Извращённая месть

— Скажи, что ты пошутил! — крикнула я на Майки, держась изо всех сил, чтобы не швырнуть в друга что-нибудь тяжёлое из стоявшего на столике. Внутри меня всё горело от безумного, удушающего коктейля из ярости и глухого, леденящего разочарования. Пять минут назад Майки — мой верный друг, мой партнёр по творчеству и человек, которому я доверяла безоговорочно, признался, что ещё до нашего вылета из Вегаса принял осознанное решение принести присягу и стать полноценным членом Каморры. Слова, сорвавшиеся с его губ, в одну секунду разрушили прежний мир, заставив все детали мозаики последних недель встать на свои места. Вот почему он так сильно изменился. Вот почему между нами выросла эта глухая, непробиваемая стена, а его ледяной взгляд стал пугающе чужим. Вот почему он стал таким... холодным, расчетливым и преданным моему дяде больше, чем нашей многолетней дружбе. Он больше не был легальным парнем из внешнего мира. Он добровольно шагнул в бездну Каморры, согласившись окропить свои руки чужой кровью и навсегда связать свою судьбу с этим дерьмом. Майки стоял посреди моего номера абсолютно неподвижно, заложив руки за спину. В его глазах больше не было прежнего тепла, уступившего место той самой пугающей, мертвой пустоте, которую я привыкла видеть. Этот парень стер свое прошлое, чтобы стать солдатом подпольного мира. — Ты не убийца, чёрт тебя дери, ты не понимаешь, куда ты влез! — я вцепилась в полы его пиджака, лихорадочно сжимая пальцами плотную ткань и преданно заглядывая в его каменное лицо. Голос сорвался на отчаянный, ломающийся хрип, а в груди вспыхнула такая острая, невыносимая боль, будто это мою собственную жизнь сейчас заживо хоронили в бетонных подвалах мафии. Я трясла его за лацканы, тщетно пытаясь пробить эту новую, пугающую гранитную броню, растопить мертвую пустоту в его глазах и вернуть прежнего, легального Майки, который когда-то умел искренне улыбаться. Но он даже не шелохнулся. Майки возвышался надо мной безмолвной статуей, и его широкие плечи оставались абсолютно неподвижными под моим напором. Мои пальцы дрожали, ткань пиджака трещала под судорожной хваткой, а он лишь смотрел сквозь меня тем самым сканирующим взглядом, в котором убили всё что было. — Решение принято, Селия, — его голос, лишенный прежних мягких дружеских интонаций, прозвучал ровно, глухо и сухо, как выстрел с глушителем в пустом переулке. Майки медленно, с деликатностью накрыл мои ладони своими крупными пальцами и разомкнул мою хватку, убирая мои руки от своего пиджака. — Назад дороги нет. — Мы всё ещё друзья? — мой голос упал до вибрирующего шёпота, а пальцы снова судорожно сжались, едва не разрывая плотную ткань на его груди. Я сделала шаг вперёд, вынуждая его слегка откинуться назад. — Потому, что, если нет... я тебя лично придушу. Я не шутила. Если этот парень решил стереть нашу дружбу ради клятвы на верность моей семье, я была готова объявить ему собственную войну. На долю секунды в его маске проступила едва заметная трещина. Сухой взгляд Майки дрогнул, уступая место чему-то до боли знакомому, человеческому и уязвимому. Его челюсть сжалась так сильно, что на скулах отчетливо заходили желваки, а грудная клетка под моими ладонями сделала тяжелый, рваный вздох. — Друзья, Селия, — тихо, но твердо ответил он, и в его низком басе наконец прорезались прежние, легальные интонации парня из Невады. — Мы всегда будем друзьями. Он отцепил мои руки от своего пиджака и отступил на полшага, возвращая себе привычную, собранную осанку идеального телохранителя. Густая тишина снова сомкнулась вокруг нас, но теперь в ней больше не было той мертвой, удушающей пустоты. Мы оставались на одной стороне, вот только правила нашей общей игры стали стократ жестче. — Хлоя знает? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё стремительно холодеет. Подруга бы никогда в жизни не связалась с мужчиной Каморры. Для неё мир таких мужчин всегда оставался тем, от чего нужно держаться на расстоянии пушечного выстрела. Хлоя слишком дорожила своей свободой, своей легальной жизнью и безопасностью собственной семьи, чтобы добровольно шагнуть в этот капкан. А теперь… теперь им был он. Майки мгновенно напрягся. Ег плечи окаменели, а челюсть сжалась с такой силой, что на скулах отчетливо проступили острые желваки. Он отрывисто, едва заметно кивнул, упрямо глядя куда-то сквозь меня. Вот почему она была такой убитой… Вся её вчерашняя бледность, напускная простуда, дикая паника в такси и отказ выходить из комнаты — всё это встало на свои места. Хлоя не просто испугалась ночной бойни в подвале. Её мир рухнул гораздо раньше. Я сделала шаг вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние между нами, и заставила его встретиться со мной взглядом. — Что происходит между вами? — потребовала ответа я, и мой голос прозвучал тихо, с той самой непреклонной интонацией, которая не терпела лжи. — Майки, не молчи. Что вы скрываете? Он вздохнул. Пальцы Майки, всё еще лежавшие на моих руках, едва заметно дрогнули. Он теперь, скованный мафиозным кодексом, медленно сгорал в адском пламени собственной привязанности к девушке, которая никогда не примет его новую, окровавленную сущность. Майки устало опустился в глубокое кожаное кресло, и эта мимолётная слабость окончательно вернула его к роли моего прежнего друга, а не бездушной охраны. Он тяжело откинулся на спинку, сбросив гранитную маску, и затылком прижался к обивке. — Что она тебе рассказала? — глухо, почти беззвучно спросил он, устремляя взгляд в потолок, словно боялся увидеть моё осуждение. — То, что вы переспали. Дважды, — прямо и без обиняков ответила я, скрестив руки на груди. Его пальцы судорожно зарылись в ярко-рыжие волосы, а челюсть сжалась так, что на скулах снова заходили острые желваки. Этот сильный, парень сейчас выглядел абсолютно беспомощным перед лицом собственной разрушительной страсти. В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Все скрытые недомолвки, недопонимания, тлевшие между ними с самого Лас-Вегаса, наконец обрели осязаемую, болезненную форму. Их близость была наполнена вкусом слёз и неизбежного финала, и теперь они оба задыхались в этой ловушке. — Господи, Селия... — хрипло выдохнул он, наконец отнимая руку от лица и глядя на меня взглядом, полным отчаяния. — Если бы ты знала, как я пытался держаться от неё дальше. Но когда она рядом... всё это просто катятся к черту. — Ты поступил с ней подло. Ты ушел прямо после всего, — слова сорвались с моих губ хлёстко, наотмашь, разрезая душную тишину венского люкса. Я сделала шаг к креслу, сверху вниз глядя на друга, и в моём голосе зазвенела чистая женская солидарность. В памяти слишком живо всплыло осунувшееся лицо подруги. Майки вздрогнул, словно от хлёсткого удара по лицу. Его пальцы, до этого зарытые в волосы, судорожно сжались, стягивая прядт. Он не пытался оправдываться, не перебивал меня, но я видела, как тяжело и рвано вздымается его грудная клетка. Изнутри его выжигало то же самое пламя, которое сейчас уничтожало Хлою. — Уйти из её постели сразу после того, как она доверилась тебе… Ты хоть понимаешь, что ты с ней сделал? — мой шепот вибрировал от негодования. — Ты привязал её к себе, заставил переступить черту, а потом просто развернулся и ушёл, оставив одну со всеми её страхами. — Я должен был уйти, Селия! — глухо, сорванным и пугающе хриплым басом выдохнул Майки, резко поднимая на меня глаза, в глубине которых полыхало чистое отчаяние человека, загнавшего самого себя в капкан. Он подался вперёд, упираясь локтями в колени и до белизны в суставах сжимая огромные кулаки. — Ты думаешь, мне хотелось уходить? Думаешь, я мечтал оставить её там одну? Он судорожно сглотнул, обнажая кровоточащую изнанку его новой реальности. — Я ушел именно потому, что принял решение. Хлоя... Чистая, свободная. Ей не место мо мной, Сел! Связаться со мной для неё означало бы добровольно шагнуть в преисподнюю. Я сбежал из её постели, чтобы не втягивать её во всё это дерьмо. Чтобы у неё остался шанс на нормальную, безопасную жизнь. Я оборвал всё сразу, наотмашь, чтобы защитить её от самого себя. Но как мне объяснить это ей, если теперь она видит во мне лишь бездушного монстра, который ею воспользовался? — Она тебя очень любила... С самого детства, — тихо, почти беззвучно произнесла я, и эти слова повисли в воздухе, точно хрустальные осколки разбитого прошлого. — Я тоже! — сорвался Майки. Он буквально взлетел со своего кресла, разом растеряв всю хваленую выдержку. Его мощный корпус подался вперед, грудная клетка бурно вздымалась, а на челюсти с такой силой заходили желваки, словно он пытался удержать внутри рвущийся наружу крик. — Очень сильно любил! — его глухой, сорванный бас вибрировал от такой концентрированной боли, что у меня по коже побежали мурашки. — Но вспомни, чёрт тебя дери, кто она и кто я! Она — дочь богатых, респектабельных родителей. У неё жизнь идеальная, как со страниц глянцевых журналов про Барби! Розовый мир, где самое страшное — это сломать ноготь или опоздать на показ! А я? Я — сирота из гребаного детдома, Селия! Нищеброд, у которого за душой не было ни единого цента! Майки сделал яростный шаг в сторону панорамного окна, сжимая огромные кулаки до хруста в суставах, и резко развернулся ко мне. В его глазах полыхало чистое, первобытное отчаяние загнанного зверя. — Я вылез из этого дерьма только потому, что писал песни вместе с тобой. Каморра согласилась принять меня только из-за твоего статуса. Я сам по себе — ничто. Пустое место без роду и племени. И когда твой отец предложил мне это, я понял: это мой единственный шанс стать кем-то осязаемым в этом мире. Силой, способной защитить. Но связать её с новой, грязной реальностью? Притащить её в этот капкан? Нет. Я оборвал всё сразу именно потому, что слишком сильно её люблю. Я застыла посреди номера, не в силах издать ни звука. Перед моими глазами стоял не жестокий ликвидатор, а тот самый изломанный мальчишка, который прятал свои шрамы за красивыми текстами треков. Его социальная пропасть и детские комплексы оказались куда глубже, чем я могла бы подумать. Он добровольно надел на себя цепи мафии, посчитав себя недостойным её «розового мира», и эта фатальная ошибка теперь сжигала их обоих дотла.

***

Пребывание в Австрии стремительно подходило к концу — до нашего отъезда оставалось всего два дня. С самого утра просторный люкс гудел от чемоданных сборов, наполняясь шорохом упаковочной бумаги и глухими щелчками дорожных замков: братья наконец возвращались домой. В Лас-Вегасе их ждала лавина накопившейся работы, да и Аврора с Невио уже не скрывали, как сильно искусали себе душу от тоски по сыну. В эти последние часы их прибывания тут, я сидела со старшими братьями, устроившись на диване и прижавшись щекой к широкой груди Массимо. Сквозь плотную ткань его рубашки я отчетливо слышала мерный, убаюкивающий стук сердца — спокойный и размеренный, как и весь его расчетливый, холодный ум. Мы сидели втроем с Алессио, лениво болтая обо всем на свете и упиваясь этой редкой, драгоценной минутой семейного уединения. Алессио, закинув ноги на журнальный столик, увлеченно рассказывал какую-то нелепую историю из наших детских будней, жестикулируя руками. Массимо изредка мягко касался ладонью моих волос, легонько поглаживая. В этом интимном семейном коконе, отрезанном от кодексов Лас-Вегаса, я снова чувствовала себя просто маленькой Лией у которой всё всегда хорошо. Завтра они улетят, кольцо тотального конвоя разомкнется, оставляя меня один на один с моим европейским графиком. — Ты всегда был маминым любимчиком, — хмыкнула я, слабо пиная Алессио босой ногой в бок. Брат лишь добродушно усмехнулся, даже не думая уворачиваться от моего шутливого выпада. Он мгновенно, со свойственной ему кошачьей реакцией, поймал меня за щиколотку и слегка сжал, лишая возможности пошевелиться. Его глаза заискрились той самой чистой, мальчишеской теплотой, которая всегда топила любой лед. — Такого красавчика невозможно не любить, — самодовольно парировал он, упрямо вздернув подбородок и картинно откинув назад свои растрепанные волосы. — Ты нарцисс! — искренне, заливисто расхохоталась я, тщетно пытаясь высвободить ногу из его капкана. — Отпусти, Алессио! — И это мне говорит девушка, чьё лицо украшает обложки журналов! — со смешком парировал он, наконец ослабляя хватку и позволяя мне подтянуть колени к груди. — Уж чья бы корова мычала о самолюбовании! Массимо, на чьей груди я так и продолжала лежать, даже не шелохнулся, лишь издал низкий смешок, который отозвался приятным теплом в моей щеке. Наконец он открыл глаза, и пальцы, лениво погладили меня по макушке. — Мама баловала Алессио только потому, что он умудрялся разбить колено на ровном месте, — с присущей ему иронией произнес брат, переводя взгляд на притихшего Алессио. — Эй! Те царапины были результатом суровых дорог! — притворно возмутился Алессио, принимая сидячее положение на диване и закидывая руки за голову. — Лия, ну скажи ему. Мама просто ценила мою тонкую душевную организацию. — Твоя «тонкая организация» доводила маму до шока каждый раз, когда ты попадал в неприятности. — улыбнулась я, поддакивая Массимо. — Это был тактический маневр, — проворчал Алессио, но его губы упрямо расползались в широкой, искренней улыбке. Он потянулся вперед и мягко накрыл мою ладонь своей. — Знаешь, заноза… я буду скучать по твоим глупым шуткам. Вегас без тебя чертовски тихий. — Да, — тихо согласился Массимо, и в его обычно ровном, безэмоциональном голосе прорезались те самые редкие ноты искренней привязанности. Он чуть крепче обнял меня за плечи. — Турне — это хорошо для твоей карьеры, Лия. Но твое место дома. Рядом с нами. — Я знаю, — прошептала я, чувствуя. В этой просторной комнате отеля, среди разбросанных дорожных сумок и раскрытых чемоданов, мы снова были единым целым. Мы выросли в мире, где кровь и жестокость были обыденностью, но самое главное была семья. Каждый отдал бы жизнь за другого, не думая. — Пообещай мне кое-что, — Алессио сжал мои пальцы чуть сильнее, заглядывая прямо в душу. — Что бы ни случилось дальше в этой Европе… если кто-то посмеет косо посмотреть на тебя, ты не будешь строить из себя супергероя. Ты сразу наберешь мой номер. Поняла? — Поняла. Они могли злиться на мою независимость и запирать меня под замком, но эта удушающая опека рождалась из страха потерять меня. Мы были переплетены корнями так глубоко, что ни один шторм в мире не мог разрушить этот невидимый братский щит. — Алессио, не тебе говорить о соблюдении безопасности и здравых решений, — ровным тоном произнес Массимо, переводя свой взгляд на Алессио. Старший брат мгновенно напрягся, а в голубых глазах промелькнула тень, которую я научилась безошибочно распознавать. До меня дошло в ту же секунду. Осознание ударило наотмашь, заставив сердце панически пропустить удар. — Ты знаешь?! — взвизгнула я, резко отстраняясь от Массимо и во все глаза уставившись на него. Массимо явно не ожидал, что я мгновенно соображу, о чём речь. На его лице проступило редкое удивление, а брови едва заметно взлетели вверх. Он перевел на меня тяжелый, сканирующий взгляд, пытаясь понять, откуда у меня эта информация. — Ты про Изабеллу? — озвучила я, то самое запретное имя, которое до этого дня считала нашей с Алессио эксклюзивной тайной. — Массимо, — глухо, с пугающим предупреждением в голосе произнес Алессио, резко вставая с дивана. Его кулаки сжались до белизны в суставах, а лицо пошло бледными пятнами. Весь недавний уют нашей идиллии испарился за долю секунды, уступая место наэлектризованному до предела воздуху тайн. Секрет, который я так преданно хранила со дня свадьбы, только что взорвался прямо посреди гостиной. И судя по каменному лицу Массимо, он узнал об этом гораздо раньше, чем мы могли себе вообразить. — Как давно ты знаешь? — поинтересовался Массимо, устремив на меня свой сканирующий взгляд, от которого, казалось, невозможно было скрыть ни единого секрета. — Я видела их на свадьбе Невио, — тихо ответила я, упрямо вздернув подбородок под этим ментальным прессом. Массимо тяжело покачал головой и откинулся на спинку дивана, выдерживая удушающую, звенящую паузу. Медленным движением он извлек из кармана брюк пачку сигарет, щелкнул дорогой металлической зажигалкой и сделал глубокую затяжку, позволяя сизому дыму заполнить пространство между нами. — Расскажи ей, — глухо произнес Массимо, даже не глядя на застывшего брата и неторопливо выпуская серую струю в высокий лепной потолок. — Думаю, она еще далеко не всё знает. Я перевела дыхание и посмотрела на Алессио. Брат по-прежнему стоял посреди комнаты, высокий, монументальный, но вся его былая, клокочущая ярость словно разбилась в прах о несокрушимое хладнокровие Массимо. — Не о чем говорить... — прорычал Алессио. Образ беззаботного, улыбчивого парня, который он так старательно удерживал, окончательно осыпался пеплом, обнажая суровую сущность. Он подался вперед, и на его жесткой челюсти с новой силой заходили желваки. Массимо лишь лениво стряхнул пепел в пепельницу на журнальном столике. Его ледяное спокойствие работало как безупречный противовес ярости брата. — Хватит лгать хотя бы себе, Алессио, — ровным, безэмоциональным басом отозвался Массимо. Я перевела взгляд с одного брата на другого, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Алессио шумно, рвано выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Он не смотрел на меня — его пронзительные глаза были намертво прикованы к Массимо, словно он безмолвно умолял его остановиться. Но холодный стратег нашей семьи был непреклонен. — Мы просто с ней спим и всё, — отрывисто, на грани слышимости выплюнул Алессио, упрямо уводя взгляд в сторону окна. — Спите? То есть… в настоящем времени? — я непонимающе моргнула, чувствуя, как от этого простого глагола. Массимо издал короткий, леденящий душу смешок. Он медленно выпустил изо рта плотную струю сизого дыма, сквозь которую его аристократичный профиль показался высеченным из мрамора. — Именно, Селия. В настоящем, — подтвердил он, аккуратно стряхивая пепел в пепельницу. Его ровный бас резал тишину люкса, словно скальпель. — Наш Алессио уже несколько месяцев рискует своей головой, стабильностью Лас-Вегаса ради того, чтобы регулярно прижимать к себе одну рыжую девчонку. И делает это с завидным упрямством смертника. Я перевела ошеломленный взгляд на Алессио. Брат стоял спиной к нам. Вся его былая беззаботность, нарциссизм и утренние шутки окончательно сгорели. Перед нами стоял зажатый в угол мужчина, чью самую уязвимую тайну только что бесцеремонно выставили на всеобщее обозрение. И в эту секунду, глядя на его изломанный силуэт, я испытала не ужас, а леденящий, парализующий кровь узнаваемый страх. Его запретный роман с Изабеллой был куда интереснее моего. — Ты к ней что-то чувствуешь? — тихо поинтересовалась я, затаив дыхание и до боли впиваясь пальцами в обивку дивана. — Нет, — буркнул Алессио, упрямо отворачиваясь к окну и пряча от меня свои глаза. — Да конечно. — Массимо издал короткий, леденящий душу смешок и с силой затушил сигарету о хрустальную грань пепельницы. Его ровный, расчетливый бас резал тишину люкса, словно скальпель. — Поэтому ты регулярно летаешь в Нью-Йорк? Просто ради того, чтобы в очередной раз трахнуть племянницу Луки Витиелло? Ты безнадежен. Слова Массимо заставили меня вздрогнуть, словно от сильного физического удара. Воздух в легких мгновенно превратился в лед, а сердце испуганно пропустило удар. Осознание масштабов этой катастрофы обрушилось на меня сокрушительной лавиной. Мой рассудительный брат тайно проникал на чужую территорию, рискуя развязать очередную войну между Фамилией и Каморрой. И всё это — ради девушки, чья фамилия Витиелло. — Да ладно? Может, мне стоит спросить про Карлотту? Вот тут уже Массимо рывком поднялся с дивана. Вся его напускная расслабленность испарилась, словно её и не было. Сигаретный дым, еще секунду назад лениво вившийся над его головой, рассеялся от этого резкого движения. — Эй! Ну-ка сесть! Вы чё, охренели, что ли?! — я коршуном вскочила со своего места и буквально вклинилась между братьями, упираясь ладонями в их напряженные как струны грудные клетки. С ума сойти... Эти два балбеса, два хваленых солдата, сейчас вели себя как упрямые подростки. Они попросту не могли признать сами себе собственные слабости и теперь с диким оскалом кидались друг на друга, готовые разнести номер в щепки ради защиты своих потаенных шрамов. Алессио тяжело дышал, опаляя меня своим яростным, обжигающим дыханием, а Массимо возвышался над нами скалой, и под моими ладонями его мышцы были твердыми, как гранит. Упоминание Карлотты ударило по нему с той же сокрушительной силой, с какой имя Изабеллы только что уничтожило выдержку Алессио. Оказывается, идеальный фасад моих братьев трещал по швам. Не я одна вела двойную игру, сгорая от запретных чувств на простынях чужой территории. Мои старшие братья сами увязли в этой пучине по самые плечи. И это открытие, парадоксальным образом, вернуло мне почву под ногами. — Прекратите этот цирк! Живо! — прикрикнула я на них, упрямо вздернув подбородок и переводя взгляд с одного потемневшего лица на другое. — Завтра вы улетаете домой. Садитесь. Оба. И мы наконец поговорим как нормальная семья, без вашего дурацкого эго. Мы сидели в абсолютном, оглушительном безмолвии следующие пару минут. Единственным звуком в роскошной гостиной венского люкса было мерное потрескивание табака в моих пальцах. Я затянулась в последний раз, чувствуя, как горьковатый дым обжигает легкие, а затем неторопливо выпустила серую струю в потолок и с силой потушила окурок о край пепельницы. Очистив легкие, я медленно перевела взгляд на своих старших братьев. Посмотреть на них без усмешки сейчас было просто невозможно. Алессио и Массимо — два несокрушимых столпа, сидели по разные стороны дивана и упрямо, с чисто детским ожесточением не смотрели друг на друга. Алессио буравил мрачным взором окно, нервно сжимая и разжимая кулаки, а Массимо застыл каменным изваянием, скрестив руки на груди и стиснув челюсть так, что на скулах отчетливо проступили острые желваки. Они оба выглядели как пойманные с поличным школьники, чьи самые постыдные и тщательно оберегаемые секреты только что бесцеремонно вытащили на свет. — Влюблённые придурки, — не выдержав этого зрелища, со вздохом протянула я закатила глаза, откидываясь на мягкую спинку дивана. Мой насмешливый вердикт мгновенно разрезал удушающую мафиозную тишину номера. Оба брата одновременно вздрогнули, и их потемневшие от ярости взгляды — один грозовой голубой, другой леденящий серый — синхронно скрестились на моем лице. В этих глазах читался целый спектр эмоций: от дикого возмущения до растерянности. Они пытались строить из себя бездушных монстров, но правда в том, что они уже потеряли свои души… или же наоборот. — Мама будет рада внукам, — хихикнула я, не удержавшись от соблазна окончательно добить их суровое мафиозное величие этой простой, по-детски невинной фразой. Первым из ступора вышел Алессио. Брат резко повернул ко мне голову, и его грозовые голубые глаза округлились так забавно, что я едва сдержалась, чтобы не прыснуть со смеху. Он открыл было рот, собираясь выдать гневную тираду о недопустимости таких шуток, но лишь беззвучно глотнул воздух. Массимо же отреагировал тоньше, но куда выразительнее. Холодный стратег, чей расчетливый ум обычно просчитывал любые угрозы наперед, сейчас выглядел так, словно его застали врасплох на собственном эшафоте. Он медленно опустил взгляд на пепельницу, и на его безупречно очерченных, обычно жестких губах промелькнула едва заметная, горькая, но удивительно мягкая усмешка. — Боже! У меня будут самые милые племянники на свете! Я буду баловать их до беспамятства, — продолжила я дразнить братьев, смеясь и закидывая ноги на диван. В наэлектризованном воздухе гостиной это прозвучало как взрыв кондитерской фабрики прямо посреди военного полигона. От моего нового выпада Алессио, который только-только собирался вернуть себе лицо сурового мужчины, подавился воздухом и глухо закашлялся. — Лия, замолчи, я умоляю тебя! — наконец выдавил он, лихорадочно взъерошив свои светлые волосы и беспомощно посмотрев на Массимо, словно ища у него поддержки. Я упивалась этой минутой своего триумфа. Мои грозные, удушающие своей опекой старшие братья сейчас выглядели такими уязвимыми, домашними и бесконечно родными, что внутри меня всё затопило лавиной щемящей, безусловной нежности. Какими бы чудовищами они ни казались внешнему миру, здесь, за плотно закрытыми дверями, они были моей семьей. Семьей, которая прямо сейчас, сама того не ведая, подарила мне самый ценный подарок — понимание того, что идеальных людей не существует. Мы все были сотканы из одних и тех же опасных, запретных чувств. И если Алессио рисковал головой в Нью-Йорке, а Массимо терял контроль из-за Карлотты, значит, я имела полное право драться до последнего патрона за свою собственную любовь к Роуэну. (Извиняюсь за такой нестабильный график, но по другому на получается. Буду рада почитать ваши отзывы)