sweet meat

Джон проснулся от того, что не мог пошевелить правой рукой. Она затекла во сне — он лежал на ней, прижав к груди, как мёртвый птенец. Пальцы одеревенели, покалывали тысячей иголок. Он с трудом разжал их, чувствуя, как возвращается кровь. Неудобно. Всё тело болело. Не так, как после драки — там хотя бы знаешь, за что. А так — просто ныло, гудело, выло, как будто его скрутили в жгут и завязали узлом. Тошнота подкатывала к горлу медленно, лениво — как что-то большое и мерзкое, что переваривается само в себе. Он ненавидел это тело; предательское тело, которое всё помнило. Помнило чужие руки, чужие колени, чужой вес. Помнило, как затекает шея, когда не можешь отвернуться. Помнило, как всё тело сжимается само собой, когда кто-то входит в комнату. Даже Бучер. Или особенно Бучер. Он сел. Террор рядом вздохнул, пошевелил ухом, но не проснулся — псу снилось что-то своё, хорошее. Джон позавидовал. В гостиную вошёл Бутчер. Остановился. Посмотрел на диван, на Джона, на смятую подушку — единственное свидетельство того, что он вообще ложился. — Какого..? — Бутчер прищурился. — Ну доброе утро, спящая красавица, тебе принципиально именно на диване спать? Комната на что, Джони? Джон дёрнул плечом. Потянулся, стараясь не морщиться от боли в пояснице, и выдавил ровным, почти скучающим голосом: — Не знаю, может, чтоб ты туда клиентов своих водил… – взгляд бывшего супера становится стервознее, обида уже не скрываемая, — Не буду я там спать. В действительности очень часто с Джоном запирались именно там. Напрашивался вопрос, а где иначе-то? В кухне? Гостиной? Туалете? Джон бы ответил, что – нигде, конечно. Будто бы ещё не смирился, что его ответы по большому счету больше не имеют никакого веса. Бутчер выдохнул — не то смешок, не то рык. — Начинается.. Знаешь, пугливым засранцем ты нравился мне больше. Джон ощутил, как внутри шевельнулось что-то острое, колючее — почти веселье. Ему становилось легче, когда он колол. В конце концов, а что ему остаётся, если искренние слезы и мольбы мясник всегда пропускает мимо ушей? Если вообще ничего не меняется как бы он себя ни вёл. — Ох, прости, я тебя угнетаю, наверно.. Мучаю? — Он изогнул бровь, скривил губы в усмешке, — Мне хромать тоже перестать? Вместо ответа на риторический вопрос – взгляд; тяжелый не злой, но.. такой, от которого у Джона непроизвольно сжались внутренности. Ещё секунда — и он бы попятился. Бутчер сделал полшага к нему. Не замахнулся, даже не сжал кулак — просто шагнул. И этого было вполне достаточно. Он знал это лицо. И знал, что будет дальше, если сейчас не заткнуться. Язвительные нотки сами собой свернулись, уползли куда-то под язык. — Завтрак, к слову.. На столе. Я просыпался в ночи, так что... — Он опустил глаза. Сглотнул, делая вид, что разглядывает свои пальцы всё ещё онемевшие, чтобы не встречаться глазами с Бучером, — нашёл книгу рецептов твоей матушки. «Кускус с овощами и зирой». Бучер одобрительно хмыкнул. Джон не знает радоваться его реакции или нет. В груди всё равно что-то инстинктивно отзывается. Идёт за ним, стоит Бучеру рукой поманить: мол, идём тогда, остынет. Бутчер перевёл взгляд на стол. Подошёл. Приподнял тарелку, заглянул под неё. Потом снова посмотрел на Джона с таким видом, будто его пытаются разыграть по-детски. — Это ж каша. — Кускус, — поправил Джон, не повышая голоса. — Крупа из твёрдых сортов пшеницы. Там зира и кумин, но... у нас не было кумина. Бутчер фыркнул. Набрал ложку. Прожевал, поморщился — каша уже застыла, стала рассыпчатой. Джон заговорил внезапно для них обоих: — Мне страшно туда ехать. Бутчер перестал жевать. Секунду молчал, вглядываясь в лицо Джона, пристально — не насмешливо, нет, а как-то… будто примерял. — Не дрейфь, Джони, — сказал он наконец. — Это твой шанс сделать что-то… правильное, знаешь. Не профукай его. Джон поджал губы. Тонкие, сухие, потрескавшиеся — он их прикусывал всю ночь, пока ворочался. Не профукает. Он не был в этом уверен. Вообще ни капли. Машина остановилась у главного входа в башню Vought. Чёрный седан, неприметный, тонированный — из тех, что не привлекают внимания, пока не становится поздно. Джон сидел на заднем сиденье, чувствуя, как ампула за щекой пульсирует в такт сердцу — или это сердце пульсировало в такт ампуле. Он уже не различал. Язык онемел. Горло пересохло. Каждый раз, когда он сглатывал, внутри что-то сжималось — липкий, холодный страх, что сейчас, прямо сейчас, стекло хрустнет, и вирус хлынет в кровь, и тогда — всё. Конец. Не героический, не трагический, а тупой, нелепый конец в машине, за десять шагов до башни. — Давай, — сказал Бутчер, не оборачиваясь. — Пора. Джон открыл дверь. Вышел под дождь — мелкий, противный, такой, что за шиворот затекает, — и машина за его спиной сорвалась с места, даже не хлопнув дверью. Он остался один. Один, с ампулой за щекой, с поднятыми над головой руками, с сердцем, которое колотилось где-то в горле. Башня Vought высилась над ним — стеклянная игла, вонзённая в серое небо. Он шёл к ней медленно, и каждый шаг отдавался в груди глухим ударом. Руки были подняты высоко — ладони раскрыты, пальцы дрожали, — и со стороны он, должно быть, выглядел как человек, который сдаётся. Ну от правды не так уж и далеко. Охрана заметила его почти сразу. Шестеро, может, больше — чёрные костюмы, оружие наизготовку, гарнитуры в ушах. Они высыпали из вестибюля, как муравьи из развороченного муравейника, и окружили его в два кольца. Кто-то закричал: «На землю!» Кто-то уже схватил его за плечи, заламывая руки за спину. Джон не сопротивлялся. Он просто стоял, пока его обыскивали, — тщательно, профессионально, без спешки. Руки скользили по его телу, ощупывали каждый шов, каждый карман, каждый сантиметр ткани. Он чувствовал, как пальцы охранника проходятся по его рёбрам и стискивал зубы. Ампула за щекой казалась огромной, как грецкий орех. Ему чудилось, что она выпирает, что её видно, что каждый, кто на него смотрит, сразу понимает: вот оно, вот, у него во рту. Но никто не понимал. Обыск кончился. Охранник отступил, хлопнул его по плечу и бросил кому-то в гарнитуру: «Чисто». Джон выдохнул — медленно, через нос, чтобы не потревожить ампулу, — и почувствовал, как пот, выступивший на висках, холодеет под дождём. Облегчение было таким острым, что на секунду ему показалось — колени подкосятся. Но он устоял. Его повели внутрь. Вестибюль Vought встретил его холодом и мрамором. Всё здесь было знакомо до тошноты — каждый поворот, каждый запах, каждая трещина в полу, которую он знал наизусть. Но теперь всё было другим. Не потому что изменилось — изменился он. Раньше он заходил сюда как хозяин. Теперь — как пленник. И тут он увидел плакаты. Они висели повсюду — огромные, яркие, подсвеченные софитами. Солдатик. Его лицо смотрело с каждой стены, с каждого баннера. Вот он стоит, скрестив руки, — «НАСТОЯЩИЙ ГЕРОЙ». Вот он летит — «СПАСИТЕЛЬ АМЕРИКИ». Вот он улыбается — «ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛЕГЕНДЫ». Джон шёл по этому коридору, и каждый плакат был как личная пощёчина. Раньше здесь был он. Его лицо. Его улыбка. Его статуи стояли в нишах, его именем называли залы, его плакаты висели от пола до потолка. Теперь всё это принадлежало Бену. Бену, который обещал уехать в Богату. Бену, который говорил, что ему всё это не всралось, не его это. От обиды Джон поджал губы. Это он не всрался. Бену, который оставил его там, на полу Овального кабинета, и ушёл, даже не обернувшись. А теперь занял его место. Джон смотрел на плакат — на лицо отца, в глаза, которые сверкали безразличием ко всем и всему, — и чувствовал, как внутри закипает старая, знакомая ярость. Та самая, которая жгла города во сне. Та самая, которую он так глушил страхом и покорностью. Черт! Он бы всё отдал, чтобы снова стоять в одном ряду с этими плакатами. Правда, даже был бы менее ахуевшим. Джон был бы более осторожным, больше не стал бы убивать без нужды — ну, может, только пару раз. Ладно, даже и пару раз не будет, хоть цветочки начнёт сажать, но под овации. Чтобы снова обожали. Снова смотрели на него так, как теперь смотрят на Солдата. Как всегда смотрели. Но было поздно. Он знал, что поздно. Джон отвёл взгляд от злополучных плакатов. Кабинет встретил его тишиной. Ни гула вентиляции, ни шагов за дверью — только мягкий свет встроенных ламп да запах дорогой кожи от кресел, в которые Джон когда-то садился без приглашения. Теперь он стоял. Ждал. Чувствовал, как ампула за щекой пульсирует в такт сердцу — или это сердце пульсировало в такт ампуле. Он уже не различал. Стэн Эдгар сидел за столом и смотрел на него. Не просто смотрел — изучал. Так энтомолог изучает насекомое, которое только что перестало биться о стекло: ещё живое, ещё дышит, но уже не бьётся. И именно это интересно — почему перестало? Джон чувствовал этот взгляд кожей. Он стоял, опустив руки, стараясь не двигать языком, и по вискам его катился пот — медленно, капля за каплей, — хотя в кабинете было прохладно. Он знает? Догадался? Или просто пялится? Сука, хватит смотреть... Мысль билась в черепе, как муха, но лицо Джона оставалось неподвижным. Эдгар наконец отвёл взгляд — опустил его на бумаги, разложенные перед ним, — и Джон едва не выдохнул вслух. — Ты изменился, — сказал Эдгар. Голос его был ровным, как линия на кардиомониторе, но в нём звучала нота — не любопытства, а скорее профессионального интереса. Джон не ответил. Только смотрел. Ампула за щекой напоминала о себе каждым движением языка, каждой попыткой сглотнуть. — Раньше ты стоял иначе, — продолжал Эдгар. — Плечи — шире. Подбородок — выше. Ты входил в этот кабинет так, будто это я у тебя в гостях. А теперь... — он обвёл рукой воздух, подбирая слово, — ...теперь ты жмёшься к двери. Ты боишься, Джон? Это не было вопросом. Джон заставил себя встретить взгляд Эдгара. — Нет. Я устал, — Язык едва шевелился, прижимая ампулу к десне, — Я хочу сотрудничать. Раз вы меня искали, значит.. Я вам нужен. Эдгар хмыкнул от этого нарцисического крючка. Господи, прямого, как палка. В его глазах читалось: Бога ради, Джон. Утешай себя. — Устал, — повторил Эдгар, пробуя слово на вкус. — Это я понимаю. Ты потерял всё — силу, статус, лицо. Ты был вынужден прятаться. Это утомляет. — Он откинулся в кресле, и кожа обивки скрипнула под его весом. — Но есть усталость тела, а есть — усталость рассудка. Твои глаза, Джон. Они смотрят по-другому. Ты больше не видишь себя богом. Это прогресс. Джон молчал. Пот катился по спине, и свитер — колючий, мешковатый — прилипал к лопаткам. Эдгар снова смотрел. Долго. Пристально. И в этом взгляде Джон читал не подозрение — нет, хуже. Оценку. Эдгар взвешивал его. Как продукт. Как актив, который когда-то стоил миллиарды, а теперь обесценился до нуля. Он отвёл взгляд — на этот раз окончательно, — и что-то в его лице изменилось. Не разочарование. Скорее — лёгкая, почти незаметная скука. Он потерял интерес. Или почти потерял. — Ладно, — сказал он. — Твои физические показатели наверняка равны показателям среднестатистического мужчины твоего возраста. По этому предвещаю твой вопрос: Ты бесполезен для лаборатории по крайней мере, в физическом смысле... Убивать тебя тоже незачем, ты больше не представляешь угрозы. Он сделал паузу — ровно настолько, чтобы Джон успел почувствовать укол унижения, — и продолжил: — Но вот что у тебя в голове... — Эдгар постучал пальцем по виску. — Это интересно. Мы всё же учимся на своих ошибках. Джона передёрнуло. Он бы стиснул зубы, но не мог. Проклятая стекляшка во рту была готова лопнуть от любого скрежета. Гнев вышел через тихий, рваный вздох. Посмотрим, подонок, — зашумело в голове. — Что ты запоешь, когда твои суперы перемрут как мухи, а Бутчер выжжет Ви под корень. Солдатик пошлёт тебя на хуй и уедет в свою дурацкую Боготу... А кто ты без формулы? Ничто. Ты — ничто. НИЧТО. Будешь полы мыть, будешь работать на плантациях, будешь... — Без обид. – добавил Эдгар, глядя на помрачневшее лицо бывшего супера, — Это урок для всех нас. Мысль приходит не как удар — как холодный палец, который проводят по позвоночнику, позвонок за позвонком. Ах ты ж старый манипулятор. Стен специально. Специально лепит эти фразы, чтобы разбередить рану, чтобы Джон клюнул, взбесился, и быть может у Воут было легальное право усыпить его, как бешеную псину. Внутри всё клокочет, но он затыкает этот котёл крышкой. Щёлкает внутренним тумблером — как учили когда-то дрянные мозгоправы. Лицо Джона разглаживается, а взгляд становится устало-покорным. — Мне уже всё равно, Стен. — Голос прозвучал ровно, даже с ноткой усталого безразличия. — Я теперь обычный человек. – Ложь вытекает изо рта мягко, почти ласково, как тёплый мёд, который затекает в лёгкие и мешает дышать. Но Джон не кашляет. Он улыбается — той самой вымученной, виноватой улыбкой, которая так нравится Стену. — Правда. Никакой силы. Просто Джонни.— Он пожимает плечами, будто стряхивая с себя последние крошки былой гордости. Стен смотрит на него. Секунду. Другую. А потом его брови чуть приподнимаются в удивлении, затем удовольствии. Даже кивает с каким-то одобрением. И Джон видит, как расслабляются его плечи, как тает последнее подозрение. — Именно по этому эксперименты будут сугубо психологические. И начнутся завтра. А пока... — Он нажал кнопку. Дверь открылась, и вошли двое охранников. — Пока ты будешь нашим гостем. У нас есть комната. Ты знаешь это место. Комната была именно такой, какой он её помнил. Белой. Абсолютно, вызывающе белой — как лист бумаги, на котором ещё не написали приговор. Без окон. Только голые стены и кровать, привинченная к полу, будто кому-то когда-то пришло в голову, что койка может сбежать быстрее заключённого. Лампа под потолком гудит ровно, без остановки. Свет не гаснет никогда. Он вгрызается в глаза, выедает тени, оставляя Джона без укрытия, без щели, куда можно было бы спрятать взгляд. Дверь за ним захлопнулась с тем самым звуком — резиновым, неприятным, как скрежет ногтя по стеклу. Джон постоял секунду, вслушиваясь, как тишина запечатывается вокруг него, как гипс. Потом сел на кровать. Пружины жалобно скрипнули — старые, ржавые, они помнили его спину ещё с прошлого раза. Матрас пах чужой кожей, потом, и ещё чем-то сладковато-химическим — может, дезинфекцией, может, страхом предыдущих жильцов. Времени на раздумья у Джона было навалом, но вот находиться здесь не хотелось ни секунды. Оглядись, Джонни. Попрощайся. Голос внутри звучал спокойно, почти весело. Потому что самое трудное — было позади. Теперь осталось только довести дело до конца. Джон медленно обвёл взглядом камеру и сразу взглянул на вентиляционная решётка под потолком — мелкая, как рыбья чешуя, с зазубринами, которые не вырвешь без отвёртки. Воздух здесь ходит по кругу, застревает в лёгких, не вырываясь наружу. Выпустить вирус в этом боксе — бесполезно. Он останется здесь, в этом аквариуме, и Джон захлебнётся в нём же первым. Но там… Он прикрыл глаза. Представил коридор. Двери. Поворот налево, потом направо, а за ним туалет. В туалете — вентиляционная шахта. Решётка, держащаяся на двух саморезах, которые уже проржавели наполовину. Общая на всё крыло. Воздух из неё уходит в центральную систему, а оттуда — в каждый кабинет, каждую лабораторию, каждую спальню, где сейчас спят суперы — жирные, самодовольные, уверенные, что мир принадлежит им. Я знаю это место. Я здесь каждую трещину, сука, помню. Джон открыл глаза. В груди что-то расслабилось — не сердце, нет, оно по-прежнему колотилось где-то в горле, отдаваясь в кончиках пальцев тупой пульсацией. Что-то другое. Какая-то тугая пружина, которую он сжимал последние часы в челюстях, вдруг отпустила. Ампула за щекой чуть сместилась — стало легче дышать. Бутчер уже в здании. Он не слышал шагов, не видел тени за дверью. Но где-то под рёбрами — там, где раньше билась суперская сила, а теперь просто ноет пустота, как после удалённого зуба, — пылала чертова уверенность. Он слишком хорошо помнит дотошные объяснения Бутчера. Тут нечем будет править. Выжженная земля. Ну и пусть умрут. Джон никогда особо не вникал в позицию Бутчера. В эту его миссию спасти мир от повторения трагедии — Джон и трагедией себя не считал, он же такой хорошенький, глаза голубые, — выжечь Воут под корень, чтобы они больше никогда не создали ни одного супера. Благородно, наверное. По-своему даже по-геройски, если не начать считать сколько людей померло в процессе. Ну может это неправильные люди, конечно. Кто тут разберёт. У Джона же всё было проще в этом отношении: возможности отказаться от участия в этой авантюре у него не было. Впрочем не только в этой. Он не чувствовал себя героем. Не чувствовал себя мучеником. Он даже не чувствовал себя живым по-настоящему. И всё же делать вид, что Джону так не нравится, что Воут падёт, было бы лицемерно даже по его меркам. Нет, он рад поднасрать предателям, которые отвернулись от него. Губы сами собой кривятся. И у них тоже не будет сил...У этих выкормышей, которые сейчас спят в своих кроватях, уверенные, что завтра наступит такой же день, как вчера. Джон встал. Ноги слушались плохо — затекли от долгого сидения на жёстком матрасе, пальцы на правой ноге онемели, и он чувствовал их только тогда, когда сжал их в ботинке. Пол под ногами — холодный кафель, скользкий, с выщерблинами. Джон сделал шаг к двери, точнее, к стене, где едва заметной кнопкой торчал вызов. На кнопку было страшно смотреть — она казалась глазом, который мигает в такт его пульсу. А вдруг не откроют? Он нажал. Подушечка пальца оставила на холодном металле влажный след. Короткое жужжание раздалось перед голосом из динамика. — Что такое? — Я.. Мне нужно в уборную. — сказал Джон. Голос даже не дрогнул, звучал нарочито устало, будто вопрос о туалете — единственное, что его сейчас волнует. Пауза. Секунда. Две. Джон услышал, как охранник вздохнул — сквозь динамик, с помехами. Охранник же не слышал облегчённого вдоха и славно. Потом — щелчок, и дверь поползла в сторону с шипением, похожим на выдох астматика. В коридоре стоял охранник. Тот же самый, что вёл его сюда, с лицом, которое забываешь сразу, как только отворачиваешься. Джон кивнул. Вышел. Коридор тянулся в обе стороны — бесконечный, как пищевод кита. Лампы под потолком мигали через одну: свет то гас, то снова вспыхивал, и от этого казалось, что коридор моргает. Сердце колотилось так, что, казалось, заглушает шаги. Джон чувствовал пульс в висках, в шее, в запястьях — даже в пальцах, которые он на всякий случай сжал в кулаки. Ампула за щекой неприятно вибрировала в такт каждому удару. Он шёл впереди. Охранник — сзади, шаркая подошвами по линолеуму. Джон знал, куда идти. Каждый поворот, каждый изгиб трубы под потолком, каждую дверь с табличкой, которую он читал сотни раз, когда ещё был здесь не гостем, а жильцом. Сейчас, — стучало в висках. Сейчас. Он шёл без сопровождения — охранник не дышал в затылок, плёлся в нескольких шагах, почёсывая живот. Джон чувствовал его скуку кожей спины. И это успокаивало. Открывая дверь, Джон уже начал отсчёт про себя. И замер. Перед ним, у раковины, стоял Солдатик. Ноги — на ширине плеч, спина прямая, как арматура. В зеркале над раковиной их взгляды встретились — влажные, мутные, с красными прожилками усталости. Под потолком гудела та же лампа, что и в камере — вечная, бессмертная, с насекомыми, которые уже спеклись в ней в сухие тени. Джон отвернулся первым. Это вышло само собой — как будто кто-то дёрнул за невидимую нить, привязанную к его затылку. Мысль пришла не ударом — холодной каплей, которая стекла по позвоночнику: Бен был тут. Стоял у раковины, мыл руки. Смотрел на меня в зеркале. Джон почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Та самая холодная уверенность, которая грела его в камере, вдруг дала трещину — маленькую, как та на плитке, но от неё потянуло сквозняком. Он юркнул в первую же кабинку и только закрыв её, тихо выдохнул. Так ладно... Если встать на сидушку и лопнуть ближе к потолку, то... Мысль была ясной и острой, как осколок стекла в горле. Он сглотнул — ампула неприятно дёрнулась, царапнула десну изнутри: Как только Джон выйдет из кабинки, Бен будет мёртв либо очень серьёзно ранен. Он тихо вдохнул через нос. И Бог бы с ним. Медлить же нельзя. Нельзя. Нельзя? Джон вдруг понял, что не знает, чего хочет. Ещё минуту назад — в камере, на холодной койке — всё было просто. Выпустить, убить всех и сбежать летящей походкой. Но сейчас, глядя в трещину на кафеле и чувствуя за спиной присутствие отца, его решительность поплыла, как воск на солнце. Может… Может, дождаться, пока он уйдёт? Суки, да дайте Джону подумать. В груди стало легче от этой мысли — как будто кто-то ослабил удавку на шее. Да. Дождаться. Бен сейчас — дай бог – помоет руки, вытрет их о штанину и пойдёт трахать очередную Зажигалку. Вкус Бена всегда был специфичным. Но это уже не имело значения. Просто иди уже отсюда, Бога ради. Джон уже почти поверил в это. Уже почти выдохнул. — Ты будешь от меня вечно в кабинке прятаться? – Голос Солдатика прозвучал негромко, но Джон всё равно вздрогнул, — Поговорить надо. Блять...