Извращённая месть

Настоящее время

Роуэн Олдман 27 лет

Я сидел в своем кресле, и холод стола, казалось, проникал сквозь кожу, сливаясь с тем льдом, что застыл у меня в груди два года назад. За панорамными окнами Уоррингтон-Тауэр Лондон привычно захлебывался в свинцовом дожде. Город выглядел как размытое пятно, декорация к жизни, которую я больше не считал своей. — Импорт в Нью-Йорк — это лишь верхушка айсберга, Роуэн, — голос Маркуса звучал приглушенно, он чувствовал мое настроение. — Наши терминалы в Нью-Джерси уже принимают грузы, но главное — мы получили доступ к закрытым базам портовой логистики. Я медленно повернул голову к экрану, где мерцали бесконечные списки судов и контейнеров. Два года я выстраивал эту сеть. Я превращал «Oldman Global» из финансовой империи в глобальную ищейку. Пока мир видел во мне агрессивного бизнесмена, расширяющего влияние в США, я по крупицам собирал данные о тех, кто через три дня после похорон Эмилии исчез с радаров, словно их никогда не существовало. Мои информаторы наконец-то дали след: те, кто перерезал тормозные шланги «Ягуара», не осели в Лондоне. Они ушли в тень на просторах Атлантики — где-то между частными портами и серыми зонами побережья, скрываясь под защитой тех, кому я еще не успел предъявить счет. — По Нью-Йорку всё готово? — спросил я, и мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. — Да, сэр. Мы официально заходим на территорию Луки Витиело. Я замер, глядя на свое отражение в стекле. Лука Витиело. Человек, чье имя заставляет Нью-Йорк содрогаться. Мы были сделаны из одного теста, только я предпочитал действовать через банки и суды, а он — через сталь и крики врагов. Но сейчас наши интересы пересеклись. Чтобы достать тех, кто прячется в Атлантике, мне нужны были не отчеты аналитиков, а псы, которые знают каждый дюйм береговой линии и не задают вопросов, когда нужно пустить кровь. Мой план сотрудничества с Лукой был рискованным, но необходимым. Я предложу ему логистические коридоры, которые не увидит ни одна таможня мира, а взамен он даст мне свои ресурсы, чтобы выкурить моих врагов из их нор. Это будет союз двух хищников, объединившихся ради одной цели — абсолютной зачистки. — Маркус, подготовь документы по «специальному транзиту» для Витиело, — произнес я, вставая. — Я не хочу лететь в Штаты с пустыми руками. Мы предложим ему то, от чего он не сможет отказаться. Я подошел к окну и прижал ладонь к холодному стеклу. Где-то там, под усиленной охраной в загородном поместье, сейчас спал мой «золотой дуэт». Оливия, которая в свои пять лет уже знала, что тишина — это безопасность, и Генри, чей четырехлетний взгляд становился всё более тяжелым. Я создал для них крепость, но истинный покой наступит только тогда, когда те, кто скрылся на Атлантике, перестанут дышать. — Завтра в это же время я буду уже над океаном, — добавил я, глядя в серую пустоту. — Передай охране детей: режим «красный» до моего возвращения. И если хоть одна тень промелькнет у ворот — стрелять без предупреждения. Следующий час я сидел, погруженный в лабиринт цифр и логистических схем Нью-Джерси, когда тишину кабинета нарушил вибрирующий звонок личного телефона. На экране высветились цифры, которые были единственным мостиком, связывающим меня с остатками человечности. Я тяжело вздохнул, чувствуя, как стальной обруч, сжимавший мои виски всё утро, на мгновение ослаб. Подняв руку, я жестом приказал Маркусу и остальным аналитикам замолчать. В ту же секунду в конференц-зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как капли дождя бьются о бронированное стекло сорокового этажа. — Слушаю, Ливви, — произнес я, и мой голос, секунду назад отдававший приказы о поглощении корпораций, невольно смягчился, утратив свою режущую остроту. — Папа, ты скоро? — в трубке раздался тонкий, серебристый голос моей пятилетней принцессы. — Мы с Генри построили огромный замок из подушек в большой гостиной, но Генри не хочет играть в рыцарей, без тебя. Я прикрыл глаза, и перед моим внутренним взором встала эта картина: двое моих детей в огромном, пустом особняке, который я превратил в неприступную крепость. Для них я не был Роуэном Олдманом, человеком, который ведет войну с призраками по всей Британии и Атлантике и готовится к опасной сделке. Для них я был просто вечно занятым отцом, который «очень много работает», чтобы у них были самые красивые игрушки и самые лучшие учителя. Они не знали ни о подпиленных шлангах, ни о том, что их мать не просто «ушла на небо», а была убита. Я берег их неведение как самую хрупкую драгоценность в мире, выстраивая вокруг них сказку, пока сам по локоть погружался в ледяную кровь бизнеса и мести. — Я буду дома к ужину, маленькая. Обещаю, — я посмотрел на часы, понимая, что сегодня мне придется работать всю ночь, чтобы компенсировать эти несколько часов дома. — Передай Генри, что я купил ту самую книгу про пиратов, которую он просил. — Папа, а ты снова уедешь? — в её голосе проскользнула такая тихая, щемящая грусть, что мне захотелось бросить всё: и отчеты, и Нью-Йорк, и этот проклятый стол переговоров. — Няня сказала, что твой чемодан уже в машине. Ты опять будешь далеко? — Мне нужно уехать всего на несколько дней, Ливи. Это очень важная командировка. — Ты всегда работаешь... — вздохнула она, и я почти физически почувствовал, как она сдерживает слёзы. — Ладно. Мы будем ждать тебя у окна. Ты же скоро? Этот вопрос полоснул меня по сердцу острее любого ножа. —Да, принцесса. Ждите меня. Она положила трубку, а я еще долго сидел, глядя на погасший экран. Они скучали по мне, не подозревая, что я превращаюсь в монстра именно ради того, чтобы они могли и дальше строить свои замки из подушек. Я поднял взгляд на Маркуса. Лед мгновенно вернулся в мои глаза, вытесняя остатки родительской нежности. В этом мире не было места слабости, если я хотел, чтобы мои дети жили в свете. — Маркус, подготовьте все данные по портовым терминалам, которые мы можем предложить его семье для транзита. Если те подонки, что заказали Эмилию, скрываются где-то на территории Атлантики, я хочу, чтобы Витиело перевернул каждый танкер, заглянул в каждый трюм, но нашел их. Мои дети не должны всю жизнь ждать меня у окна. Я закончу это в Штатах. Раз и навсегда.

***

Я вышел из «Роллс-Ройса» еще до того, как водитель успел заглушить двигатель. Тяжелый, пропитанный сыростью воздух Лондона ворвался в легкие, вытесняя застоявшийся дух офиса, где я провел последние десять часов, сражаясь с цифрами и невидимыми врагами. Но едва я ступил на гравийную дорожку, мир вокруг изменился. — Папа! — этот звонкий, пронзительный крик заставил мое сердце, которое я давно считал куском холодного антрацита, пропустить удар. Я обернулся. По дорожке, ведущей от массивных дверей особняка, бежали они. Мой «золотой дуэт». Оливия, в своем легком платье, напоминала сказочное видение — её золотистые волосы развевались на ходу, а лицо сияло такой чистой радостью, что на мгновение я почувствовал себя самым богатым человеком в мире. За ней, едва поспевая, топал Генри. Он сосредоточенно сопел, прижимая к груди книгу сказок, которую я обещал дочитать ему еще вчера. Я едва успел опуститься на колено, как на меня обрушился вихрь из смеха и объятий. Оливия, как всегда, была стремительна: она обвила мою шею руками, осыпая поцелуями колючую щеку, а Генри с размаху врезался в грудь, вцепившись в лацканы пиджака. — Папа! Папа! А мы сегодня видели в саду белку, и Генри хотел покормить её печеньем, но она испугалась его крика! — затараторила дочь, захлебываясь от восторга. — А еще мы рисовали твой офис, только я нарисовала там много цветов, потому что у тебя всегда слишком темно! Генри, дождавшись паузы в тираде сестры, поднял на меня взгляд. Глядя на него, я каждый раз невольно вздрагивал, словно смотрел в зеркало своего прошлого. Если Оливия была живым воплощением Эмилии, то сын… он был моей абсолютной копией. От матери ему досталось только это ослепительное золото волос, но всё остальное — тяжелый, упрямый подбородок, четкая линия носа и, самое главное, темно-синие глаза, как океан в шторм, — кричало о его принадлежности к роду Олдманов. — Папа, Ливви врет, белка не испугалась, — серьезно и по-взрослому произнес он, игнорируя возмущенный возглас сестры. — Она просто была занята. Папа, а ты привез мне чертеж того моста? Ты обещал показать, как держатся опоры. Они говорили одновременно, перебивая друг друга, делясь новостями за те десять часов, что меня не было. Оливия щебетала о новых уроках танцев и о том, что няня снова заставляет её есть брокколи, а Генри, не отпуская мою руку, деловито докладывал о том, что одна из камер на западном крыле «странно жужжала». В свои четыре года он обладал пугающей наблюдательностью Я подхватил их обоих, поднимаясь с колен. Генри прижался к моему плечу, и я увидел, как он нахмурился, заметив Маркуса с чемоданами у багажника. Его маленькие, но уже такие проницательные синие глаза сузились. — Ты опять уезжаешь, папа? — спросил он тише, и в этом вопросе было больше понимания, чем мне хотелось бы. — Всего на несколько дней, Генри, — я прижал его к себе крепче, чувствуя, как его маленькое тело напряглось. — Мне нужно встретиться с одним человеком в Нью-Йорке. Его зовут Лука, и у меня с ним работа. Войдя в холл, они не дали мне даже сбросить пальто. Оливия вцепилась в мою правую руку, а Генри, с его не по-детски серьезным выражением лица и крепкой хваткой, вцепился в левую. Вдвоем они потащили меня через анфиладу комнат к большой гостиной, наперебой перебивая друг друга и спотыкаясь на поворотах. — Быстрее, папа, ну же! Мы думали, ты уже никогда не придешь! — Ливи почти подпрыгивала, её золотистые кудри сияли в теплом свете ламп, словно нимб. — Мы всё проверили, всё готово! — Там есть укрепления, папа, — добавил Генри своим низким для четырехлетнего ребенка голосом. — Я лично следил, чтобы левый фланг не обвалился. Когда мы вошли в гостиную, я замер на пороге. Весь центр огромной залы, обычно пугающей своей стерильной чистотой и музейной тишиной, был превращен в нечто невероятное. Посреди ковра высилось монументальное сооружение — настоящий «замок» из бархатных диванных подушек, тяжелых шерстяных пледов и шелковых покрывал из гостевых спален. В ход пошли даже антикварные стулья, послужившие каркасом для этой мягкой цитадели. — Смотри! — Оливия торжественно указала на узкий лаз, прикрытый кружевной накидкой. — Это вход для посвященных. Мы строили его три часа! Генри, поправив воображаемый меч на поясе, посмотрел на меня своими темно-синими глазами. В них не было детской наивности, только тихая, глубокая радость и гордость за выполненную работу. Глядя на его четкий профиль и упрямый подбородок, я видел в нем мужчину, которым он станет, и в этот момент моя решимость защитить их любой ценой стала абсолютной. Для них этот замок был настоящим сюрпризом, проектом государственной важности, который они так ответственно готовили к моему возвращению. В их мире подушки были камнем, а пледы — непроницаемой броней. Я послушно опустился на колени, чувствуя, как хрустит тканьбрюк о ковер, и пролез внутрь вслед за ними. Внутри «замка» было тесно, тепло и пахло лавандовым саше и детским смехом. Оливия тут же устроилась у меня под боком, положив голову на плечо, а Генри сел напротив, стараяясь выглядить серьёзно, будто мы на советах директоров. — Ты теперь наш Король, папа, — прошептала Ливви, прижимаясь ко мне. — В этом замке нет никакой работы. Здесь нет телефонов и этих скучных людей в черных костюмах. Здесь только мы. Я обнял их обоих, чувствуя, как стальной панцирь, который я носил два года, дает глубокую трещину. В этом маленьком пространстве из подушек не было места для Луки Витиело, не было подозрительных грузов в порту Нью-Йорка и призраков на Атлантике. Был только я — человек, которого они любили просто за то, что он есть, а не за его власть или миллионы. — Это лучший замок, который я когда-либо видел, — мой голос дрогнул, и я поцеловал Генри в лоб, ощущая мягкость его золотых волос. — Ни одна крепость в мире не сравнится с этой. Мы провели там больше часа. Дети без умолку болтали о том, как они охраняли замок от «невидимых драконов» (которыми, как я подозревал, были мои охранники, патрулирующие сад). Генри с восторгом объяснял, почему он выбрал именно эти подушки для фундамента, а Оливия рассказывала сказки, которые сама же и сочиняла.