Извращённая месть

Гул двигателей на высоте десяти тысяч метров превратился в едва уловимую, убаюкивающую вибрацию, которая обычно помогала мне сосредоточиться. В салоне царил мягкий полумрак, разбавляемый лишь узким лучом направленного света над моим креслом. Маркус, с которым мы последний час до хрипоты обсуждали стратегию захода в порты, наконец сдался — он спал в соседнем кресле, откинув голову на подушку. На его коленях всё еще лежал планшет с открытой картой прибрежных зон Атлантики, где уже мы имели точки определённого контроля. Я перелистнул страницу в папке, которую мои ищейки собирали по крупицам. Личное дело Луки. На фотографии на меня смотрел мужчина с лицом, высеченным из камня, и глазами, в которых застыла абсолютная, не знающая сомнений власть. Но меня интересовали не только его криминальные триумфы. Я вчитывался в детали его личной жизни, проводя невольные параллели. Жена — Ария. Красавица, которая, по слухам, стала для этого монстра единственным слабым местом и одновременно главным источником силы. Дети. У него были наследники, и, судя по донесениям, Лука оберегал их с той же фанатичной жестокостью, с какой я охранял свой «золотой дуэт». Его старшая дочь уже замужем и у неё есть сын. Второй ребенок – Амо, так же женат. Третий ребёнок - Валерио. Тихий шелест шагов по мягкому ковру заставил меня поднять взгляд от документов. Стюардесса, молодая женщина с безупречной осанкой и в идеально сидящей форме, подошла ближе. Она держала серебряный поднос с бокалом моего любимого виски, но её движения были нарочито плавными, почти гипнотическими. Когда она наклонилась, чтобы поставить бокал на столик, вырез её блузки приоткрылся чуть больше, чем требовал профессиональный этикет. Я уловил шлейф её парфюма — тяжелый, сладковатый аромат ночного жасмина, который на мгновение перебил запах дорогой кожи и типографской краски. — Мистер Олдман, возможно, вам нужно что-то еще, чтобы... расслабиться перед посадкой? — её голос был низким, с едва заметной хрипотцой, а взгляд задержался на моих губах дольше положенного. Она не просто предлагала сервис, она предлагала себя. Я посмотрел на неё холодным, оценивающим взглядом. В прежней жизни я был образцом верности — не из большой любви к Эмилии, а из чувства долга и врожденной брезгливости к случайным связям. Но за последний год что-то во мне надломилось. Постоянная близость смерти, ответственность за Ливви и Генри и эта вечная жажда мести выжигали меня изнутри, оставляя лишь пепел. Иногда плотское желание становилось единственным способом почувствовать себя живым, не захлебнуться в ледяной ярости, которая стала моим единственным спутником. Мне нужно было секундное забытье. Иллюзия контроля над чем-то, кроме судеб мировых корпораций и жизни убийц в Атлантике. Я перевел взгляд на спящего Маркуса, затем на темное окно, за которым расстилалась черная бездна океана. Моя рука медленно коснулась края бокала, а затем я поднял глаза на женщину. Она едва заметно улыбнулась, прочитав мой ответ в этом взгляде. Она знала, кто я, и понимала, что играет с огнем, но азарт в её глазах был сильнее страха. Я захлопнул папку с документами, придавив тяжелым кожанным переплетом фотографии семьи Витиело. — Идемте, — произнес я, вставая с кресла. — Ночь действительно обещает быть долгой. Я направился в хвостовую часть самолета, где располагалась моя частная зона, чувствуя, как она бесшумно следует за мной. Дверь частной зоны захлопнулась с тяжелым, герметичным звуком, который для меня стал сигналом что всё осталось по ту сторону двери. Здесь, в пространстве, залитом приглушенным, почти интимным светом, я наконец-то мог позволить себе сорвать маску. Я стоял у иллюминатора, спиной к ней, глядя на абсолютную, первобытную черноту океана под нами. Я чувствовал её присутствие кожей — шлейф жасмина стал гуще. Она подошла бесшумно, и её ладони легли мне на плечи. Она медленно потянула пиджак вниз. В её движениях не было робости — только хищное понимание того, в каком состоянии я нахожусь и желание зацепить вдиятельного человека. Я резко развернулся, и прежде, чем она успела произнести хоть слово, мои пальцы жестко сомкнулись на её затылке, притягивая к себе. В моем взгляде не было страсти в её привычном понимании — это был холодный, выжигающий голод. Я вжал её в кожаную панель стены так, что она невольно вскрикнула, но её глаза расширились не от страха, а от ответного азарта и возбуждения. Я не тратил время на нежность. Это был акт экзорцизма. Сдёрнув с неё юбку вместе с красными стрингами, я приподнял её бедро, сжимая мягкую плоть грубыми пальцами. Одной рукой быстро расстегнул рамень. Пряжка звякнула и этот звук был словно выстрел в тяжёлой обстановке. В кармане брюк лежал презерватив, подготовленный на всякий случай. Раскатав латекс по всей длине своего члена, я резко вошёл в неё, выбивая из горла девушки надрывный стон. Я не стал медлить и сразу задал быстрый темп. С каждым резким движением, с каждым касанием губ я выплескивал ту ярость, которая саднила в груди. Я впивался в её губы так, словно хотел выпить её жизнь, заглушить вкус пепла, который преследовал меня с ночи гибели Эмилии. Под моими руками хрустнул тонкий шелк её форменной блузки — пуговицы посыпались на ковер мягким градом, но ни один из нас этого не заметил. Я брал её с той же беспощадностью, с какой поглощал компании своих врагов. Это было столкновение двух тел, лишенное душ: мне нужно было изнеможение, ей — власть над человеком, перед которым трепетал Лондон. Её ногти впивались в мои плечи, оставляя красные борозды, но эта боль была единственным, что заставляло меня чувствовать себя живым. Был только ритм наших тел и шум крови в ушах, заглушающий гул турбин. Когда всё закончилось, я отстранился мгновенно, словно перерезал провод. В каюте повисла тяжелая, густая тишина. Я сел на край кровати, глядя в пустоту. Напряжение, которое стягивало мои мышцы стальными тросами, наконец-то отпустило, оставив после себя лишь звонкую, ледяную пустоту. Я стянул презерватив, завязал его и выкинул в урну. Дав себе пару секунд, я начал одеваться. Движения были механическими, безупречными. Я застегнул рубашку, поправил манжеты и затянул галстук так плотно, будто это была удавка на шее моих врагов. — Приведите себя в порядок и возвращайтесь к работе, — бросил я, не оборачиваясь. Мой голос снова стал стальным инструментом, лишенным тепла. Я вышел в основной салон, чувствуя, как холод кондиционированного воздуха обжигает лицо. Маркус уже проснулся и лихорадочно перебирал бумаги. Он бросил на меня быстрый взгляд и тут же отвел глаза, он знал этот мой вид. Вид человека, который только что сбросил балласт и готов к прыжку. — Мы заходим на посадку, Роуэн. Внизу — Нью-Йорк. Люди Витиело уже в терминале. Я сел в кресло, взял стакан с остатками виски и посмотрел в иллюминатор. Там, внизу, рассыпались огни Манхэттена — золотые искры в черном сердце Америки. Теперь я был готов. Теперь я был тем самым Олдманом, который не знает пощады. — Скажи пилоту, чтобы запрашивал приоритетную посадку, — произнес я, глядя на свое отражение. — Я не хочу заставлять Луку ждать. Шасси самолета с глухим ударом коснулись посадочной полосы, и гул реверсов заставил стекло иллюминатора мелко задрожать. Нью-Йорк встретил меня не лондонским меланхоличным покоем, а удушливым, наэлектризованным воздухом американской ночи. Здесь все вибрировало от скрытой, первобытной агрессии. Когда тяжелая дверь поползла вниз, превращаясь в трап, я уже был в своем привычном доспехе — застегнутом на все пуговицы костюме-тройке. Никаких следов недавнего хаоса в каюте, никакой минутной слабости. Маркус шел на полшага позади, крепко сжимая кожаный портфель с логистическими схемами. На бетонной полосе частного терминала нас ждал идеальный кортеж из трех черных бронированных внедорожников. Моё внимание привлекли трое мужчин, стоявших чуть поодаль, в полосе тусклого света от прожекторов. В центре находился Лука. Капо Нью-Йорка выглядел как монумент, высеченный из цельного куска дикого камня и стали. Рядом с ним балансируя на грани опасной, хищной готовности, стоял его брат Матео — взведенный курок, чьи глаза непрерывно сканировали пространство вокруг. С правой стороны от Луки стоял его сын — Амо, который выглядел как точная копия своего отца. Схожесть между отцом и сыном была не просто близкой, она была точной. Тот же хищный, уверенный разворот плеч, те же голубые и абсолютно непроницаемые глаза, в глубине которых не читалось ни единой человеческой эмоции. Амо перенял от Луки не просто черты лица — он полностью, до мельчайших нюансов скопировал его ауру тяжелой, контролируемой и беспощадной силы. Он стоял точно так же, небрежно заложив одну руку в карман дорогих брюк, а его лицо представляло собой идеальное зеркальное отражение отцовской маски, не прощающей слабости. Я спустился по трапу, чеканя каждый шаг по бетону. Маркус следовал за мной, держа небольшую дистанцию. — Роуэн Олдман. Рад видеть, что британские авиалинии все еще умеют летать по расписанию, — Лука протянул руку для короткого, капсульного рукопожатия. Его ладонь казалась каменной. — Как долетели? — Полет прошел продуктивно, Витиело, — я ответил на рукопожатие, не отводя взгляда от его глаз. Лука прищурился, и в его взгляде мелькнул острый, расчетливый интерес. Он еще не знал истинной причины моего визита и того, зачем мне так отчаянно требовалось силовое прикрытие его людей. Но мое предложение о свободном, абсолютно чистом от контроля ФБР и таможни коридоре для транспортировки грузов Фамилии через мои новые терминалы в Нью-Джерси заставило его пойти на эту встречу. Особенно теперь, когда Семья Олдман за последние месяцы агрессивно расширилась прямо на его территории, подминая под себя портовую логистику. Матео, лениво прислонившийся к крылу машины и вертящий в пальцах дорогую зажигалку, весело хмыкнул: — Вы, ребята из Лондона, зашли в наш город слишком громко. Твои новые склады в Нью-Джерси выросли быстрее, чем грибы после дождя, Олдман. Твои люди работают чисто, но нам не нравятся соседи, которые строят такие большие заборы без нашего разрешения. — Эти заборы, построены для того, чтобы защитить в том числе и ваши интересы, — я повернулся к нему, слегка расстегивая верхнюю пуговицу пиджака, демонстрируя расслабленность, которой на самом деле не было. — Если, конечно, вы хотите, чтобы ваш транзит шел через Восточное побережье без единого вопроса со стороны береговой охраны. Амо сделал шаг вперед, вклиниваясь в наш разговор с той же естественной грацией, что и его отец. — Бесплатный сыр бывает только в мышеловках, — спокойно произнес молодой Витиело, внимательно разглядывая меня. — Ваше предложение об эксклюзивных температурных терминалах для наших... специфических грузов звучит заманчиво. Но вы не стали бы отдавать такой актив просто так. Чего именно вы хотите взамен этой свободы перемещения? Я посмотрел на парня, оценивая его хватку. Он явно хотел казаться просто сыном Капо, но в его глазах горел тот же опасный, зрелый огонь. — Мне нужны ваши глаза и ваши клыки в секторе 4-Б в Атлантике, — ответил я, переводя взгляд обратно на Луку. — Там прячутся те, кто думает, что океан смоет их грехи. Вы даете мне силовое прикрытие на воде и помогаете взять два судна живыми. Взамен вы получаете вечный зеленый коридор в портах Америки. Лука негромко усмехнулся, но это не предвещал ничего хорошего. Он похлопал меня по плечу — жест казался дружеским, но я почувствовал всю тяжесть его руки. — Олдман, ты умеешь заинтриговать. Твоя экспансия в Нью-Йорке заставила меня присмотреться к тебе, но этот обмен... он мне нравится. Поедем в офис и по дороге и обсудим, кого именно ты хочешь утопить в этой Атлантике. В конце концов, мы ведь теперь почти партнеры. — До определенной степени, Лука, — согласился я, открывая дверь внедорожника. Тяжелая дверь бронированного внедорожника захлопнулась с глухим, герметичным звуком, мгновенно отрезав нас от шума взлетной полосы Кеннеди. Салон наполнился запахом дорогой кожи, сигарного дыма и едва уловимым, но отчетливым ароматом оружейной смазки. Амо уверенно занял водительское кресло, положив руки на руль с той же непринужденной властностью, с какой его отец контролировал весь Нью-Йорк. Матео скинул пистолет прямо на приборную панель впереди, это явно было предупреждение, его взгляд в зеркале заднего вида был сосредоточен исключительно на мне. Лука сидел справа от меня на широком кожаном диване — неподвижный, массивный, излучающий ледяное, парализующее спокойствие. Машина плавно тронулась, выезжая на хайвей. За окном проносились неоновые огни ночного Бруклина. В этот момент по моей спине пробежал едва заметный холодок, хотя внешне я сохранил абсолютную маску невозмутимости. Вся моя британская империя «Oldman Global», все мои миллионные счета, влияние в лондонском Сити и легальные порты сейчас не стоили ровным счетом ничего. Я сидел в замкнутом пространстве, на заднем сиденье чужого броневика, буквально в самом логове нью-йоркских волков. Малейшая ошибка в интонации, неверное слово — и эти трое перегрызут мне горло, даже не сбавив скорости. Здесь правил их закон, и моя жизнь сейчас зависела исключительно от их коммерческого интереса. Лука медленно повернул ко мне голову, и его голубые глаза, отражающие тусклый свет приборной панели, вонзились в меня с тяжёлой проницательностью. — Итак, Олдман, — его глубокий бас заставил воздух в салоне потяжелеть. — Мой сын прав. Ты привез нам золотую жилу в Нью-Джерси. Беспрепятственный импорт без внимания федералов и таможни — это то, за что в этом городе начинают войны. Семья Олдман агрессивно расширялась на моей земле последние месяцы, подминая под себя доки. Зачем тебе этот союз именно сейчас? Кого ты караулишь на моей территории и в Атлантике? Я закинул ногу на ногу, стараясь выглядеть максимально расслабленно, и посмотрел прямо в лицо Капо. Я понимал, что юлить перед Лукой Витиело — это смертный приговор. — Два года назад в Лондоне убили мою жену, — произнес я, и мой голос прозвучал ровно, но в нем слышался скрежет металла. — И те подонки, что подпилили тормоза на её машине, через три дня после её похорон попытались забрать моего сына прямо из его кровати в моем собственном доме. Матео впереди перестал щелкать зажигалкой и слегка повернулся вполоборота. На его лице больше не было шутовской, расслабленной ухмылки — только холодный интерес хищника. — Мои ищейки нашли след, но было поздно и они уже сбежали из страны. — продолжил я. — И неделю назад они всплыли здесь. Они затаились на двух гражданских судах в секторе, прямо на границе вашей юрисдикции. Они ждут груз, фальшивые документы и коридор, чтобы раствориться в твоем Бруклине, Лука. Они хотят спрятаться за твоей спиной, сделав тебя своим щитом от меня, зная, что эта чужая территория. Я сделал короткую паузу, давая им прочувствовать масштаб ситуации. — Я расширял свой бизнес в Нью-Йорке не ради чистой прибыли. Мне нужны были ваши порты, чтобы запереть этих ублюдков с суши, перекрыть им кислород на американской земле. Мне нужны имена заказчиков, которые сидят в Лондоне. Взамен я отдаю вам легальный портовый коридор и полную свободу перемещения ваших грузов. Это не благотворительность, Витиело. Это плата за безопасность моего дома. Вы защищаете своих детей кровью. Я делаю то же самое. Лука долго молчал, вглядываясь в меня так, словно читал текст между строк, взвешивая каждое мое слово. В салоне слышалось только тихое, мерное шуршание шин по асфальту Бруклинского моста. Наконец Капо бросил быстрый взгляд на сына за рулем. Амо. — Семейное дело, значит, — тихо, но веско произнес Лука, и чудовищное напряжение в машине немного спало, сменившись привычным деловым холодом. — Это я могу понять. Матео, завтра на рассвете возьмешь парней из Бруклина и Амо. Выпотрошите всю информацию. — С превеликим удовольствием. — Матео плотоядно и жутко оскалился, возвращаясь к своей зажигалке. Машина въезжала на Манхэттен, и впереди зажегся колоссальный, сияющий силуэт небоскребов. Я выжил в этой машине, заставив волков встать на мою сторону, но настоящая бойня была еще впереди.