Мальчик, немного похожий на труп

Мальчик, немного похожий на труп. Сколько, как ты, похоронено вдруг? Скольких сломали таких же, как ты, В возрасте вечно зелёной листвы? Жизнь — это боль, а не только успех. Ветер срывает надежды, как смерть. В мире, где каждый судьбою нечист. В мире, где каждый на заборе повис. Смотрят с укором пустые глаза, В них отражается боль, да былая тоска. Те, кто сломались, уже не вернутся, В мире теней им лишь эхо смеётся. . . . . Гароу проснулся от того, что у него безумно болела голова. Он знал; это всё мысли. Они не дают ему продыху, в отличие от тренеровок и самого тренера. Даже во снах, даже без сновидений, они находят лазейку, через которую они постепенно наполняют его голову. Мысли грызут его подкорки сознания, они прогрызают в нём дыры. Они прожигают его ядом. Они как опарыши — едят гниль, ту самую гниль — его собственную душу. От этой души почти ничего не осталось. А его сердце давно перестало биться. Кем же он стал? Растворился в толпе. Сам себя потерял в темноте. Просто оказался никем. Очень странный, пустой и гнилой манекен. Он садится на край продавленного дивана, долго смотрит в одну точку на грязном полу, пытаясь собраться с силами и этими треклятыми мыслями. Злоба — для него привычное состояние. Он злится годами, не только на людей, но и на самого себя, на мир, на родителей, на те лицемерные рожи. Он злится. Но эта злоба ломает его изнутри. Бессонница, провалы в памяти, головокружения, мигрени, тошнота... Они преследуют его по пятам. Они всегда рядом с ним. И это ужасно. Парень тяжело вздыхает, сжимает и разжимает кулаки, прежде чем наконец-то подняться с дивана и пойти на кухню, попить воды и найти таблетку. Ужасное состояние. Гароу находит блистер с последней таблеткой обезболивающего на столе. Он выдавливает таблетку на ладонь и запивает её водой, прежде чем выкинуть пустой блистер и снова доковылять до своего дивана. Спать не хотелось, но он заставлял себя закрыть глаза, он отчаянно пытался уснуть, несмотря на адскую головную боль. В квартире холодно. Онемели кончики пальцев на руках и ногах. В квартире холодно. Гароу наконец-то засыпает.

***

Прошла неделя в подобном ритме: тренировки, дом, "зализывание" ран, сон. Для Гароу эта неделя слилась в сплошной серый туман, состоящий из головной боли, бессонных ночей и вязкой, изматывающей усталости. Таблетки лишь ненадолго глушили мигрень, но не избавляли от ощущения, что его мозг — это гнилой кусок мяса, кишащий личинками и паразитами мыслей. Он заставлял себя ходить на тренировки, потому что там была боль, которую он понимал. Физическая боль была честной, настоящей. Он не мог сомневаться в ней. (В отличие от самого себя) Она позволяла ему прийти в чувства и не думать о чём либо, помимо того, как бы ему не выбили зубы. В тот вечер в клубе царило особое напряжение. Сайтама, обычно безучастный ко всему, сегодня был на удивление строг. Он гонял их по залу, заставляя отрабатывать связки до изнеможения.       — Ещё раз! — рычал он, и его голос был подобен грому, — Не техника, а дёрганье! Вы оба — как балерины! Скоро турнир, а вы как будто балет без пуантов исполняете! Потом Гароу и Бита стояли друг напротив друга в центре ринга. Их майки были насквозь мокрыми от пота, который смешивался с пылью подвального помещения. Движения Гароу были резкими, рваными. Он вкладывал в каждый удар слишком много силы, но ему не хватало точности и дыхания. Он чувствовал, как по спине течёт холодный пот, а перед глазами иногда начинают плясать чёрные пятна. Бита же, напротив, казался в самом расцвете сил. Его дыхание было тяжёлым, но ровным. Он двигался с какой-то опасной грацией, уклоняясь от яростных, но предсказуемых атак Гароу.       — Ты слишком напряжён! — выкрикнул Бита, блокируя удар и тут же контратакуя коротким хуком в корпус. Воздух со свистом вылетел из лёгких Гароу. Парень отшатнулся, но не упал. Он лишь оскалился и снова бросился в атаку. Это была не тренировка. Это была попытка выбить из себя, из своего тела всю эту гниль, дурь и слабость. Это была отчаянная борьба с самим собой, в которой он проигрывал постоянно.

(Он сумел простить себя? Сумел отпустить и жить дальше?)

Гароу оскалился, пытаясь атаковать снова, когда предыдущий удар заблокировали. Сайтама покачал головой.       — Хватит! Перерыв! Охотник, ты сегодня не боец. Ты — жертва. Гароу замер, тяжело дыша. Он хотел возразить, сказать, что он в порядке, что может продолжать. Но слова застряли в горле. Потому что к горлу подкатила тошнота, а пол под ногами вдруг стал мягким и зыбким. Бита шагнул к нему, его лицо выражало беспокойство.       — Эй, ты чего? Выглядишь как покойник...       — Я... в норме... — прохрипел Гароу, но его голос был едва слышен. Он сделал шаг назад, пытаясь удержать равновесие. Мир сузился до одной точки — до лица Биты, которое вдруг стало нечётким, будто он смотрел на него через мутное стекло. Звон в ушах заглушил все звуки. Последнее, что он помнил — это испуганный возглас Биты и ощущение падения. Тьма поглотила его раньше.

***

Очнулся он от резкого запаха нашатыря. В нос бил ещё и запах крови — его собственной. Он лежал на скамье в раздевалке. Над ним склонились два лица: встревоженное Биты и невозмутимое Сайтамы.       — Живой? — спросил тренер, убирая пузырёк с нашатырём. Гароу моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова всё ещё кружилась, но тошнота немного отступила.       — Что... случилось? — язык повернулся с трудом.       — Ты грохнулся в обморок, — фыркнул Сайтама, но в его голосе не было насмешки, скорее возмущение наставника, — Перетренировался. Или не доспал. Или и то, и другое. Гароу попытался сесть, но Бита мягко, но твёрдо нажал ему на плечо, заставляя лечь обратно.       — Лежи. Не дёргайся. Это было сказано так просто и так по-человечески заботливо, что Гароу впервые за долгое время не нашёл в себе сил огрызнуться. Он просто закрыл глаза и позволил им суетиться вокруг него. Парень лежал на скамье, чувствуя, как постепенно отступает туман в голове. Запах нашатыря всё ещё щипал нос, но дышать стало легче. Он слышал, как Сайтама что-то бурчит себе под нос, а Бита тихо, но настойчиво говорит:       — Он же еле на ногах стоял. Почему ты не остановил спарринг раньше?       — Я думал, он просто злится, — ответил тренер, — А когда злится, он дерётся лучше. Кто ж знал, что он на ногах не держится. Гароу сжал кулак под скамьёй. Стыд обжигал сильнее, чем головная боль. Он снова показал свою слабость. Снова стал посмешищем. Даже Бита, с которым у них было что-то вроде молчаливого соперничества, теперь смотрит на него с жалостью.       — Я в порядке, — хрипло выдавил он, не открывая глаз. Голос прозвучал слабо и неуверенно. Сайтама хмыкнул.       — В порядке ты будешь, когда перестанешь падать в обморок на ринге. Ты себя в зеркало видел? На тебе лица нет. Ты либо спишь по два часа, либо вообще не спишь. Что происходит? Гароу промолчал. Что он мог сказать? Что его мысли — это личинки, опарыши, да паразиты, которые грызут его изнутри каждую ночь? Что он боится закрыть глаза, потому что видит их лица — родителей, одноклассников, всех тех, кто смеялся? Что он ненавидит себя за то, что не может просто жить, как все?       — Просто устал, — буркнул он наконец. Сайтама посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах не было ни сочувствия, ни осуждения. Только холодная, профессиональная оценка.       — Усталость — это когда мышцы ноют. А у тебя выгорание. Ты себя сожжёшь дотла, если не остановишься. Он направился к выходу из раздевалки.       — На сегодня ты свободен. И на завтра тоже. Отдыхай. Если увижу здесь раньше времени — выгоню к чёртовой матери. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. В раздевалке повисла тишина. Гароу лежал, чувствуя, как к горлу снова подступает тошнота — на этот раз от унижения. Бита всё ещё сидел рядом на корточках.       — Сильно болит? Ты головой ударился, пока падал, — спросил он тихо. Гароу снова открыл глаза и посмотрел на него с нескрываемой злобой.       — Отвали. Не нужна мне твоя жалость. Бита не отшатнулся. Он лишь пожал плечами и усмехнулся уголком губ, хотя улыбка вышла кривой.       — Жалость? Я просто спросил. Ты же Охотник. А охотник должен быть сильным и здоровым, чтобы загнать добычу. Он протянул руку.       — Вставай. Я помогу дойти до душа. А то опять грохнешься, а мне потом отвечать перед Сайтамой. Гароу смотрел на протянутую ладонь. Снова этот жест. Снова выбор: принять помощь и показать слабость или гордо отказаться и упасть лицом в пол. В прошлый раз он принял руку. И сейчас... сил спорить не было. Он медленно вложил свою ладонь в руку Биты. Рука у того была горячей и шершавой от мозолей. Бита рывком поднял его на ноги. Мир на секунду качнулся, но Бита крепко держал его за локоть, не давая упасть. Они дошли до душевых в полной тишине. Гароу чувствовал себя беспомощным ребёнком, которого ведут за руку, и эта беспомощность злила его до дрожи. Но вместе с тем... было в этом что-то странное. Ощущение того, что он не один. (Нет. Он всегда один) Бита усадил его на скамейку у стены и включил воду в одной из кабинок.       — Горячий душ тебе сейчас противопоказан, — деловито сказал он, регулируя температуру, — Только тёплый. Иначе совсем расклеишься. Он бросил Гароу чистое полотенце из стопки у входа.       — Я снаружи подожду. Не вздумай тут отключаться и захлебнуться, понял? Это будет позорная смерть для Охотника. И он вышел, оставив Гароу одного в душевых. Парень стащил с себя мокрую от пота одежду и шагнул под струи воды. Тёплая вода стекала по его избитому телу, смывая пот и пыль ринга. Он закрыл глаза и просто стоял так несколько минут, позволяя воде заглушить все звуки. Мысли вернулись к словам Сайтамы: «Ты себя сожжёшь дотла». Может, он уже сгорел? Может, этот пустой манекен с чёрными глазами и есть всё, что от него осталось? Он поднял лицо навстречу струям воды. Но что ему делать?.. Как выбраться из клетки, в которую он сам себя загнал? Как отпустить прошлое и жить со спокойной душой? Как... Он не знает. Совершенно. Дверь в душевую приоткрылась с тихим скрипом, и в проёме показалась фигура Сайтамы. В руках он держал большую кружку, от которой поднимался пар. Запах был не резкий, не химический — обычный, травяной. Не чай из пакетика, не энергетики, а что-то настоящее. Что-то... Чему он не мог ещё дать понятие.       — Держи, — коротко бросил тренер, протягивая кружку. В его голосе не было ни насмешки, ни укора. Просто... Забота? Гароу, который только что вышел из-под душа и кутался в полотенце, на секунду замер. Он ожидал чего угодно: нового приказа, подкола, но только не этого. Он молча взял кружку. Керамика была приятно тёплой. Он сделал маленький глоток. Горечь была, но не та, что обжигает язык, а мягкая, с нотками мяты и чего-то ещё, успокаивающего. Сайтама не ушёл. Он прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди, глядя куда-то в сторону шкафчиков.       — Ты не просто устал. Ты на пределе. И это не тот предел, после которого становятся сильнее. Это тот, после которого ломаются. Безвозвратно. Подумай над моими словами, Гароу. Гароу молчал, сжимая кружку обеими руками. Он не знал, что ответить. Слова тренера были похожи на правду, но принять их означало признать свою слабость.       — Я сказал Бите проводить тебя до дома, — продолжил Сайтама всё так же ровно, — Я бы сам это сделал, но у меня ещё дела в клубе. Не хватало ещё, чтобы ты отключился по дороге. Это было сказано так буднично, что парень даже не смог возмутиться. Он просто кивнул, глядя в кружку. Сайтама оттолкнулся от косяка и направился к выходу.       — И это, — мужчина повернулся к нему, — Есть только два пути. Либо ты встаёшь и идёшь, либо сдохнешь от гордости. Решать тебе. Дверь закрылась, оставив Гароу одного в тишине душевой с кружкой горячего напитка в руках. (Сдохнуть от гордости? Может, ты уже умер?) Через пару минут в раздевалке послышались тяжёлые шаги Биты. Он вошёл, уже переодевшись в свою обычную одежду: стильную кожаную куртку и джинсы. Его причёска, как всегда, была зализанной назад, дополняя его образ, а заканчивал — синяк на скуле. Он выглядел так, будто собрался на вечеринку, а не провожать побитого товарища.       — Ну что, живой? — спросил он с привычной ухмылкой, но в глазах читалось беспокойство, — Сайтама сказал, ты теперь мой подопечный до самой квартиры. Так что давай, шевелись. Я не собираюсь торчать тут всю ночь. Гароу натянул одежду на ещё влажное тело. Движения были скованными, мышцы ныли, а голова всё ещё немного кружилась. Он выпил чай, что принёс ему Сайтама, всё думая над его словами. К тому же, он чувствовал себя уязвимым и злился на себя за это. (Снова замкнутый круг) Они вышли из клуба в прохладную ночь. Воздух пах дождём и асфальтом. Бита шёл рядом молча, засунув руки в карманы. Он не пытался завести разговор, за что Гароу был ему благодарен. Путь до дома был неблизким, но они всё равно шли почти что в гробовой тишине. И спустя время, Бита вдруг сказал:       — Ты реально выглядишь как дерьмо. Гароу вздохнул и посмотрел на него исподлобья.       — Спасибо за комплимент. Бита хмыкнул.       — Я серьёзно. Ты же Охотник. Ты должен быть хищником, а не падать в обморок от одного удара в корпус. Что с тобой происходит? Гароу сжал кулаки в карманах куртки. Вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом.       — Ничего, — процедил он сквозь зубы. Бита остановился и развернулся к нему лицом. Они стояли под тусклым светом единственного уцелевшего фонаря.       — «Ничего»? — переспросил он с нажимом, — Ты сегодня чуть не разбил себе башку об пол. Это не «ничего». Это звоночек. Твой организм орёт тебе: «Эй, придурок! Я сдаюсь!». Гароу отвернулся и пошёл дальше по дорожке к своему подъезду.       — Не лезь не в своё дело, Бита. Но тот догнал его в два шага и пошёл рядом.       — А может, это ты лезешь не в своё? — неожиданно жёстко сказал он, — Ты всё время пытаешься доказать что-то всем вокруг... или себе? Ты злишься на весь мир за то, что он тебя сломал? Но ты уже взрослый, парень! Ты сам себя держишь в этой клетке! Они подошли к обшарпанной двери подъезда Гароу. Парень остановился и резко повернулся к Бите. В его глазах полыхала ярость — смесь стыда и злости.       — А ты что?! — прорычал он почти шёпотом, чтобы не разбудить соседей, — Ты типа психолог? Ты типа всё знаешь? Ты сам-то кто? Тоже небось через ад прошёл! Но ты встал и идёшь дальше! А я... я не могу! Он ударил кулаком по грязной стене дома рядом с дверью. Бита молчал несколько секунд, глядя на него своим тяжёлым и упрямым взглядом. Потом вздохнул и покачал головой.       — Я не знаю твою историю, Охотник. И мне плевать на детали. Но я вижу результат. Ты — ходячий труп с глазами мертвеца.       — Да что ты? Думаешь я себя в зеркале не видел?       — Охотник, ты сам себя связал по рукам и ногам. Гароу злился только сильнее.       — Закрой свой рот. Ты ничего обо мне не знаешь. Ты ничего не знаешь... Бита вздохнул.       — Как Сайтама и сказал — ты горишь. Но ты горишь так сильно, что сам себя сжигаешь. Ты труп, Охотник. Живой, но труп. Твоя ярость — оружие и яд. Он сделал шаг назад.       — Ладно. Я сделал то, что сказал Сайтама. Доставил тебя до двери. Дальше сам разбирайся со своими демонами и злостью. Бита развернулся и пошёл прочь по тёмной улице, его шаги постепенно затихали в ночи. Гароу остался стоять у подъезда один. Он посмотрел на свои руки — дрожащие, сбитые в кровь костяшки под бинтами.

«Ты горишь так сильно, что сам себя сжигаешь»

Слова Биты эхом отдавались в пустой голове. Он медленно поднялся по лестнице на свой этаж. Ключ привычно скрипнул в замке. Квартира встретила его таким же привычным холодом и запахом сырости.

«Ты труп, Охотник. Живой, но труп»

Он прошёл на кухню. Взгляд упал на подоконник, где всё ещё стояла та самая чашка с остывшим чаем недельной давности — покрытая плёнкой. Потом перевёл взгляд на ту, что вчера поставил в раковину. Гароу долго смотрел то на одну чашку, то на другую. Одна — символ его одиночества и гниения изнутри. Другая... Была подарком от Сайтамы ещё год назад. Обычная чёрная кружка с белой надписью «Охотник». Другая была... Чем-то ещё непонятным для него. Он тяжело опустился на стул и обхватил голову руками. Что ему делать с этим огнём внутри? Как перестать быть врагом самому себе? Ответа не было. Была только тишина старой квартиры и гул крови в ушах. Но впервые за долгое он просто позволил себе слегка расслабиться, прогнав из своей головы опарышей, даже на жалкие полчаса. . . . . Прошла неделя. Для Гароу она стала ярче предыдущих. Он не стал другим человеком — шрамы на душе не исчезают за семь дней. Но что-то внутри него изменилось. Он перестал бороться, по крайней мере дома. По крайней мере со злостью.

(Он старался не думать. Приходил домой уставшим, чтобы сразу вырубиться)

Он всё ещё просыпался с головной болью, но теперь, вместо того чтобы корчиться от мыслей-опарышей, он вставал, шёл на кухню и ставил чайник, заваривая чай. Не в старую треснувшую чашку, а в ту самую — чёрную, с надписью «Охотник». Он пил чай и смотрел в окно, не пытаясь прогнать воспоминания, а просто наблюдая за ними со стороны, как за старым, надоевшим фильмом. В клубе Сайтама встретил его молчаливым кивком. Бита хлопнул по плечу так, что Гароу едва устоял на ногах, и бросил: «Выглядишь уже не как труп, а как очень злой человек. Прогресс». И вот настал день турнира.