, что не ответил ударом на удар, что не послал всех к чёрту. Он злился на себя за то, что до сих пор живёт с этим камнем на сердце, что прошлое до сих пор имеет над ним власть. Эта злость была ядовитой. Она разъедала его изнутри, превращая каждую мысль в пытку. Он видел в зеркале не взрослого парня, а того самого мальчишку, которого все бросили. И от этого осознания пальцы сжимались в кулаки до хруста, а зубы скрипели так, что сводило челюсть. Он ненавидел себя за то, что не может отпустить, за то, что эта боль всё ещё жива. Он хотел быть волком, хищником, но чувствовал себя овцой — жалкой и дрожащей. И самое страшное — он понимал. Понимал, что эта ненависть к себе и есть тот самый паразит, который не даёт ему дышать. Он запер себя в клетке из собственных страхов и обид, и ключ от этой клетки был выброшен им самим много лет назад. Эта мысль вызывала новую волну ярости — уже на свою беспомощность. Он злился на себя за то, что злится. Замкнутый круг, из которого, казалось, не было выхода. Вскоре зазвонил телефон из его спортивной сумки. Гароу наконец-то выбрался из своих мыслей, прежде чем полезть в шкафчик и вытащить свой телефон. Звонил Бэнг... Он поднял трубку.       — Гароу, хочешь остаться в паре с Битой или всё же хочешь поменять соперника? — с ходу спросил старик. Гароу сжал телефон так, что пластик заскрипел. В висках стучала кровь. Он не хотел этого выбора. Не хотел, чтобы Бэнг снова решал за него, даже под видом предложения. Но ещё больше он не хотел встречи с Демоном. Неизвестность пугала, а страх — это то, что он ненавидел больше всего. Он прикрыл глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах. Перед внутренним взором снова встал Бита: его упрямая ухмылка, сбитые костяшки и слова, которые никак не выходили из головы. «Вставай. Отличный бой». С ним всё было понятно. Это была его территория, его правила. С Демоном же... там правил не будет.

(Но почему ему страшно?)

      — Оставь меня с Битой, — голос Гароу прозвучал глухо, но твёрдо. В нём не было просьбы, только требование. На том конце провода повисла тяжёлая тишина. Бэнг молчал, и эта пауза была хуже любого упрёка.       — Ты уверен? — наконец спросил наставник. Его голос был спокоен, но в нём проскользнула нотка разочарования, и это задело Гароу сильнее, чем он ожидал.       — Да, — отрезал он, сжимая зубы, — Я уверен. Я не хочу менять соперника. Сказал он, почти не думая. Гароу пожалел об этом. «Я не хочу» звучало как слабость, как признание в страхе. Бэнг тихо вздохнул.       — Боишься неизвестности, Гароу? Эти слова ударили точно в цель. Гароу дёрнулся, словно от пощёчины.       — Не лезь ко мне в голову! — прорычал он в трубку, — Просто оставь всё как есть! Я... я не готов. Он сам не знал, к чему он не готов: к бою или к правде, которую мог принести этот бой. Но инстинкт самосохранения кричал ему бежать, спрятаться за знакомой яростью спаррингов с Битой.       — Хорошо, — после долгой паузы произнёс Бэнг. В его голосе звучала усталость, — Я передам Сайтаме. Ты останешься с Битой. В трубке раздались короткие гудки. Гароу отнял телефон от уха и посмотрел на потухший экран. Легче почему-то не стало. Возможно, стало только хуже.

***

Гароу вышел из клуба в промозглую вечернюю сырость. Город уже зажигал огни, но они не приносили тепла, лишь подчёркивали серость бетонных стен и многоэтажек. Он шёл по знакомым улицам, не замечая ни прохожих, ни шума машин. В голове всё ещё звучал голос Бэнга: «Ты боишься неизвестности, Гароу?».

(Почему боится?)

(Что же его пугает?)

Он свернул в тёмный переулок, ведущий к его дому. Это был старый, обшарпанный район, где даже фонари горели через один. Его квартира находилась на последнем этаже ветхой пятиэтажки. Ключ с трудом провернулся в ржавом замке, и дверь со скрипом отворилась, впуская его в затхлый полумрак. Внутри всё было так, как и много лет назад. Старая, потертая мебель, оставшаяся от родителей. Гароу никогда не пытался здесь что-то менять. Зачем? Это место было не домом, а мавзолеем. Памятником той жизни, которую он не может отпустить. Он помнил тот день смутно, как обрывки кошмарного сна. Группировка. Выстрелы. Пустота. И теперь он здесь. Один, наедине со своими мыслями и проблемами. (И страхами) Но это, в какой-то степени, было лучше, чем живые родители. Чем их упрёки. Чем их возмущения. Он прошёл на крошечную кухню, такую же убогую, как и всё остальное. Щёлкнул выключателем, и тусклая лампочка под потолком замигала, заливая пространство болезненным жёлтым светом. Он поставил чайник на плиту — старую, газовую, с почерневшими конфорками. Ритуал был простым и даже слегка успокаивающим. Наполнить чайник. Зажечь огонь. Дождаться свистка. Пока вода закипала, он просто стоял, прислонившись к стене, и смотрел в окно. Из этого окна открывался вид на ночной город — на бесконечные крыши, переплетения проводов и многоэтажек, а так же мигающие неоновые вывески вдали. Для кого-то это был мир возможностей. Для него — просто клетка. Он волк, что заперли для потехи (он волк, что загнал себя сам в клетку отчаяния. Он волк, что выбрал одиночество) Чайник засвистел, разрывая тишину. Гароу снял его с огня, бросил в чашку пакетик дешёвого чая и залил кипятком. Он не стал добавлять ни сахара, ни лимона, только холодную кипяченную воду на четверть кружки. Ему не нужен был вкус. Ему нужно было просто что-то горячее в руках. С чашкой в руках он вернулся к окну. Пар от чая поднимался вверх, на мгновение скрывая от него город, а затем таял в холодном воздухе квартиры. Он сделал глоток. Горечь обожгла язык сильнее, чем кипяток. «Я не готов». Эти слова эхом отдавались в пустой комнате. Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле — бледное лицо, уставшие глаза. К чему он не готов? К пониманию? К тому, что он сам загнал себя в тупик? Кто он? Волк или овца? Охотник или жертва? Он не знал ответа. Он... Устал от этой неопределённости. От злости. От ненависти. Он устал. Гароу с глухим стуком поставил чашку на подоконник. Чай всё же остался нетронутым. Он отвернулся от окна, от своего отражения, от города, который был ему чужим. Пора было заняться делом. Он прошёл в ванную — такую же крошечную, с потрескавшимся кафелем и тусклой лампочкой без плафона. Зеркало над раковиной было мутным, с тёмными пятнами по краям, но для его целей оно годилось. Он открыл шкафчик над раковиной. Внутри царил идеальный, почти болезненный порядок: бинты, аккуратно сложенные стопкой, антисептик в тёмном флаконе, тюбик с мазью от ушибов, упаковка пластырей. Всё необходимое, как для солдата в вечном походе. Он снял с себя футболку, бросив её на крышку унитаза. Его торс был испещрён синяками и шрамами разной степени свежести — старые, новые, толстые, тонкие шрамы, и уже желтеющие пятна синяков, соседствовали с новыми, багрово-лиловыми. Он не смотрел на них с жалостью. Это была карта его жизни, карта его упрямства и его пути. Неудачный блок. Тренировка с Сайтамой. Спарринг с Битой... Почти каждый синяк и его появление он знал наизусть. Сначала он занялся руками. Костяшки пальцев были сбиты в кровь. Он аккуратно промыл раны антисептиком, морщась от резкого запаха и жжения. Затем взял бинт и начал методично, виток за витком, заматывать правую руку. Он делал это сотни раз, движения были доведены до автоматизма. Плотно, но не слишком туго, чтобы не мешать кровообращению. Он не торопился. Эта процедура была медитацией, способом заглушить внутренний шум и мысли. (Хотя-бы на пару минут) Закончив с правой рукой, он перешёл к левой. Здесь костяшки были целее, но кожа была стёрта. Затем он приблизился к зеркалу, чтобы повнимательнее рассмотреть лицо. Бровь была рассечена, и засохшая кровь стягивала кожу. Он смочил ватный диск антисептиком и осторожно, затаив дыхание, протёр рану. Жгло невыносимо. Он стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки.       — Тц... — выдохнул он, когда процедура была закончена. Он взял пластырь и аккуратно заклеил бровь, стараясь совместить края кожи. Теперь он выглядел не как побитый боец, а как человек, который просто неудачно побрился. Остались ссадины на скуле и на плече — результат неудачного блока в недавней тренировке. Он выдавил на пальцы немного холодной мази из тюбика и начал втирать её в кожу круговыми движениями. Мазь приятно холодила горячую кожу, принося обманчивое чувство облегчения. Закончив, он снова посмотрел на себя в зеркало. Бинты на руках, пластырь на брови... Он выглядел собранным. Подавленным, но собранным. Физическая боль была реальной, осязаемой. С ней он умел справляться. В отличие от той, что сидела внутри. Он закрыл шкафчик и вышел из ванной. Чашка с чаем всё ещё стояла на подоконнике. Он посмотрел на неё с безразличием. А она — с каким-то немым укором. Усталость навалилась на него бетонной плитой. Не физическая — та привычная боль в мышцах была даже приятной, напоминая о том, что он жив и он ещё сражается. Это была другая усталость — от мыслей, от сомнений, от бесконечного бега по кругу. Он прошёл в единственную комнату и рухнул на старый диван. Пружины жалобно скрипнули. Он лежал в темноте и смотрел в потолок, на котором плясали тени от уличного фонаря. В голове было пусто. Впервые за долгое время — просто пусто. И в этой пустоте медленно угасал день, уступая место ночи и тревожному сну без сновидений.