Место рядом

Чжэнси не написал ему ни вечером, ни ночью, ни утром следующего дня. Телефон оставался пугающе пустым. Без короткого сухого «выходи», без времени встречи, без привычного сообщения, которое обычно появлялось где-то между семью и половиной восьмого, словно само собой разумеющееся. И чем дольше Цзянь смотрел на экран, тем сильнее внутри разрасталось это странное, неприятное чувство, похожее одновременно и на злость, и на страх. Оно медленно расползалось под рёбрами, тяжёлое, горячее, почти осязаемое, будто кто-то залил в грудную клетку кипяток и теперь медленно размешивал его изнутри тупой ложкой. При этом его почему-то знобило. За окном уже с самого утра стояла невыносимая июньская жара, солнце било прямо в стекло, раскаляя подоконник так, что к нему невозможно было прикоснуться, а у Цзяня дрожали пальцы, пока он в который раз разблокировал телефон, заранее зная, что ничего нового там не увидит. Дорога до школы без Чжэнси казалась неправильной настолько, что хотелось развернуться и пойти обратно домой. Всё вокруг вроде бы оставалось прежним: машины проносились мимо, поднимая горячий ветер, младшеклассники шумели у переходов, кто-то смеялся, кто-то толкался плечами, торопясь успеть до звонка, но среди всего этого привычного городского шума не хватало одной единственной вещи, а именно присутствия Чжэнси рядом. Обычно даже молчание рядом с ним ощущалось по-другому, таким живым, спокойным, понятным. Цзянь мог болтать без остановки, ныть из-за жары, цепляться за его рукав, получать раздражённые взгляды в ответ, и именно из этих мелочей складывалось то чувство устойчивости, к которому он привык слишком сильно, чтобы заметить это вовремя. А теперь рядом никого не было, и от этого обычная дорога казалась непривычно длинной, пустой и какой-то холодной, несмотря на палящее солнце. Он пытался убедить себя, что всё это глупости. Что Чжэнси просто лёг спать раньше, забыл, телефон разрядился. Или он действительно устал после вчерашнего дня. Цзянь повторял это про себя снова и снова, словно навязчивую молитву, цепляясь за каждое возможное оправдание с почти отчаянным упорством, потому что альтернатива пугала его куда сильнее. Ведь если дело было не в случайности, если Чжэнси действительно начал отдаляться от него, тогда это означало, что Цзянь всё это время стоял на краю чего-то очень хрупкого, даже не замечая этого. Когда впереди, за поворотом к школьным воротам, наконец показалась знакомая фигура Чжэнси, внутри у Цзяня будто что-то резко дёрнулось, болезненно сжавшись, а потом так же внезапно разжавшись обратно. Всё то тяжёлое, липкое чувство, которое с самого утра медленно душило его изнутри, на секунду отступило, позволяя сделать нормальный вдох. Он узнал бы эту спину из тысячи. Ровная осанка, чуть небрежная походка, тёмные волосы, растрёпанные ветром ровно настолько, насколько это вообще было возможно у человека вроде Чжэнси, который даже выглядел аккуратно совершенно случайно, не прилагая к этому никаких усилий. И в этот момент Цзянь почти разозлился на самого себя за всё то, что успел напридумывать по дороге. Ну, конечно. Всё было нормально. Абсолютно нормально. Один вечер без сообщений ещё ничего не значил. Один странный день тоже. Он просто накрутил себя, как делал всегда, стоило Чжэнси хоть немного изменить привычное поведение. Эта мысль принесла почти физическое облегчение. Настолько сильное, что кровь мгновенно прилила к щекам, а внутри проснулся тот самый привычный, бесстыдный импульс, который всегда толкал его вперёд раньше, чем он успевал подумать. Какая вообще разница, появился там этот Юнси или нет? Неужели один новенький способен перечеркнуть всё то время, что они провели вместе? Все эти дни, разговоры, перепалки, привычки, понятные только им двоим? Цзянь вдруг с неожиданной ясностью понял, насколько абсурдно выглядело его утреннее состояние. Он сам загнал себя в угол, сам испугался того, чего ещё даже не произошло. А Чжэнси всё ещё был Чжэнси. Тем самым человеком, рядом с которым он чувствовал себя живым даже тогда, когда они просто молча шли до школы. Не успев толком додумать эту мысль, Цзянь сорвался с места. Он рванул вперёд сквозь поток школьников, лавируя между чужими плечами и рюкзаками, перескакивая через ступеньки и едва не врезаясь в кого-то по пути. Сердце колотилось быстро и легко, как бывало всегда перед очередной глупостью, которую он собирался провернуть. Уже в голове возникла привычная картина, что вот сейчас он подбежит сзади, повиснет у Чжэнси на плечах, специально навалится всем весом, чтобы тот раздражённо шикнул что-нибудь вроде «слезь, идиот», а потом Цзянь начнёт смеяться, как ни в чём не бывало, и всё окончательно вернётся на свои места. Так было всегда. Так должно было быть и сейчас. Но чем ближе он подходил, тем медленнее становился его шаг, потому что рядом с Чжэнси кто-то шёл. Юнси. Он двигался слишком близко, почти касаясь чужого плеча своим, и говорил что-то с той расслабленной уверенностью, которая раздражала Цзяня ещё со вчерашнего дня. Его голос доносился сквозь шум улицы обрывками фраз, негромким смехом, какими-то оживлёнными комментариями, и хуже всего было даже не это. Хуже всего был Чжэнси. Потому что он слушал. Не просто из вежливости кивал, как делал обычно с большинством людей, а действительно слушал, иногда что-то отвечал, иногда коротко усмехался, слегка поворачивая голову в сторону Юнси, и в этой едва заметной полуулыбке Цзянь вдруг с болезненной ясностью узнал то, что всегда считал только своим. Эта улыбка никогда не была яркой. Чжэнси вообще редко улыбался по-настоящему. Обычно его эмоции прятались где-то в уголках губ, в чуть смягчившемся взгляде, в коротком выдохе через нос, который для любого другого человека ничего бы не значил. Но Цзянь замечал всё это слишком давно и слишком внимательно, чтобы ошибиться. И сейчас, глядя на то, как Чжэнси смотрит на Юнси, он впервые почувствовал что-то похожее на настоящий страх. Не ревность даже. Именно страх. Будто почва под ногами начала медленно осыпаться, а он заметил это только тогда, когда стало уже слишком поздно. Он резко замедлил шаг, чувствуя, как всё то облегчение, которое ещё секунду назад наполняло его грудь, начинает исчезать, уступая место чему-то тяжёлому и холодному. В голове сразу стало шумно. Мысли путались, сталкивались друг с другом, не давая ухватиться ни за одну из них. Почему Чжэнси выглядит так… естественно рядом с ним? Почему вообще всё это выглядит так, будто Юнси всегда был частью их жизни? Будто это место рядом с Чжэнси никогда не принадлежало одному только Цзяню? Он сглотнул, пытаясь избавиться от внезапной сухости в горле, и почти насильно заставил себя снова ускориться. Нельзя было сейчас останавливаться. Если он остановится, то станет только хуже. Если даст себе хотя бы секунду подумать обо всём этом всерьёз, то уже не сможет сделать вид, что ничего не происходит. Поэтому, когда он наконец поравнялся с ними, улыбка уже была натянута на лицо почти автоматически. - Привет! - слишком громко выкрикнул он, даже не пытаясь скрыть наигранную бодрость в голосе. Слово прозвучало неестественно звонко, почти фальшиво, и Цзянь почувствовал это сразу же. Но останавливаться не стал. Не дал ни Чжэнси, ни Юнси времени толком ответить, он просто прошёл мимо, ускоряя шаг так, будто ужасно спешил попасть в класс первым. На самом деле он просто не хотел видеть реакцию Чжэнси. Потому что, если бы в его взгляде оказалось равнодушие, настоящее, холодное, чужое равнодушие, Цзянь не был уверен, что сумел бы выдержать это сейчас. В класс он влетел слишком быстро, слишком шумно. Стул с противным скрипом отъехал назад, когда он буквально рухнул на своё место, сразу отворачиваясь к окну. За стеклом дрожал раскалённый воздух, деревья лениво покачивались под редкими порывами ветра, а солнечный свет растекался по подоконнику блеклыми золотистыми пятнами. Цзянь смотрел на всё это невидящим взглядом, пытаясь успокоить собственное дыхание, которое почему-то всё ещё оставалось сбитым, будто он не несколько метров пробежал, а марафон. Чжэнси появился только перед самым звонком, и всё это время он оставался в коридоре с Юнси. Цзянь слышал их голоса через открытую дверь, такие негромкие, перемешанные с общим шумом школы, со смехом, хлопающими дверями кабинетов и чужими разговорами. И почему-то именно это добивало сильнее всего. То, насколько естественно Чжэнси звучал рядом с ним. Без привычного раздражения. Без усталого «отстань». Без той резкости, к которой Цзянь так привык, что давно начал воспринимать её почти как форму привязанности. Пальцы сами собой сильнее сжали ручку. Настолько сильно, что костяшки побелели, а пластик неприятно впился в кожу. Но он почти не замечал боли. Всё его внимание было сосредоточено только на голосе за дверью. На коротких фразах Чжэнси. На редких смешках Юнси. На том, как долго они не заходили внутрь. Почему Чжэнси вообще не идёт в класс? Почему ему настолько интересно рядом с этим человеком? И почему Цзянь И чувствует себя так, будто его медленно вытесняют откуда-то, что он всегда считал своим домом? Чжэнси наконец вошёл в класс, и это появление было настолько обыденным, настолько лишённым какого-либо намёка на значимость, что у Цзяня внутри на секунду всё даже болезненно усмехнулось, будто кто-то нарочно сделал вид, что ничего не произошло, просто стерев вчерашний и сегодняшний день одним движением. Он прошёл между партами спокойно, как всегда, сел на своё место так же привычно, как если бы мир вокруг него не успел за это время треснуть у кого-то другого пополам, и достал учебник с такой размеренной аккуратностью, что это почти раздражало. Ни взгляда в сторону, ни паузы, ни малейшего жеста, который можно было бы зацепить и растолковать. Как ни в чём не бывало. Именно это «как ни в чём» и било сильнее всего. Не холод, не игнор, а именно спокойствие, в котором не находилось места ни для Цзяня, ни для его тревоги, ни для его привычного существования рядом. Он не выдержал долго. Это было не решение, а скорее привычка тела, которое не умело молчать, когда становилось слишком тяжело. Цзянь наклонился через парту, почти вторгаясь в чужое пространство, и, понизив голос до едва слышного шёпота, будто это могло как-то смягчить то, что он собирался сказать, выдохнул: - Ты чего такой мрачный? Он пытался вложить в эти слова лёгкость, шутку, привычное дурашливое раздражение, которое обычно заставляло Чжэнси хотя бы закатить глаза или коротко огрызнуться. Но сейчас ничего этого не случилось. Чжэнси даже не сделал вид, что его это задело. Он лишь мельком повернул голову, и в этом взгляде не было ни одной знакомой эмоции, ни тепла, ни раздражения, ни привычного «отстань». Только ровная, почти пугающая пустота, как будто он смотрел не на человека, а просто на шум в воздухе, который не требовал реакции. - Всё нормально, - ответил он спокойно, слишком спокойно, и отвернулся к доске, будто разговор был завершён ещё до того, как начался. Эти два слова не должны были ничего значить. Они были обычными, нейтральными, такими, которые люди говорят постоянно, не вкладывая в них ничего особенного, но именно поэтому они и ударили так точно. Без эмоций, без зацепок, без возможности спорить или вытянуть из них что-то ещё. Просто закрытая дверь, которую не стали даже придерживать. Дальше время будто перестало течь нормально. Урок растворился в жаре, в ленивом голосе учителя, в дрожащем воздухе над партами, где всё казалось слегка размазанным, как если бы реальность перегрелась и начала плавиться. Цзянь смотрел на затылок Чжэнси, на ровную линию его плеч, на то, как спокойно лежат его руки на парте, и внутри у него медленно, но неотвратимо поднималось что-то густое и горькое, такое вязкое чувство, которое не находило выхода и поэтому просто разрасталось, занимая всё больше пространства внутри. И именно в этот момент, когда он уже почти убедил себя, что просто перегревается, что всё это можно объяснить случайностью, усталостью или чем угодно ещё, случилось то, что разрушило эту хрупкую иллюзию окончательно. С задних рядов, со стороны Юнси, в воздух неожиданно взлетела смятая бумажка. Она прошла короткую, почти ленивую дугу, будто её бросили небрежно и без особого намерения, и с тихим шлепком упала прямо на раскрытый учебник Чжэнси. Этот звук оказался слишком отчётливым в тишине класса, и на долю секунды даже казалось, что кто-то специально сделал так, чтобы его услышали все. Чжэнси не сразу отреагировал. Он будто не спешил придавать этому значение, но всё же спустя мгновение развернул листок, разгладил его пальцами и начал читать. И именно тогда случилось то, чего Цзянь не заметил бы в любом другом случае, но сейчас его взгляд был прикован слишком сильно, слишком болезненно, чтобы пропустить хоть малейшее изменение. Уголок губ Чжэнси едва заметно дрогнул. Не улыбка. Не смех. Даже не полноценная эмоция. Просто микроскопическое движение, настолько привычное и одновременно настолько чужое сейчас, что у Цзяня внутри всё резко сжалось. Потому что он узнал его. Слишком хорошо узнал. Это было то самое выражение, которое раньше появлялось редко, но всегда только рядом с ним. В тех моментах, когда он специально делал какую-нибудь глупость, когда доводил Чжэнси до раздражённого, но живого состояния, когда тот не мог удержаться от этой едва заметной реакции, которую Цзянь всегда считал своей маленькой победой. - Что там? - вырвалось у него прежде, чем он успел подумать, и голос прозвучал слишком резко, слишком неуместно для тихого класса. Он потянулся через парту, пытаясь хоть краем глаза увидеть содержимое записки, будто это могло что-то изменить, вернуть равновесие или хотя бы объяснить происходящее. Чжэнси не дал ему этого сделать. Он спокойно смял бумажку в кулаке и убрал её в карман, а потом, даже не глядя на Цзяня, бросил коротко, ровно и абсолютно окончательно: - Не твоё дело. Эти слова не звучали громко. В них не было злости, не было желания задеть. И именно поэтому они оказались хуже любого крика. Потому что с криком можно спорить, на него можно ответить, его можно превратить в игру. А здесь спорить было не с чем. Это было просто обозначение границы, которая вдруг появилась там, где раньше её никогда не существовало. Цзянь медленно отдёрнул руку, будто его действительно обожгло, и на секунду замер, не понимая, куда её деть, как будто тело внезапно перестало принадлежать ему. Он отвернулся к окну слишком резко, почти дергано, и уставился в яркое, размытое от жары небо, которое казалось слишком спокойным для того, что происходило внутри него. В груди разливалась пустота, как если бы кто-то вынул оттуда всё, что удерживало его в нормальном состоянии, и оставил только эхо. Остаток урока прошёл как сквозь вату. Он не слышал слов, не улавливал смысла, не мог даже зацепиться за привычный ритм класса. Всё распадалось на отдельные куски: движение рук учителя, шум страниц, скрип стульев, но ни одно из этих движений не складывалось в что-то целое. Когда прозвенел звонок, он поднялся слишком резко, почти на автомате. Внутри у него что-то упорно не хотело смиряться с тем, что всё можно просто так оставить. Он всегда лез, догонял, хватал за рукав, смеялся, доводил до раздражения, но всегда оставался рядом. И сейчас это ощущение, что всё может уйти без него, казалось неправильным до физической боли. - Чжэнси, - позвал он, стараясь, чтобы голос звучал привычно легко, почти шутливо, будто ничего не случилось. - Пошли прогуляемся? Воды купим, воздухом подышим. Чжэнси повернулся. И снова ни злости, ни тепла, ни привычной усталой реакции. Только ровная тишина в глазах. - Не могу, - ответил он спокойно. - Я уже пообещал Юнси. - Почему я не могу пойти с вами? Он сам не понял, зачем это сказал. Вопрос прозвучал слишком жалко, слишком честно, слишком голо. Сзади поднялся Юнси. Он даже не посмотрел на Цзяня, лишь слегка закатил глаза, как на что-то незначительное, мешающее и временное. - Потому что мы двое хотим побыть вдвоём, - сказал он просто. И это «мы двое» прозвучало так естественно, что внутри у Цзянь И всё болезненно перекосилось. Он не успел даже осознать, что происходит дальше, когда Чжэнси вдруг сказал: - Пошли. Втроём. И в этом «пошли» было больше одиночества, чем если бы он остался один с самого начала. Они шли втроем по коридору, потом по лестнице, потом на улицу, к автомату с водой. Чжэнси и Юнси шли впереди, Цзянь плёлся сзади, как привязанный, и чувствовал себя лишним. Слишком лишним. - Ты слышал про новую игру? - начал Юнси, и его голос звучал так легко, будто они с Чжэнси были старыми друзьями. - Там графика бешеная, я вчера до двух ночи залипал. - Слышал, - ответил Чжэнси. - Но не пробовал ещё. - А давай как-нибудь вместе? У меня дома? Только вдвоём. Он сказал это с таким намёком, что у Цзяня внутри всё перевернулось. Юнси смотрел на Чжэнси сбоку, чуть прищурившись, и на его губах играла та самая хитрая улыбка, которую Цзянь знал слишком хорошо, потому что сам часто так улыбался. А Чжэнси… Чжэнси не отшатнулся. Не сказал «нет». Не закатил глаза, как делал обычно, когда Цзянь предлагал что-то подобное. Он просто пожал плечами и сказал: «Посмотрим». Цзянь И несколько раз пытался вставить слово, перебить, спросить что угодно, лишь бы напомнить о своём существовании. Но каждый раз, когда он открывал рот, Юнси каким-то невероятным образом оказывался быстрее. Он перебивал, отмахивался, задавал новый вопрос Чжэнси, и тот отвечал. Когда они вернулись в класс, Цзянь зашёл первым. Он уже переступил порог, уже сделал несколько шагов к своей парте, но что-то заставило его обернуться. Они вдвоем стояли у парты Юнси, что-то обсуждая, держа в руках телефоны. - Давай номерами обменяемся, - услышал Цзянь. - Вечером напишу, ладно? Чжэнси взял телефон. Его пальцы быстро забегали по экрану, он вбивал номер, сохранял контакт. И когда он поднимал взгляд на Юнси, в его глазах было что-то такое… что-то тёплое, живое, почти нежное. Чжэнси смотрел на Юнси с искрой. С той самой искрой, которую Цзянь видел раньше только тогда, когда они оставались вдвоём. Когда он сам, дурачась, делал что-то настолько отчаянно-смешное, что даже Чжэнси не мог сдержать улыбки. А сейчас этот взгляд, его взгляд, достался кому-то другому. «Раньше он так смотрел только на меня… - пронеслось в голове у Цзяня. - Или мне только казалось?» Мир схлопнулся в маленькую, тугую точку. Он прислонился спиной к стене, сам не заметив, как сделал этот шаг назад. «Мне казалось, что между нами что-то есть. Мне казалось, что он чувствует то же, что и я. Мне казалось, что он тоже…» Голова шла кругом. В висках стучало, и этот стук заглушал всё: голоса одноклассников, шум перемены, даже собственное дыхание. «А если всё не так? Я слишком много лез, слишком много ныл, слишком много требовал внимания, и он устал. Он просто устал от меня». Цзянь вцепился пальцами в край парты, которую задел случайно, отступая. Ногти скрежетнули по дереву, но он не обратил внимания. «Он нашёл кого-то, с кем не нужно ничего объяснять. Кто не бесит его каждую секунду. Кто не лезет с дурацкими объятиями и не получает за это тумаков. Кто просто… нормальный. А я нет. Я всегда был слишком громким. Слишком ярким. Слишком липким». Внутри всё сжималось и разжималось, как гармошка, которую кто-то безжалостно растягивал, заставляя издавать фальшивые, надрывные звуки. «Но он же знал. Он всегда знал, какой я. Почему он раньше не ушёл? Почему терпел? Зачем вообще смотрел на меня так, будто я был важен? А может, я не был важен? Может, я просто… удобный? Всегда рядом, всегда под рукой, всегда готовый на любую глупость?» Цзянь закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло вчерашнее, как он осторожно взял Чжэнси за рукав. Как тот отдёрнул руку. «Давно по голове не стучали?» А потом сегодняшнее утро. Тишина в телефоне, Чжэнси, смеющийся с Юнси, записка, которую он не дал прочитать. «Не твоё дело». «Не могу». Слёзы подступили к горлу, но не пролились. Они застряли где-то в груди, смешались с этой горечью, с этой обидой, с этим непониманием, которое разъедало его изнутри, как кислота. «А может, - прошептал самый тихий, самый страшный голос, тот, который Цзянь старался никогда не слушать, - он никогда и не смотрел на меня. Я просто придумал. Домыслил. Дорисовал в своей голове те взгляды, которых не было. Я влюблён в него так сильно, что перестал видеть реальность». От этой мысли стало по-настоящему холодно. Холодно внутри, несмотря на жару, которая продолжала стоять за окном несмотря на то, что пот заливал глаза, а рубашка прилипла к спине. Цзянь открыл глаза. Чжэнси всё ещё стоял у парты Юнси. «Он забирает его. Не сейчас, не сегодня, но уже забирает. А я даже не знаю, что сделать, чтобы остановить это, потому что раньше я думал, что моя наглость, это моё главное оружие. Я лез, я приставал, я бесил, и это работало. Чжэнси реагировал. Злился, бил, огрызался, но реагировал. А теперь… теперь есть кто-то, кто делает то же самое, только лучше. Или не лучше, а по-другому. И Чжэнси это нравится. Ему нравится этот Юнси. Он выбирает его». Цзянь медленно сполз по стене, не замечая, как на него оборачиваются одноклассники. Он сел на корточки, уткнулся лбом в колени и замер. «А меня он не выбирает. И никогда не выбирал. Я сам себя выбрал, сам решил, что буду рядом. Сам решил, что он мой. А он просто позволял мне быть, потому что ему было всё равно, потому что ему на всех всё равно». Цзянь поднял голову. Чжэнси уже шёл к своей парте. Один. Юнси остался у своей парты, увлечённо копаясь в телефоне. Их взгляды встретились на секунду, Чжэнси посмотрел на Цзяня, сидящего на корточках у стены, и в его глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое, похожее на сожаление. Или просто усталость? Цзянь не успел понять. Чжэнси уже отвернулся, сел на своё место и достал учебник к следующему уроку. А Цзянь остался сидеть на полу, прижимая колени к груди, и чувствовал, как внутри него медленно, но верно умирает та самая наглость, которая была его главной защитой. Он больше не хотел лезть. Он хотел только, чтобы утро понедельника никогда не наступало.