sweet meat

Трансляция шла в десяти странах. Хоумлендер стоял перед камерами в Овальном кабинете, руки за спиной, улыбка до ушей — та самая, от которой у нормальных людей сводило живот. — …и поэтому, мои дорогие американцы, я принял решение. С сегодняшнего дня… — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — …никаких выборов. Никаких конгрессов. Никакой этой вашей утомительной демократии. Только я. И вы. Как большая счастливая семья. Оператор судорожно сглотнул. Он видел, как за спиной Хоумлендера, на заднем плане, открывается дверь. Не успел Хоумлендер договорить фразу «ибо я — ваш пастырь…», как в него прилетело. Это был «кроу», ударная волна от Кимико, которую Бутчер разогнал как таран. Она влетела в Хоумлендера с диким, почти звериным воплем, и они вместе прошибли стену, вылетев в соседнюю комнату. Камеры упали. Одна из них продолжала снимать, уперевшись объективом в потолок. — Нахуй твоего пастыря, — выдохнул Бутчер, влетая следом с монтировкой. — У нас тут атеисты. — Я не звал гостей, – Хоум на удивление оставался спокойным, хоть и внутри всё клокотало от гнева. Но явно он не с Бутчера будет спрашивать, как они вообще пробрались через охранную систему. Сука Эшли... Хоумдендер успел только цокнуть, догадавшись откуда ноги растут, как Кимико бросилась снова: серия коротких, рубящих ударов в горло, в пах, в основание черепа. Удары, которые она выучила там, в подвалах, где её учили убивать. Каждый удар сопровождался гулким «бум» - её новые, неконтролируемые силы пульсировали под кожей, как вторая нервная система. Она била, и воздух вокруг неё дрожал, но Хоумлендер блокировал. Легко. Почти не глядя. На потеху зрителям не разрезал её на маленькие сардельки. Он отшвырнул её через всю комнату. Кимико пробила три стены, прежде чем остановиться — влетела в какое-то подсобное помещение, заваленное ящиками и старыми мониторами. Из груди вышибло воздух, но она встала. — Такие пустяки.. – Хоумлендер ненавидел, когда его перебивают. Но именно это Бутчер и сделал: размахнулся монтировкой и со всей дури всадил Хоумлендеру в висок. Звякнуло. Отскочило. Хоумлендер моргнул, будто перезагружался. Повернул голову медленно, как сыч, и уставился на Бутчера перед тем, как со всей силы ударить его в челюсть. — Это всё, Билли? — Нет, — Бутчер сплюнул на пол. Кровь, мокрота, что-то ещё. — Это так, разминка. Он выбросил вперёд руку, на запястье крепилась экспериментальная штука от ММ, разряд в полсотни тысяч вольт. Хоумлендера дёрнуло, он зарычал сквозь зубы, но не упал. Просто потряс головой, как пёс после купания. — Хах.. — прошипел он, — Ты меня щекочешь, Билли. Он двинул Бутчера в солнечное сплетение. Бутчер сложился пополам и отлетел к стене, оставив в гипсокартоне вмятину в форме своего тела. Рёбра хрустнули одно за другим. Даже для супера, даже для ходячего трупа, который должен был откинуться от рака ещё в прошлом сезоне - боль неимоверная. И вопреки всему не сдалась ни Кимико, Ни Бутчер. Они вновь встают на ватных ногах, вновь сплёвывают кровь да сжимают челюсти до зубного скрежета. Хоумлендер расхохотался от этого зрелища — не весело, а так, как смеётся обиженный бог, которому никто не объяснил слово «нет». — Вы, жалкие мешки с дерьмом, думаете, что можете… Сзади полыхнуло. Хоум не сразу понял, но после шикнул и отпрыгнул от боли. Лазер ударил его точно в спину, проплавив костюм и оставив багровую полосу на коже. — Райан, — голос его вдруг стал тихим, искренне удивлённым. Было видно, что он не хотел оборачиваться, — Не балуйся, – попросил Хоумлендер ласково. — Райан… сынок, отойди. Это не твой бой. — Ты мне не отец, — тихо, но чётко произнёс Райан. Он метнулся вперёд, и Хоум инстинктивно отшатнулся, не от удара, а от самого факта: Райан, его кровь и плоть, шёл на него. Это было… неправильно. Райан же считал, что всё правильно, кивнул Бутчеру и рывком вновь сократит с отцом расстояние, чтобы врезать ему в челюсть. Хоумлендер не ответил. Лишь схватил его за плечи, рывком отодвинул в сторону, как ребёнка, который лезет под горячую плиту. — Не лезь! — рыкнул он, и в голосе мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Хоумлендер взвыл, схватил его за шкирку и отшвырнул в коридор — нежно, по своим меркам, но Райан всё равно врезался в перила и захрипел. Кимико рванулась к нему, Бутчер — к Хоумлендеру, и на секунду всё смешалось в одну яростную свалку — Черт... Я дерусь с раковобольным ублюдком, азиаткой и собственным сыном.. — инстинктивный страх потери рейтингов все же взыгиал в Патриоте. Остаточный. Теперь он сам - рейтинг, — Вы всё равно не сможете закенсилить Бога. — Ты не бог.. У тебя комплекс Бога, долбаный придурок! – не выдерживает Райан за что получает уже несдержанного отцовского леща. И в этот момент — пока Хоумлендер был отвлечён Райаном, пока его защита просела, Кимико прыгнула снова. Она вцепилась ему в спину, обхватила ногами торс, руками - горло. Её сила, сырая, неконтролируемая, пульсировала в мышцах, и она сжимала его шею так, что затрещали позвонки. Хоумлендер попытался сбросить её, но она вцепилась мёртвой хваткой. Её пальцы прорвали кожу, впились в мышцы. Выругавшись, он ударил её затылком в лицо. Раз, другой, третий. Кровь брызнула на его плечи. Кимико не отпускала. Тогда он схватил её за руку — ту, которая сжимала горло — и рванул. Хрустнуло что-то там, где не должно хрустеть. Она закричала — негромко, сквозь зубы, но не разжала хватку. — Держи его! — крикнул Бутчер, поднимаясь. — Райан, помогай! Райан подбежал и вцепился в правую руку Хоумлендера, повис на ней всем телом, оттягивая вниз. Бутчер зашёл сзади, обхватил его голову и прижал подбородок к макушке. Втроём они держали его — самого сильного человека на планете. — Пошутили и хватит, — прошипел Хоумлендер, пытаясь вырваться. Но они держали. Держали из последних сил. Видя, что грудь Кирико начинает гореть опасным золотистым светом Хоумлендер понимает, что стоило убить их, как только они показались на пороге, а не красоваться на потеху зрителям трансляции. Теперь же, понимая, в каком он дерьме, Хоумлендер взревел и попытался взлететь. Рванул вверх, к пролому в потолке, к небу, к свободе, распихивая от себя Райана и Бутчера. И в этот момент в проломе появилась фигура. Солдатбой. Он спрыгнул сверху, врезавшись в Хоумлендера на полпути, и они вместе рухнули вниз, сшибая всё на своём пути. Мраморные колонны крошились как печенье. Пол треснул, и они провалились этажом ниже, в подвальное помещение, где пахло плесенью и старыми, забытыми страхами. — Привет, сынок, — сказал Солдатбой, нависая над Хоумлендером. Голос его был низким, густым, как старая патока, и в нём не было ни капли тепла. — Соскучился? Хоумлендер смотрел на него снизу вверх — и в его глазах появился ужас. Настоящий, животный, леденящий ужас. Как у ребёнка, который в тёмной комнате наткнулся на то, чего боялся всю жизнь. — Что.. Что ты.. — начал Хоумлендер, но Солдатик уже был на нём. Удар щитом в лицо да такой, что у Хоума клацнули зубы и из носа брызнула кровь. Настоящая. Он покатился по полу, проламывая паркет. — Мы на одной стороне, что ты делаешь?! — прохрипел Хоум, поднимаясь на четвереньки. — На одной стороне? — переспросил Солдат. Голос его был ровным, как линия прицела. — Ты запер меня в грёбаной криокамере. Мгновением после Солдатбой вмазал ему по зубам. Кровь брызнула на бетон и Хоум схватился за собственный рот — Но Эшли оказалась добрее, чем ты думал. Сука Эшли... — Ты не понимаешь! — закричал Хоумлендер, отпинываясь от нападавших. Преимущество было не на его стороне. — Ты же хотел уйти.. Черт, да отвалите...! Ты хотел бросить меня, я бы тебя выпустил, запер лишь на время ради нас, ради.. — Ради нас? — Солдатик прижал его коленом к полу, наклонился близко-близко. — Ради себя, щенок. Он ударил снова. В челюсть. В нос. В глазницу. Каждый удар был как взрыв: тяжёлый, глухой, с хрустом. Хоумлендер пытался блокировать, но Солдатбой был быстрее. Они были на равных. Впервые за всю свою жизнь Хоумлендер дрался с тем, кто мог ответить тем же. Хоумлендер бросал лазеры наугад — они выжигали стены, оплавляли арматуру, но Солдатбой уклонялся. Хоумлендер тоже умудрялся увернуться от нападающих, но всё же в этой мешанине трудно было даже сконцентрироваться пытается его ударить Бутчер иль отец иль сын, к чёрту, — он взлетел. Взмыл на пару метров, но Солдатик схватил его за плащ и дёрнул вниз, впечатывая в пол с такой силой, что пошла трещина до самого камина. — Да сука, хватит! – рявкнул в отчаянии Хоум. Один из лазеров прошёлся по касательной, но не по Солдатбою, а по Кимико, которая подползла ближе, пытаясь снова вцепиться в Хоумлендера. Луч полоснул её по боку, и она закричала — впервые за весь бой по-настоящему, страшно, — откатившись в сторону, прижимая руки к обожжённой плоти. От неё пахло горелым мясом и чем-то химическим. — Твою мать.. Кимико! — Бутчер кинулся к ней. — Я… в порядке, — прошептала она, но лицо посерело. — но я не.. Я не смогу, не смогу взорвать.. — Да и не надо, — встрял Солдатик, не оборачиваясь. — Держите моего пасынка. Я закончу. Кимико кивнула и бросилась на Хоумлендера. Обхватила его ноги мёртвой хваткой, прижалась всем телом, сцепила пальцы в замок и замерла. Живой вес. Блядский якорь. Хоумлендер пытался пятиться, и впервые за долгие годы в его глазах мелькнул страх. Не наигранный — настоящий, липкий, как подсохшая слюна в уголке рта. Он озирался на Кимико, на Райана, на Бутчера, который уже не сводил с него взгляда. — Райан! — крикнул Бутчер. — Хватай! Райан вцепился в правую руку Хоумлендера, повис на ней, оттягивая вниз. Бутчер зашёл сзади и обхватил его голову, прижав подбородок к макушке. Втроем — Бутчер, Кимико, Райан — секунда понадобилась на осознание: в этом бою не выиграть. И с этого боя не сбежать. — Держите, — сказал Солдатбой, отступая на шаг. — Бен, не надо..! — прошептал Хоумлендер, чувствуя, как от рук отца идёт жар. Не тот, что от лазера, другой, более глубинный, из самого нутра. — Нет, нет, нет, не надо. Мы можем договориться.. Да погоди ты нахрен одну секунду! — Нет, — сказал Солдатбой. — Не можем.. — Пап! — Я не твой папа, Джон. Я твоё прошлое. А прошлое, знаешь, имеет одну херовую привычку. Оно не уходит. Оно взрывается тебе в лицо. Солдатбой закрыл глаза. Свет заполнил всё. Бутчер видел его сквозь закрытые веки, сквозь пальцы, сквозь собственную кожу, которая вдруг стала прозрачной. Видел, как тело Хоумлендера выгнулось дугой, как будто его пропустили через трансформатор. Как Кимико отлетела назад, стукнувшись затылком о стену. Как Райан откатился в сторону, закрывая лицо ладонями. И как Солдатбой стоял в центре этого света — живой, неподвижный, единственный, кого взрыв не тронул. Следом звук пропал, а тело стало чужим, налитым свинцом. Бутчер рухнул на колени, даже не почувствовав удара. Где-то рядом, как под толщей воды, замерли остальные. Хоумлендер лежал на спине, растопырив пальцы, будто пытался удержаться за реальность, которая ускользала. А потом всё схлынуло. Остался только звон в ушах и запах гари. Бутчер закашлялся, сплюнул густую слюну и с трудом разлепил веки. В глазах плавали фиолетовые пятна. Райан перевернулся на спину, прижимая к себе Кимико — та висела на нём безвольной куклой, из раны на боку всё ещё сочилась кровь, тёмная и маслянистая. Он перевёл взгляд туда, где в груде обломков лежало то, что раньше было самым опасным существом на планете. Хоумлендер не двигался. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, и его тело — раньше такое идеальное, такое опасное — сейчас было просто телом. Грязным, избитым, в лохмотьях синего костюма. — Вставай, сученыш, — сказал Бутчер. — Я знаю, что ты в сознании. Хоумлендер шевельнулся. Медленно, неуклюже, как новорождённый жеребёнок. Поднял голову, его лицо в саже и крови, а глаза мутные, растерянные. На ватных ногах, Хоумлендер делает резкий рывок и пучит глаза, целясь в бутчера. Ничего, собственно, не происходит. Он был похож на старого импотента, который никак не может высрать огромную гавеху. Хоумлендер замер, не веря. Его грудная клетка часто вздымалась, он вытянул руки перед собой и смотрел на них так, будто видел впервые. Те самые руки, что могли пробить бетон, теперь дрожали. Мелко, противно. Ужас пробирал до мозга кости. Он забыл о трансляции, о том, что очевидно, его лишили сил, и инстинктивно пытался сбежать, попытался взлететь. Рванулся вверх, мышцы отозвались знакомым импульсом, но тело лишь неуклюже подпрыгнуло и грузно осело обратно, подвернув ногу. Хоумлендер покачнулся, взмахнул руками, ища равновесие, и в глазах его вспыхнула паника. Настоящая. Животная. Губы Хоумлендера шевельнулись почти без звука, Бутчер расслышал: — Этого не может быть... Маделин, ты же обещала.. – тихо шепчет бывший супер, — Нет! Нет! Нет! – Хоумлендер схватился за голову, распахнув глаза и заорал в неподдельном ужасе. Казалось ещё чуть-чуть и он задохнётся или взорвётся от эмоционального бедлама, что переполнял его. Бутчер же смотрел на Хоумлендера, не мигая. И усмехнулся той самой усмешкой, от которой у людей кровь стыла в жилах. И у Хоумлендера в том числе. Встретившись с Бутчером взглядом, он попятился, выставив перед собой ладони, словно они ещё могли его защитить. Он перевёл взгляд на Солдатика и вдруг весь подался вперёд. К нему. — Отец, — позвал он. Голос его дрожал, срывался на детский, жалобный фальцет. — Ты же не оставишь меня? Ты… ты проучил меня, я понял. Я всё-ë понял. Прости меня, просто, давай уедем отсюда. Уведи. Меня. Отсюда. Солдатбой молчал. Смотрел сверху вниз, и в его глазах не было ничего — ни жалости, ни презрения, ни даже усталости. Хоум подбежал к Солдатбою, хватаясь за его руки, как утопающий. Пальцы его скребли по грубой ткани отцовского костюма, цеплялись за рукава — неумело, по-детски. Он не умел просить руками. Всю жизнь он только брал, отшвыривал, сжимал до хруста. А теперь вцепился в Солдатика так, будто это единственная твёрдая вещь в мире, который рушится. Солдатик даже не шелохнулся. Только желваки заходили под кожей. — Нет. — произнёс он ровно, но с такой тяжестью, слова, будто гвозди забивал. — Это твой закономерный конец. — он отдернул руку с силой, привычной ему, но непривычной человеку. Хоумлендер рухнул обратно на пол, — И никакой ты мне нахрен не сын, ты – моё разочарование. Собственное чутье подсказывало, что смерть наступит, как только уйдут свидетели. Уже скоро.. И вот, фундаментальный конфликт, главная трагедия в жизни Хоумлендера, тоска за собственным могуществом – уже лишь номинальным – казалась менее значительной чем банальный страх смерти. Страх Билли Бутчера. — НЕ УХОДИ! — голос Патриота сорвался, — Хорошо, я не сын, я тебе никто.. Но я сделаю всё, что скажешь, я никогда не ослушаюсь тебя... Буду твоим псом! Блять, да кем хочешь.. Он буквально умолял. Молил. И Солдатик с этого поморщился. — У меня уже была собака, — бросил Солдатбой, не оборачиваясь. — Она сдохла. Он ушёл в темноту коридора. И больше не вернулся. Хоумлендер замер, рвано выдыхая. Глаза бегали, ища спасения. Он заметил Райана. Он стоял, поддерживая Кимико, лицо его было бледным, но в глазах стояло спокойное осознанное отвращение. — На меня даже не смотри, — сказал он тихо. Хоумлендер замер. Рот открылся, но слов не было. Он просто смотрел, как Райан разворачивается и уходит, уводя раненную Кимико. Бутчер и Хоумлендер остались вдвоём. Он замер. Плечи Хоума мелко задрожали. Он вдруг ощутил всё своё тело: каждый позвонок, каждое ребро, каждый сустав. Раньше он не чувствовал их. А теперь они напоминали о себе тупой ноющей болью. Кровь текла из носа, пачкала идеальные зубы, капала на костюм, и это была обычная человеческая кровь. Красная. Тёплая. Пахнущая железом. Скорее инстинктивно бывший супер двинулся в сторону выхода, но, очевидно, Бутчер преградил дорогу. Хоум перетаптывался с ноги на ногу, поджав тонкие треснувшие в бою губы. Теперь он их чувствовал, но не только его. Сердце.. Оно колотилось где-то в груди, быстро, испуганно, как у загнанной мыши. Он не знал, что оно может так стучать. — Страх, — голос Бутчера разорвал тишину, как ножом по стеклу. Хриплый, спокойный, почти ленивый. — Кровь и кости, сынок. — Он поднялся, опираясь на монтировку. Улыбка на его лице была кривой, грязной, удовлетворённой. — Слышишь, Джон? Это оно. То, от чего ты бегал всю жизнь. Хоумлендер вжимался спиной в перевёрнутый стол, и каждый мускул его тела — теперь просто мяса — кричал о том, чего он никогда раньше не знал. Собственное тело ощущалось чужим. Не просто ослабшим — предавшим. Так, должно быть, чувствует себя лошадь, у которой исчезли все четыре ноги, а она ещё жива, ещё дышит, ещё пытается подняться и не понимает — почему не может. Груда бесполезной плоти, которую раньше носило над облаками, а теперь даже паркет не отпускает. Джонни — мясо. Билли — мясник. Бутчер это понимал. Он смотрел на Хоумлендера, и в его взгляде не было ни торжества, ни ярости — только холодный, почти профессиональный интерес. Так мясник осматривает тушу, прикидывая, откуда начать разделку. Он сделал шаг вперёд. Хоумлендер попятился. Его тело двигалось не так, как раньше. Раньше он перемещался плавно, быстро, как хищник. Сейчас он дёргался, чуть ли не спотыкался, заваливался на бок. — Не подходи ко мне, — прошептал он. — А что ты сделаешь? — Бутчер остановился в трёх шагах. — Лазером пульнёшь? Улетишь? Ударишь меня своей сверхсилой? — Он усмехнулся. — Нет, Джонни. Теперь ты просто мясо. Хоумлендер молчал. Он смотрел на свои руки — они дрожали. Пальцы не слушались, когда он пытался сжать их в кулак. — А я.. мясник, Джонни, — сказал Бутчер, присаживаясь на корточки перед ним. Их разделял один шаг. — Я знаю, где проходит сухожилие, чтобы "мясо" не сопротивлялось. Где кость, чтобы её можно было перерубить с одного удара. Я знаю, из чего ты сделан. Даже сейчас. Особенно сейчас. — Я не мясо, — выдавил Хоумлендер. — Я х-х.. — Ты мясо, — перебил Бутчер. — Ты всегда был мясом. Просто раньше у тебя была упаковка покрасивее. А теперь смотри. Он кивнул на камеру, которая всё ещё записывала, уперевшись объективом в стену. Красный глазок горел. — Вся Америка смотрит, Джонни. Хоумлендер не ответил. Он тяжело дышал, и дыхание это было влажным, с присвистом — будто воздух проходил через слишком узкую щель. Тело тряхнуло от гнева. От чувства ускользающего божества. От обиды. От желания доказать. И себе, и бутчеру и каждому ублюдку, что смотрит трансляцию. — Я блять Патриот! – он рванулся вперёд, замахиваясь, — кулак пошёл по дуге, Бутчер усмехнулся, перехватил запястье Хоумлендера, и вывернул резким рывком — тот вскрикнул, осёкся, попытался вырваться, но, очевидно, теперь Бутчер был сильнее. Он всегда был сильнее, просто раньше сила измерялась по другой шкале, а теперь шкала сравнялась, и выяснилось, что бог, лишённый молний, не стоит и одного хорошего удара. — Ты ведь никогда не дрался по-настоящему, — произнёс Бутчер негромко, почти задумчиво. — Ты просто давил. Как мерзкий ребёнок давит жуков пальцами. Сильно, пока панцирь не хрустнет. А когда жук оказывался твёрже пальца, ты просто добавлял лазеров или улетал. Он не дал времени, чтобы пережить шок от происходящего, чтобы боль от вывернутого запястья оставила противника, а сразу ударил в ответ. Коротко, резко, прямо в переносицу. Хруст — тот самый, который Бутчер слышал тысячи раз в своей жизни. Хруст, который означает, что нос сломан правильно, с первого раза, без осколков. Белобрысая голова откинулась назад, из ноздрей брызнуло красным, и он замер на секунду, глядя в потолок, будто пытался понять, что произошло. Боль была... незнакомой. Раньше её не было — было давление, было неудобство, но не это. Не этот обжигающий, парализующий импульс, который растекается по лицу жидким огнём. Гортанный вскрик, граничащий с воем, был приглушён собственными руками, которыми он бесполезно схватился за нос. Казалось, что сломалось сразу несколько косточек где-то в черепушке. — Это тебе за, Бекку, сука. Второй удар, третий, четвёртый и черт знает какой по счету удар пришёлся в челюсть. Голова вновь мотнулась вбок, и Хоумлендер почувствовал, как клацнули зубы. Язык попал между ними, и рот наполнился железным вкусом — он прикусил его, сильно, до крови. Он захрипел, закашлялся, сплёвывая сгустки на дорогой паркет. — П-подожди... – изо рта вылетел кровавый пузырь. Бутчер не ждал. Он ударил в корпус — коротко, с поворотом, вкладывая вес. Хоумлендер согнулся пополам, и Бутчеру открылся его затылок. Уязвимый. Покрытый испариной. Он ударил по нему локтем сверху вниз, и Хоумлендер рухнул на четвереньки, а затем свернулся в комок, закрывая голову руками. Он не знал, как защищаться. Всю жизнь его тело делало это за него — пули отскакивали, удары гасли, кости не ломались. А теперь каждое прикосновение чужого кулака было как пожар. Больно. Адски больно. Казалось, что даже в "плохой комнате" его так не мучали как сейчас или же мозг начинает искажать собственные чувства в угоду страху. — Не надо, — прошептал он, вжимаясь в бетон. — Не надо, пожалуйста! — Надо, Джонни, — Бутчер наклонился и схватил его за локоть, выворачивая руку под его всхлип. — Очень, сука, надо. Вставай, — бросил Бутчер. —... Вставай! Хоумлендер попытался. Правда попытался — Бутчер видел, как напряглись мышцы спины под разорванным плащом. Но колено подломилось, и он снова рухнул, теперь уже на другой бок. Хоумлендер сворачивается в позу эмбриона — поджимает колени к груди, обхватывает голову руками, вжимает лицо в бетон. Бутчер даже находит это умилительным и по гадкому забавным: этот чудик просто пытается стать меньше, чтобы по нему было труднее попасть. Как ребёнок, который прячется от ремня. Но это не ребёнок, это та ещё мразота. И она не спрячется. Бутчер начал бить его ногами. Бил по рёбрам — раз, другой, третий — и где-то на четвёртом что-то хрустнуло, подалось внутрь. Хоумлендер взвыл, закрывая голову руками. Плащ неуклюже обмотался вокруг тела. Теперь он просто додик в костюме супера. — Пожалуйста... — прошептал он с надрывом. Губы дрожали, разбитые, алые. — Пожалуйста, хватит...я-я умоляю. Пощади. Уже реально больно. А это всё были игры? – хотелось спросить. Но Бутчер остановился. Не из жалости. Он переводил дыхание, глядя на скорченную фигуру у своих ног. Бутчер медленно поднял монтировку и сжал её до бела костяшек. Стоит только захотеть. Джонни даже не сможет увернуться, он лежит, свернувшись калачиком, и даже не видит, что над ним занесена смерть. Один удар. Один. И всё же он опускает монтировку на место, рвано выдыхая. Да, он хотел убить этого гадёныша. Ещё минуту назад — да что там минуту, когда он замахивался монтировкой, когда бил ногами ногами по рёбрам, когда ломал ему нос — он хотел размозжить его голову. Вбить этот лом в череп так глубоко, чтобы он вошёл в бетон под ним. Хотел смотреть, как его глаза, эти пустые, голубые, которые сжигали города, закатятся и погаснут. Хотел услышать последний хрип. И он мог. Мог это сделать. Прямо сейчас. Взять монтировку, занести и опустить. Раз — и нет никакого Хоумлендера. Только мокрое место, которое уборщики будут оттирать неделю. Но он не сделал. Это слишком. Слишком легко для этого ублюдка. Где-то в углу мигала красным огоньком камера. Та самая, что упала и продолжала снимать, уткнувшись объективом в потолок. Трансляция всё ещё шла. Десять стран смотрели, как их новый бог сворачивается в калачик и просит пощады. Бутчер кладёт ладонь на затылок Хоумлендера — тот вздрагивает, как кролик, и замирает. Животный страх заполняет разум подчистую. Ему уже всё равно на свою божественность, всё равно на толпу в прямом эфире. — Ты испуган, Джонни? Хоумлендер молчит. Его плечи трясутся. Из носа всё ещё течёт кровь, смешиваясь с бетонной пылью, образуя на полу липкую серую кашу. — Я спросил: ты испуган? — Бутчер сжимает пальцы, зарываясь в волосы. — Д-да, — выдыхает Хоумлендер. — Да, я испуган. Очень. — Хорошо, — Бутчер отпускает его. Встаёт, отряхивает колени. — Это нормально. Люди боятся. А ты теперь человек, Джонни. Поздравляю. Хоумлендер всхлипнул. Судорожно, по-детски, захлёбываясь кровью и слезами. — Не бей, — шепчет Хоумлендер. — не.. Не убивай меня. Я отдам Воут.. Я отдам тебе Воут, ладно? Или.. Бекка, скучаешь ведь по Б-бекке? Я скажу перевёртышу, он.. — Да завали ты нахер. – отзывается Бутчер и садится на корточки, вновь сжав взмокшие волосы. Хоум жмурится, стиснув зубы, — Но нет, ты не умрёшь, я не дам тебе умереть. Смерть... это слишком легко для такого, как ты. Ты будешь жить... Будешь каждый день просыпаться и понимать, что ты никто. Что любой может тебя ударить. И ты ничего не сможешь с этим сделать. Ты понимаешь? — Да... Хоумлендер повержено опустил голову. Однако и такую малость как зрительный контакт он теперь не решал. Бутчер вновь зовёт его. — Эй, Джонни. – подзывая бывшего супера Бутчер наклонился и схватил его за волосы, спутанные, мокрые от крови и рывком поставил на колени. Хоумлендер заскулил, но не сопротивлялся. Руки его безвольно висели вдоль тела, плечи тряслись, и он смотрел куда-то в пол, не поднимая глаз. — Теперь посмотри на меня, — сказал Бутчер. Хоумлендер поднял взгляд. Один глаз заплыл, второй смотрел мутно, испуганно. В нём не было ничего от того бога, который ещё час назад обещал американцам новую эру. Только примитивный страх виктимного человека. — Америка стала твоим личным сортиром. И знаешь, в чём твоя проблема? Ты никогда не отвечал за свои поступки. Потому что тебе никто не мог предъявить счёт. А теперь может. Он кивнул на камеру. Красный глазок всё ещё горел. Трансляция продолжалась. Десять стран. Миллионы глаз. — Ты извинишься, — сказал Бутчер. — Прямо сейчас. На камеру. Перед каждым, кто тебя видит. Перед каждым, кто тебя боялся. Перед каждым, кто потерял кого-то из-за тебя. Хоумлендер поднял голову. В его здоровом глазу мелькнуло недоумение. — Ты слышал, — Бутчер опустился на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. — Ты скажешь им, что ты - всего лишь обезумевшая конча предыдущего супера. Никакой ты не Хоумлендер, не твердыня, не, сука, Патриот. Ты Джонни.. И ты каешься, ты просишь прощения у каждого жителя этой планеты. Хоумлендер смотрел на него. Его дыхание было прерывистым, влажным. Он думал — Бутчер видел это. Видел, как в его глазах мечутся обрывки мыслей: гордость, страх, инстинкты и всё же ответ был очевидным: — Я… — начал он, и голос его сорвался. Он прокашлялся, сплюнул кровавый сгусток на пол. — Я обращаюсь… ко всем. Кто смотрит. Он замолчал. Губы его дрожали. — Говори, — сказал Бутчер. Спокойно. Как учитель, который подгоняет ученика у доски. Бутчер испытал мрачное наслаждение, даже в каком-то роде возбуждение, глядя на происходящее, откровенно смакуя. — Я Джон Гиллман…, — выдавил Хоумлендер. Каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выплёвывал их по кускам, вместе с кровью. — Я думал, что я… что я Бог. Что мне всё можно. Что я выше всех. Что я лучше вас, но я был глупцом. Слёзы потекли по его щекам — настоящие, солёные, не притворные. Он не вытирал их. Может, не замечал. Может, было уже всё равно. — Я убивал. Я лгал. Я уничтожал жизни. Тех, кто был слабее. Тех, кто мне доверял. Я… — он захрипел, прижимая руку к груди. — Я не знаю, почему я таким стал. Меня сделали. Но это не оправдание, да? — Не оправдание, — согласился Бутчер. Хоум чувствовал, как Бутчер начинает злиться. Как опасен его гнев. Вероятно это ощущала Эшли, Подводный, бывший президент – да все, кому приходилось подобрать слова, чтобы их Бог не выжег им мозги. — Л-ладно, да..Я... Не Хоумлендер.. Я... Я просто обезумевшая конча предыдущего супера, — произнёс Хоумлендер, и эти слова, кажется, окончательно сломали в нём что-то. Он сказал это тихо, почти беззвучно, но камера записала. — Я ошибка. Которую нужно было удалить ещё в пробирке. – цитируя одного из убитых им же работников лаборатории бормотал бывший супер. Он опустил голову. Плечи его затряслись. — Простите меня, — прошептал он. — Простите меня все. — Он поднял голову, и его лицо, разбитое, мокрое, жалкое, смотрело прямо в объектив. — Я прошу прощения у всех. Он замолчал. Тишина в комнате стала плотной, как вода. Слышно было только его прерывистое дыхание. — Хорошо, — сказал Бутчер. — Очень хорошо, Джонни. Он подошёл к нему сзади. Медленно. Бесшумно. Монтировка всё ещё была в его руке — тяжёлая, надёжная, та самая, с которой он начал этот бой. — Ты сделал то, что я просил... Молодец. Он замахнулся. Хоумлендер не видел этого. Он стоял на коленях, глядя в пол. Не то перезагружался от происходящего, не то ждал толи смерти, толи помилования. Монтировка опустилась на затылок — точно, выверенно, с расчётом, чтобы не убить, только вырубить. Хоумлендер рухнул лицом в бетон и замер. Без звука. Без стона. Просто выключился. Бутчер постоял над ним секунду, глядя на распластанное тело. Потом повернулся к камере. Красный глазок горел. Десять стран смотрели. И каждых из них Бутчер с радостью бы послал лично. Собственно, а ему что-то мешает? — Ну что, — сказал он наконец. — Вы смотрели на этого мудака и называли его богом. Молились на него. Боялись его. А теперь посмотрите, во что он превратился. Обычный ссыкун в трико. Он сделал паузу, вытер кровь с губы. — Поняли? Вот и идите нахуй. Монтировка опустилась на камеру. Стекло брызнуло осколками. Красный глазок погас. Трансляция закончилась.