sweet meat

«...именно благодаря решительным действиям исполняющей обязанности президента Эшли Барретт, которая лично согласовала операцию с ЦРУ, мир был избавлен от величайшей угрозы в истории человечества. Бывший супергерой, известный как Хоумлендер, обезврежен...» Бутчер сидел на продавленном диване, попивая на удивление вкусный виски, и усмехался. Эшли, сука, не теряла времени. Пока он выбивал зубы из Джонни, пока Солдатик выжигал ему остатки сил, пока Райан тащил раненую Кимико через весь Белый дом — Эшли перекраивала реальность под себя. Она теперь спасительница нации, сидит в Овальном кабинете и примеряет корону, пока настоящие герои зализывают раны в подворотне. И все же спасибо, что не зассала. Он поднял стакан. Сделал глоток. Виски обожёг горло, и на секунду стало почти хорошо. «…и Vought гарантирует, что подобное не повторится. Новый наблюдательный совет, независимый аудит, полная прозрачность…» — Всё то же дерьмо, — Бутчер отхлебнул виски. Он слушал дальше, и с каждым словом его челюсть сжималась всё сильнее. «Сотрудничество с правительством», «компенсационные выплаты семьям погибших», «новая этика корпоративного управления». Всё это звучало так гладко, так знакомо, как в старые добрые времена, когда Воут кормил американцев лживыми обещаниями, а те покорно глотали. Нет, тупому пиплу мало, мать его, Хоумлендера, им мало тысячи случаев, когда ублюдки, напичканные V1, заигрывались со своими силами. Тонкое стекло не выдержало и треснуло, брызнуло, и виски вместе с осколками полился на руку. Бутчер зашипел скорее от злости, чем от боли. Террор сразу подскочил с дивана и разразился лаем, так, будто в квартиру ворвался целый отряд спецназа. — Тихо, — бросил Бутчер, отряхивая ладонь. — Тихо, дурак. Стекло, блядь. Никто нас не убивает. Пёс не унимался. Он лаял на разбитый стакан, на капающий с руки Бутчера виски с кровью, на телевизор, где всё ещё улыбалась дикторша. — Сукин ты сын, — проворчал Бутчер, поднимаясь. — Ладно, ладно. Сейчас. Он пошёл на кухню, вытирая окровавленную ладонь о джинсы. Террор потрусил за ним, продолжая повизгивать. Из крана закапала вода. Где-то в раковине лежала грязная тарелка с остатками вчерашней яичницы. «…в других новостях» — донеслось из телевизора. Джон приходил в себя как со дна колодца. Сначала звуки. Где-то далеко бубнил телевизор, женский голос, что-то про «спасение нации», и этот голос был смутно знакомым, но думать об этом не хотелось. Думать вообще не хотелось. Даже дышать. И вопреки желанию он и думал, и дышал. Он лежал на чём-то жёстком. Пол, кажется. И пахло здесь не его комнатой — не теми стерильными ароматами лаванды, которые разбрызгивали горничные в башне Воут. Пахло пылью, старым псом, табаком и чем-то жареным. Джон попытался открыть глаза, и веки отозвались с трудом, будто к ним привесили гирьки. Свет резанул по зрачкам. Потолок. Чужой. С трещиной от угла до люстры. Люстра дешёвая, пластмассовая, таких три штуки в любом супермаркете. Сначала он не понял, где находится. Голова была чугунной, такой тяжёлой, что шея не держала. В ушах шумело, как после взрыва петарды, а тело болело даже не от движения, а просто от факта существования. Каждый позвонок, каждое ребро, каждая чёртова косточка, о которой он раньше даже не подозревал. Сон. Это просто сон. Такой бывает при температуре под сорок, когда реальность расползается на куски, а собственное тело становится чужим. Он зажмурился, надеясь, что следующий вдох вернёт его в мягкую постель, в уютный пентхаус, туда, где он — Бог. Пёс залаял громче. Джон открыл глаза снова. Всё тот же низкий потолок.. Не его это потолок и Джону это не нравится. Он попытался сесть и не смог. Всё тело заныло такой волной боли, что перед глазами поплыли круги. Он застонал, тихо, сдавленно, и вдруг понял, что на нём что-то не так... Джон перевёл взгляд на себя. Свитер был бурого цвета, мешковатый и колючий. Такой мог носить какой-нибудь безумный бомж. Или Билли Бутчер. Мысль ударила в голову, как второй удар монтировкой. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет… Он сел. Кое-как, упираясь ладонями в пол, дрожа всем телом. Голова закружилась, и он чуть не завалился обратно, но удержался. Осмотрелся. Квартира. Дешёвая, запущенная квартира. В углу — диван с вылезшей пружиной. На стенах — пятна, которые можно было принять за интерьер, если сильно постараться. На столе… Телевизор. Джон повернул голову к экрану так медленно, будто преодолевал сопротивление воды. На экране – он сам. Стоит на коленях и то с помощью крепкой хватки за его пшеничные волосы. Лицо разбито в мясо. Губы трясутся: «...Я не Хоумлендер» – Камера берёт крупным планом, как по его щеке катится очередная слеза: «Простите меня. Простите меня все». Он смотрел на себя и не узнавал. Не хотел узнавать. Это был кто-то другой. Сломанный, жалкий, раздавленный человек. Но это был он. Трансляцию крутили заново. Наверное, не в первый раз. Наверное, её будут крутить ещё годы. Десятилетия. Пока он не станет просто мемом, просто страшной сказкой, просто «помнишь того парня, который думал, что он бог, а потом его отхуярил мужик в плаще» Джон поднял руки к лицу. Чужие руки. Дрожащие. С обломанными ногтями и въевшейся грязью. С ладоней слезала кожа — там, где он скрёб по бетону, пока его избивали. Этого не может быть. Он зажал рот ладонью, чтобы не закричать. Запах собственной крови ударил в ноздри — железный, тошнотворный. Он должен был умереть. От руки Бутчера. Это было бы правильно, такой конец наверняка пропишут в фильме о нём, если, где добро с кулаками забивает засранца до смерти. Только в ролли Бутчера 100% будет чернокожая феминистка. И всё же Джон был жив. Жив, в квартире Бутчера, в колючем свитере, с распухшим языком, и — вот что самое паршивое — не хотел умирать. Даже сейчас. Даже такой. Страх смерти, тот самый банальный, животный страх, оказался сильнее всякого достоинства. Лай стал громче. Ближе. Джон повернул голову к кухне. Оттуда доносился шум воды, шаги, и голос Бутчера, который успокаивал пса: — Лежать, я сказал. Всё нормально. Весна, блядь, у тебя. Джон попытался пошевелиться, и тело взвыло. Не метафорически, натурально взвыло, каждой клеткой, каждым нервом. Даже не пошевелиться, а подумать о том, чтобы пошевелиться, было больно. Но потом он всё-таки пошевелился, потому что Террор налетел. Джон внезапно перестал быть один в гостинной. Не сказать, что он был рад этому: Бульдог прыгнул на него с разгону, небольшой, но мускулистый, мясистый, слюнявый снаряд. Джон извернулся всем телом, как кошка, которую окатили водой. Босой, в чужом свитере, с разбитым лицом, он стоял на продавленной подушке и смотрел на пса, который прыгал вокруг, гавкая и бегая кругами. — Кыш! – как можно более грозно шикнул бывший супер, пытаясь отогнать от себя зверя. Он характерно хмурится, будто перед использованием лазерного зрения. Пёс всё так же лает. — Только не говори, что ты ещё и боишься собак. — лениво бросил Бутчер, выходя из кухни. Джон огляделся быстро, затравленно и легко нашёл Бутчера. Тот вошёл в гостиную, на ходу докручивая бинт на ладони. Кровь уже не текла — так, проступала бурыми пятнами через марлю. Он смотрел Джона на диване, съёжившегося, бледного, вцепившегося в подлокотник, как в спасательный круг, и не стал сдерживать улыбку. Широкую, со стороны почти дружелюбную. Джон же вздрогнул от этой улыбки, от того, как Бутчер смотрел на него, и нервно сглотнул. И даже это, сука, причиняло боль, вынуждая кривить лицо. Куда ни тронь – агония. Бутчер хмыкнул, наклонился и подхватил Террора под пузо. Пёс притих, довольно похрюкивая, только хвост молотил по ноге хозяина. Бутчер погладил его за ухом, успокаивая, а затем свободной рукой достал из ящика куклу в знакомом синем костюмчике, жёлтыми волосами из ниток и дурацкой улыбкой на вышитой роже. Он бросил игрушку в угол, и Террор рванул за ней, схватил зубами и начал ритмично, увлечённо насиловать. Плюшевая голова мотылялась из стороны в сторону, жёлтые нитки волос растрепались, а дурацкая улыбка смотрела прямо на Джона. Джон смотрел с осуждением, то на Террора, то на Бутчера. Это всё было слишком даже для него. Даже для того, кто видел, как люди разрываются пополам. Он молчал. Просто молчал, сжавшись на диване, и смотрел, как пёс трахает его плюшевую копию. Говорить он не решался. Может, боялся, что голос сорвётся и он заплачет. Может, боялся, что Бутчер ударит. — Ты, наверное, в тихом ахуе, где ты и что происходит, — сказал Бутчер, опускаясь в кресло напротив. — Провести экскурсию? Он откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. Смотрел на Джона с тем же холодным, мясницким интересом, что и там, в Овальном кабинете. — ...Где мой костюм? — единственное, что мог спросить Джон, будто это имело значение. Он медленно сел на диван. Но неуверенно. Будто не должен был тут находиться. Будто это огромная ошибка, не иначе как сбой в матрице. — Даже не знаю, от него одни лохмотья остались, — Бутчер прошёл к столу, взял ноутбук, захлопнул его и убрал в сторону. — Пока походишь в моём свитере и скажи спасибо, что у меня не было дома женского шмотья. — Я не буду… – Джон не знал, как реагировать, что вообще говорить и что будет дальше. Будто если он откажется, скажет: «стоп, мне неприятно», то что-то изменится. — Будешь, — перебил Бутчер. — Нет, если хочешь бегать голышом, флаг тебе в руки... Мне без разницы. Террору, кстати, тоже. Правда, мальчик? В этот раз пёс его проигнорировал. Конечно, он любил своего хозяина, всегда ему что-то подгавкивал, пытаясь составить компанию, но всё же сейчас он был слишком занят, размашисто трахая куклу хоумлендера. К слову, не сказать что её оригинал имел более завидную судьбу. — Так, ладно... – Джон выдыхает, пытаясь осмыслить происходящее, — Почему... Почему я вообще жив? — Я же сказал, — Бутчер присел на подлокотник дивана. — Смерть - это слишком легко для тебя, засранец. Мне нужно, чтобы ты жил. Значит – будешь. Он кивнул на телевизор. Трансляция вчерашнего покаяния продолжалась, но уже на другом канале. Джон смотрел на себя, на свои слёзы, на свои мольбы, и его лицо медленно заливалось краской. — Все видели, — сказал Бутчер. — Вся Америка. Весь мир. Ты теперь не Хоумлендер, Джонни. Ты - тот самый конченый псих, который ползал на коленях и просил прощения. — Выключи это. Я уже реально не могу смотреть. — Не выключу. И ты будешь смотреть. Он подошёл ближе к Джону и сел с ним рядом на диван. Пока мужчина старался занимать как можно меньше места, сводя ноги, Бутчер расселся по-хозяйски, да в пол оборота повернулся к Джону, видя как тот пытается от него отодвинуться, но при этом не так демонстративно, чтоб не отхватить пизды. — Знаешь, сколько денег мне предложили за твою голову? Умножь свое предположение на два.. И ещё столько же за возможность провести с тобой час в закрытой комнате. Люди хотят с тобой познакомиться, Джонни. Лично. Со всеми вытекающими. Джон побледнел. Он уже хотел что-то сказать, но Бутчер продолжил: — Не переживай, я никому тебя не отдам. Я подумал: зачем продавать курицу, несущую золотые яйца? Ты - мой актив, Джонни. Моя инвестиция. Пока ты у меня, я могу торговаться. — Ты… ты торговал мной, пока я был без сознания..? – будто не веря, уточняет Джон. Бутчер усмехнулся: — Ну да, пока ты лежал, пуская слюни, у тебя были гости. Разные. Некоторые хотели просто селфи... Некоторые посодержательнее, — Бутчер кивнул на стопку полароидных снимков на журнальном столике. Джон проследил за его взглядом. Снимки лежали веером несколько штук. С того места, где он сидел, было видно не всё. Но он видел достаточно. На одном — его лицо, разукрашенное косметикой: тени, помада, румяна, как на проститутке из дешёвого квартала. На другом – усики Гитлера, нарисованные маркером прямо под его носом. Это было бы даже безобидно, если бы внимание не привлёк следующий кадр. Джон подался вперёд, сам не заметив. Руки его дрожали, когда он переворачивал фотографию за фотографией. Издали можно было бы подумать что они близкие друзья которые смотрят семейный альбом, вспоминая славные времена. Но славные они были только для Бутчера. Джон же чувствовал, что его сердце вот-вот разорвётся. — Ты… — голос его сел, — вы… вы… — О, это моя любимая. На фото был он. Все ещё без сознания. А над ним кто-то огромный, лысый, с бычьей шеей. Здоровяк нависал над Джоном. Мерзкая волосатая рука сжимала шею бывшего супера, пока лицо мужчины искажено гримасой, которую Джон не сразу, но узнал. Так выглядят люди в момент оргазма. — Хороший кадр... — Бутчер не улыбался. — Он мне много заплатил. Очень, сука, много. За то, чтобы просто подержать тебя за горло или проводить залупой по лицу. Представляешь? Джона затрясло. Не от холода, от ужаса. От омерзения. От того, что его тело, пока он был без сознания, жило своей жизнью. Трогали. Переворачивали. Использовали. И он ничего не мог. Вообще ничего. Бутчера же это подобие панической атаки не тронуло. Ублюдок получает по заслугам. — К слову, мы переезжаем подальше от этой конуры. Я, знаешь ли, теперь миллионер. Джон смотрел на него настороженно. Но сразу замотал головой. Мыслительные цепочки посреди паники складывались совсем худо, но самая очевидная, что Бутчер будет использовать его как проститутку, сразу мелькнула в голове. — Нет? – переспрашивает Бутчер. Лицо его оказалось близко, слишком близко. Джон чувствовал запах виски из его рта, запах крови, запах пота. Жмурится. Он уже не знает от чего конкретно хочется блевать. — Н-нен-нетнет.. – толи протестует, толи просит с закрытыми глазами. Будто закрыв их, кошмар закончится. Бутчер выдержал паузу. Долгую. Тяжёлую. — Весь мир тебя ненавидит, Джонни. Миллионы хотят разорвать тебя, но ни один человек не готов защитить. Ни один. Только я.. Но я же могу и не париться, — Он указал на дверь. — И выпущу тебя на улицу да брошу клич. И посмотрим, сколько ты протянешь. Минуту, может, две. Джон молчал. Он смотрел на свои руки, на дрожащие пальцы, на сломанный ноготь. Смотрел на колючий свитер, который когда-то принадлежал его врагу. Смотрел на пса, который всё ещё терзал плюшевого Хоумлендера. — Так вот, Джонни, моё предложение. Ты остаёшься у меня. Ты делаешь то, что я скажу. А я гарантирую, что никто: ни тот парень с фото, ни кто-либо ещё не прикоснётся к тебе без моего разрешения. Джон поднял глаза на Бутчера. И в этом взгляде было всё, что нравилось ему в новом Джоне: нужда в Бутчере и трепет перед ним. Не прикоснётся. Не прикоснётся. От безысходности Джон хватается даже за этот обрывок фразы. Её достаточно. — Я... — голос сорвался, — Я согласен. На всё, что угодно. — Умничка, — Бутчер хлопнул в ладоши, после же шикнул. Рана-то никуда не делась, хоть и забинтованная, — Тогда добро пожаловать домой, Джонни.