Извращённая месть

Я сидела на краю массивной мраморной ванны, обхватив руками колени и невидящим взглядом смотря на то, как густой пар медленно поднимается к потолку. После изнурительного разговора с братьями внутренний маятник окончательно замер на нулевой отметке. В груди тупой, неопознанной болью ныло странное, непонятное чувство — липкое, не поддающееся никакой логике и оттого еще более удушающее. Всё запуталось окончательно, превращая мою реальность в зыбучие пески. Жизнь вновь раскололась на мириады острых осколков, и этот хаос пугал меня до глубины души. Только мне кажется, что я наконец нащупала твердую почву, ухватилась за собственное, подлинное «я», как эта иллюзия рассыпается в прах, и я снова теряюсь в оглушительной темноте. Всю свою жизнь я отчаянно пыталась понять, что я такое. Какая сила движет мной на самом деле? Мне до безумия трудно определиться, провести черту между той идеальной поющей на сценах девушкой, которой я искренне хотела быть, и той безжалостной сущностью, которую я пыталась запереть. Стоило ублюдкам в клубе переступить черту, как маска светской дивы слетела, обнажая уродливую жажду крови. Я хладнокровно провернула нож между ребер чужого человека, и в тот миг не чувствовала ни капли жалости. Только триумф. Но сейчас, в тишине номера, эта ясность исчезла, оставляя лишь пугающую пустоту. Упреки Алессио и Массимо, их пугающая, забота до сих пор давили на плечи тяжелее гранитных плит. Братья хотели защитить фарфоровую куклу, а столкнулись со зверем, который вырос и стал опаснее. Они пугались того, кем я становилась, но правда заключалась в том, что я сама не знала своего истинного лица. Я блуждала в лабиринте чужих ожиданий, долга и собственной пролившейся крови, отчаянно пытаясь отыскать ответы. В последний раз по-настоящему свободной я ощущала себя в доме Роуэна. Там, в его загородном особняке, отрезанном от удушающих кодексов, мне впервые не хотелось воевать. Не хотелось выставлять шипы, скалить зубы и отчаянно отстаивать свою независимость, доказывая всему миру, что я чего-то стою. Он был стопроцентным, бескомпромиссным собственником, привыкшим подчинять себе всё, к чему прикасался. Но почему же тогда его присутствие так странно, так гипнотически на меня действовало? Почему его контроль не лишал меня воздуха, а, наоборот, дарил чувства безопасности и контроля над самой собой? Мы не были теми, кто шел друг к другу годами. Мы не знали тайн прошлого друг друга, не делили долгие месяцы разговоров. Мы сблизились за какие-то минуты, за несколько судорожных вздохов и одну безумную ночь на смятых простынях. И это было чертовски странно. Логика, здравый смысл, фанатичная гордость — всё это должно было восстать против него, но вместо этого моя сущность покорно откликнулась на его зов. За пару часов он сумел пробиться сквозь мои ментальные барьеры глубже, чем кто-либо. Я поднялась с бортика ванной, на ходу запахивая махровый халат, и вышла в прохладную тишину спальни. Ступни мягко утонули в пушистом ворсе ковра. Комната, залитая блеклым светом, казалась чужой и неуютной. Конвой братьев за стеной стерег мою «безопасность». Я подошла к прикроватной тумбочке и взяла в руки телефон. Экран тускло загорелся в темноте, отражаясь в моих уставших глазах. Скользнув под тяжелое пуховое одеяло, я зарываясь в него с головой и дрожащими пальцами набрала его номер. Гудки в динамике тянулись бесконечные, мучительные пару секунд, эхом отдаваясь в звенящей пустоте. А после я услышала его хриплый, глубокий сонный голос: — Селия?.. Вот я дура… Он же, наверное, спал. В Лондоне сейчас была глубокая ночь, и я со своим эгоистичным, паническим порывом бесцеремонно выдернула его из сна. Внутри мгновенно вспыхнул стыд, смешанный с желанием немедленно сбросить вызов, запереться в себе и сделать вид, что этого минутного проявления слабости никогда не было. Но стоило звуку его голоса коснуться моего слуха, как вся моя ледяная, напускная броня, которую я с таким трудом удерживала, осыпалась. Этот низкий, обжигающий бас мгновенно заполнил комнату, вытесняя из ноздрей фантомный запах железа, плесени и сырого цемента, который преследовал меня с самого подвала. — Извини... я не подумала о времени, — севшим, едва различимым шепотом выдохнула я, крепче прижимая трубку к уху и чувствуя, как к горлу сокрушительной лавиной подкатывает горячий, болезненный ком. — Роуэн... я... — Эй, девочка моя, тише, — его сонная хрипота мгновенно исчезла, уступая место жесткой, предельно сконцентрированной и пугающе властной осознанности. На том конце провода послышался шорох простыней и тяжелое, ровное дыхание — я физически ощутила, как Олдман резко сел в своей постели, мгновенно переключаясь в режим абсолютной готовности. — Что произошло? Я зажмурилась, утыкаясь лицом в подушку, чтобы сдержать рвущийся наружу судорожный вздох. Мне так долго хотелось быть сильной, доказывать отцу и братьям свою независимость, что сейчас, рядом с Роуэном, я впервые по своему желанию позволила себе просто сломаться. Мне не нужно было воевать с ним. Мне нужно было лишь услышать, что я всё еще принадлежу себе. И ему. — Просто хотела услышать тебя... — прошептала я в телефон, сильнее зарываясь лицом в подушку, чтобы заглушить дрожь собственного голоса. — Я очень запуталась. Паника, которую я так отчаянно подавляла перед братьями, хлынула наружу, лишая способности трезво мыслить. Я задыхалась от этого удушающего чувства беспомощности. Я снова не понимала, что мне делать, куда бежать и как вести себя дальше на этом минном поле. Мне казалось, что вся моя жизнь — это один бесконечный, фальшивый спектакль, где декорации меняются по чужой указке, а я лишь послушно отыгрываю навязанные роли. Перед миллионами фанатов на стадионах я — сияющая поп-дива. Перед Алессио и Массимо — их младшая сестренка, которую нужно прятать в замке. Перед Невио — хладнокровный, безжалостный палач. Но кто я на самом деле за пределами этих масок? Актер, который настолько заигрался в чужие сценарии, что потерял своё лицо. На том конце провода воцарилась короткая, звенящая тишина. Роуэн не перебивал, не торопил и не сыпал банальными вопросами. Я физически ощущала, как в полумраке своей спальни он медленно выпускает воздух сквозь зубы, улавливая каждую интонацию моего надломленного шепота. — Дыши, Селия, — его голос мгновенно утратил былую жесткость, становясь невероятно глубоким, бархатным и обволакивающим. Этот звук опустился на меня, точно спасительный щит, отсекая весь внешний хаос. — Постарайся пока не думать... — Роуэн, ты не понимаешь... В клубе всё пошло к черту. Я... я сделала то, чего не должна была... или должна. — я зажмурилась, чувствуя, как по щеке всё-таки скатилась горячая, упрямая слеза. — Я потерялась. — Тогда я найду тебя, моя королева. — отрезал он, и в его интонациях снова прорезался тот самый властный, непреклонный металл истинного хозяина теневого Лондона. Он произнес это так твердо, словно обрывал нити всех моих кукловодов. — И мне плевать, какие роли тебе приходится примерять перед другими. Ты услышала меня? Твой единственный настоящий зритель и твой единственный финал — это я. Я спасу тебя, найду где угодно. Я судорожно вздохнула, чувствуя, как тугой, болезненный узел паники в груди наконец начинает медленно, неохотно распускаться. Его слова были совершенно иными. Роуэн не пытался втиснуть меня в удобные рамки, как Алессио и Массимо. Он принимал весь мой хаос, но аккуратно забирал его под свое крыло, даруя долгожданную свободу. — Я хочу свободы... Но такое ощущение, что она душит меня больше, чем семья... Не пойми не правильно, я очень люблю их всех, и тебя тоже люблю... — слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела выставить барьеры, и сокрушительной лавиной обрушились в динамик. Я резко вздрогнула, словно от сильного физического удара, и судорожно прижала ладонь к губам. Господи, что я только что наделала? Я призналась. Призналась вслух человеку, который находился за тысячи миль отсюда. Человеку, чья вселенная никогда не должна была пересечься с моей. Я призналась так просто... На другом конце провода мгновенно воцарилась оглушительная, мертвая тишина. Казалось, мы оба перестали дышать. Секунды растянулись в вечность. В звенящем полумраке венского люкса было слышно только, как бешено, на пределе колотится мое сердце, сокрушая грудную клетку. Сквозь километры расстояния, через Ла-Манш и спящую Европу, этот безмолвный шок ощущался почти физически. Я замерла, скованная чистым, леденящим ужасом от собственной уязвимости. Тишина, повисшая в трубке, казалась настолько плотной, что сквозь неё, казалось, можно было различить далекий, мерный гул лондонского прилива. Проходили секунды, превращавшиеся в тягучие, почти осязаемые капли вечности, но Роуэн по-прежнему молчал. Этот вакуум пугал меня сильнее, чем недавняя ярость братьев, заставляя кровь застывать в жилах. Наконец, на том конце провода раздался тяжелый, медленный выдох, прервавший затянувшуюся немую паузу. Шорох ткани подсказал, что он поднялся с постели, и когда Роуэн заговорил, его голос — лишенный сонной хрипоты, пугающе ровный и низкий — заставил мое сердце испуганно пропустить удар. — Повтори, — негромко, но с той леденящей, непреклонной властью, которая не терпела возражений, приказал он. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как пальцы, сжимающие корпус телефона, мелко подрагивают. Паника, до этого горевшая тупым огнем в груди, теперь грозила полностью парализовать волю. Сказать это один раз, в порыве безумного, адреналинового исступления — было ошибкой. Но повторить сейчас, находясь в трезвом уме означало окончательно подписать себе смертный приговор. — Роуэн, я... извини, мне не следовало звонить, — севшим, едва различимым шепотом выдохнула я, лихорадочно прицеливаясь пальцем к кнопке отбоя на светящемся экране. — Я просто... я не в себе после этой ночи. — Не смей сбрасывать вызов, Селия, — отрезал он, и в его интонациях снова прорезался тот самый жесткий, непреклонный металл человека его уровня. Этот звук словно физически удержал меня на месте, обрывая нити паники. — Ты сделала свой ход. Ты произнесла это вслух. А теперь посмотри правде в глаза. Мосты сожжены. Ты любишь меня, ты признала это. И теперь это не просто тайная интрига. Теперь это моя личная война. Я зажмурилась, утыкаясь лицом в подушку, чтобы сдержать рвущийся наружу судорожный вздох, пока его слова тяжелыми, нерушимыми сваями вколачивались в зыбучий песок моей надломленной психики. Он не оставил мне путей для отступления. — Отныне в каждой европейской столице, на каждой сцене и под любым конвоем ты будешь помнить это. Засыпай, девочка моя. У тебя впереди три месяца тура. Но когда ты придешь в Рим, я буду ждать тебя у самого трапа. И тогда ни один человек не сможет забрать тебя у меня. — Роуэн, — быстро перебила я его, не давая развить эту пугающую, монументальную мысль, пока он окончательно не объявил войну всему моему миру прямо через спутниковые мили связи. — Да? — его голос мгновенно упал на октаву ниже, наэлектризовав тишину предрассветного эфира. — Я люблю тебя, — выдохнула я, зажмурившись так сильно, что под веками заплясали цветные круги. В груди бешено, до боли колотился пульс. — Не думаю, что моя любовь правильная... или такая, как это обычно описывают в книгах. Но... это правда. Слова, слетевшие с моих губ, больше не были паническим утренним бредом или следствием пережитого в подвале шока. Это было осознанное, выверенное и окончательное преклонение перед тем, что происходило между нами. Моё чувство не пахло невинными свиданиями и букетами роз — оно пахло порохом и адреналином. Это была дикая, изломанная, любовь, которая родилась из растерянности и подчинила меня себе за считанные часы. — Правильной любви не существует, Селия, — сорванным басом отозвался он, и от глубины его интонаций у меня внутри всё перевернулось. — Есть только та, ради которой люди готовы сжигать города. Твоя любовь — именно такая. И мне другой не нужно. Засыпай, моя королева. Ты дала мне всё, что мне было нужно для этой войны. Теперь это моя забота. Я медленно опустила телефон на матрас, даже не проверяя, отключил ли он вызов. Силы окончательно покинули меня, уступая место какому-то странному, кристально чистому умиротворению. Я укуталась в пуховое одеяло по самый подбородок, вдыхая лавандовый пар ванной, и впервые за эти безумные сутки закрыла глаза, погружаясь в глубокий, безмятежный сон.

***

Следующий день встретил Вену блеклым, рассеянным солнцем, едва пробивавшимся сквозь плотную пелену утреннего тумана. График моего европейского тура оставался неумолимым, и на сегодня у нас была запланирована масштабная фотосессия для глянца в одном из старинных барочных дворцов в пригороде. К моему огромному удивлению, Алессио принял твердое решение составить мне компанию. Брата до сих пор лихорадило после нашей ночной ссоры в переулке, и его натура требовала круглосуточного личного контроля. Так что сегодня со мной был только он — никакой вереницы внедорожников и хмурых наемников. Массимо уехал улаживать какие-то дела, а Невио остался в отеле караулить Аврору. Хлоя еще на рассвете прислала мне короткое сообщение, сославшись на то, что чувствует себя просто ужасно после пережитого в клубе стресса, и наотрез отказалась выходить из люкса. Я прекрасно ее понимала: подруге нужно было время, чтобы собрать по кусочкам свои сданные нервы. Именно поэтому в просторном салоне автомобиля, мягко рассекавшего утреннюю сырость австрийских улиц, находились только я, Алессио и Майки за рулем. В машине стояла тяжелая, звенящая тишина. Брат сидел справа от меня, откинувшись на кожаную спинку сиденья и упрямо глядя в окно на проносящуюся мимо старинную архитектуру. Его светлые волосы были аккуратно зачесаны, но по тому, как каменел его профиль и как нервно его пальцы постукивали по колену, я видела: Алессио всё еще пытается переварить мое ночное поведение. Я же сидела неподвижно, укутавшись в воротник теплого пальто, и качала ногой в легкой туфле. Внутри меня, вопреки всему, царило удивительное, кристально чистое спокойствие. Я больше не чувствовала себя марионеткой в лабиринтах реалии. Я тихонько подвинулась ближе и устроилась подбородком на его плече. Этот жест всегда был нашим, домашним — так я мирилась с ним в детстве после любых капризов. Алессио заметно вздрогнул, его тело под плотной тканью пиджака на секунду окаменело, но он не отстранился. В салоне по-прежнему царило безмолвие, нарушаемое лишь тихим, мерным шуршанием колес по асфальту. Брат молчал слишком долго, буравя взглядом лобовое стекло, и я уже физически кожей ощущала, как внутри него борется ярость защитника и глухая, растерянная боль. — Злишься? — выдохнула я ему в самую шею. Алессио шумно выпустил воздух сквозь плотно сжатые зубы, и складка между его бровей стала еще глубже. Он наконец повернул голову, и в его голубых глазах я увидела такой сокрушительный коктейль из гнева и неохотного принятия, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Его тяжелая ладонь поднялась и жестко, но бережно легла на мой затылок, притягивая меня еще ближе, почти заставляя уткнуться носом в его воротник. — Я не злюсь на тебя, — его глухой, вибрирующий бас прозвучал у самой моей макушки пугающе серьезно. — Я злюсь на себя. Из-за того, что позволил этому дерьму случиться. Снова. Лия, ты не должна была этого делать. Твои руки созданы для музыки, а не для того, чтобы равняться с Невио в его безумии. Я закрыла глаза, впитывая родное тепло его тела и молча сжимая пальцами плотное сукно его пиджака. Алессио не понимал, что фарфоровая кукла сломалась никогда не была хрупкой. — Ты мой самый любимый брат, — прошептала я, пытаясь растопить остатки его суровости и крепче прижимаясь к его плечу. Алессио хмыкнул, и этот знакомый, чуть ворчливый звук мгновенно разрядил наэлектризованную тишину салона. Он повернулся ко мне, заставляя отстраниться, чтобы заглянуть прямо в глаза. В голубизне больше не было грозовой тучи, уступившей место мягкой, теплой иронии. — Значит, так, да? — он прищурился, и на его губах наконец появилась слабая, но искренняя улыбка. — А если я скажу Массимо об этом? Посмотрим, как ты тогда запоешь. — Его я тоже люблю, — я лукаво улыбнулась в ответ, качнув головой, и шутливо толкнула его кулаком в плечо. Алессио лишь укоризненно качнул головой, но его ладонь ласково, хоть и ощутимо, щелкнула меня по носу, заставляя забавно сморщиться. — Всё равно подлиза, Лия, — прошепта он, утыкаясь подбородком в мою макушку и сильнее прижимая к своему боку. — Но ладно, твоя взяла. Из всех детских передряг тебя всё равно вытаскивал именно я, так что титул заслужил честно. В салоне внедорожника наконец воцарилась та редкая, драгоценная атмосфера затишья, которой мне так не хватало на протяжении всего этого изнурительного европейского турне. Тяжелое эхо окровавленного подвала и моё личное смятение словно отступили. Я откинулась на кожаное сиденье, провожая взглядом проносящиеся за окном старинные венские улочки. Майки за рулем по-прежнему сохранял каменное, профессиональное безмолвие. А Алессио начал перебирать пальцами мои волосы, не отрывая взгляд от телефона. Как только мы приехали на локацию, меня мгновенно окружила плотная стена из визажистов и стилистов. Дворцовый зал, превращенный в съемочный павильон, гудел от суеты: шуршали ткани, щелкали замки кофров, а в воздухе повисло плотное облако из лака для волос и дорогой пудры. Алессио, не ломая привычных протоколов, устроился в зоне неподалеку от входных дверей, прямо рядом с парнями из охраны. Он лениво уткнулся в свой телефон, делая вид, что полностью погружен в переписку, но его плечи оставались напряженными, а ледяной, сканирующий взгляд периодически скользил по периметру, фиксируя каждого нового осветителя или ассистента. Над моим образом трудились сразу в четыре руки. Стилисты лихорадочно накручивали пряди, собирая их в грандиозную, высокую прическу, которая напоминала замысловатые, помпезные парики придворных леди восемнадцатого века. Финальным штрихом стал костюм: жесткий, безжалостно утягивающий ребра корсет из плотной парчи и экстремально короткое подобие юбки с пышными фижмами. В зеркале отразился дерзкий, порочный и развратно-аристократический образ — безупречный коктейль из исторического величия и неприкрытой сексуальности, созданный специально для обложки глянца. Я разгладила ткань на бедрах, чувствуя, как под прицелом софитов и взглядом брата во мне снова просыпается та самая надменная принцесса, которой принадлежали все сцены мира. Съёмки длились около трёх часов. За это время я успела сменить целую гору нарядов и роскошных украшений, а мои волосы трижды перекладывали в совершенно разные, сложные причёски. Меньше всего стилисты трогали макияж — его лишь слегка освежали под светом, сохраняя ту самую ледяную безупречность, которая требовалась для обложки. Финальный образ кардинально отличался от первого великолепия. На этот раз концепция строилась на контрасте — чистая, почти осязаемая уязвимость и скрытая сила. Стилисты облачили меня в простую белую сорочку из тончайшего шёлка, которая доходила лишь до середины бёдер, оставляя ноги полностью открытыми. Замысловатую высокую прическу распустили: теперь мягкие волны волос свободно струились по спине, касаясь самой поясницы. В зеркале я выглядела до пугающего домашней и обманчиво невинной. Я вышла в центр съёмочной площадки босиком. Прохладный паркет старинного дворца обжёг ступни, мгновенно вернув мне те самые ощущения, что я испытывала ночью в сыром подвале. Алессио, всё это время не покидавший своего поста у входа, оторвался от экрана телефона. Его голубые глаза потемнели, а между бровей снова залегла суровая складка. Видеть свою младшую сестру в столь откровенном и одновременно беззащитном наряде перед объективами камер для его собственнической души было настоящим испытанием. Он шумно выдохнул, скрестив руки на груди, и я физически ощутила, как по павильону поползли флюиды его глухого недовольства. Фотограф же восторженно защелкал затвором, лазерные вспышки начали слепить глаза, а я заставила себя расправить плечи и посмотреть прямо в объектив. Повинуясь коротким, восторженным жестам фотографа, я грациозно опустилась на лакированную крышку старинного концертного фортепиано. Черное дерево инструмента, зеркально отражавшее барочные своды потолка, обдало бедра своим холодом. Признаться, под бдительным, тяжелым взглядом Алессио участвовать в подобном процессе было не очень комфортно. Я физически ощущала, как его глаза сейчас буквально прожигали во мне дыру. Но я не стыдилась своего тела. Моя фигура, отточенная годами тренировок и изнурительных концертных шоу, была моим инструментом, частью сценического образа. Мне было абсолютно всё равно, сколько именно участков кожи окажется обнажено в объективе — разумеется, в пределах разумного и эстетичного. В мире глянца это были лишь правильные ракурсы, игра светотени и законы коммерции. Но для моего старшего брата, выросшего на суровых законах, эта обнаженность казалась опасной уязвимостью. Последние кадры съемочного дня должны были сделать на небольшом, изящном каменном мостике, перекинутом через узкую речку в глубине дворцового сада. После душных залов павильона уличная прохлада мгновенно отрезвила, а ледяные капли, осевшие на перилах, заставили кожу покрыться мурашками. Тонкая сорочка мгновенно пропиталась сыростью, но я упрямо держала спину, босыми ногами ступая по влажному камню. Алессио стоял совсем неподалеку, у самого начала аллеи. Положив руки в карманы, он внимательно, не мигая, наблюдал за каждым моим движением. Брата откровенно бесила эта финальная локация, лишавшая нас безопасности закрытых стен и подтвергая меня холоду. Команда фотографов быстро дала мне понять, каких именно кадров от меня ждут. Образ должен был балансировать на грани меланхолии и девичей грации. Стилисты требовали драмы: растрепанные ветром волосы, касающиеся лица, взгляд, устремленный куда-то сквозь объектив, и мягкие, даже невинные кадры. Вспышки камер начали синхронизироваться со свинцовыми отсветами воды под мостом. Я оперлась ладонями о холодный камень перил, заставляя себя полностью раствориться в этой роли. Окружающий сад, шуршание затворов и даже тяжелая тень Алессио на аллее — всё это превратилось в далекий, смазанный фон. Поднимая лицо навстречу холодному ветру, я знала, что этот съемочный марафон скоро закончиться и дальше… дальше будет привычный хаос и заботы. Наклонившись над бледной гладью воды ради ускользающего кадра, я на долю секунды потеряла опору. Влажный каменный парапет, скользкий от непрекращающейся сырости, ушел из-под моих босых ног. Мир вокруг перевернулся, и я с оглушительным всплеском обрушилась вниз, увлекая за собой тишину старинного парка. Холод пробил тело насквозь, колючим лезвием полоснув по легким. Ледяная вода мгновенно сомкнулась над головой, парализуя мышцы и сковывая дыхание. Ткань в секунду пропитался влагой, потяжелел и мертвой хваткой потянул меня ко дну, словно саван. Преодолевая яростное сопротивление внезапного течения, я рванулась вверх и вынырнула на поверхность, хватая ртом морозный воздух и судорожно откидывая назад намокшие пряди волос, которые облепили лицо безликой маской. На берегу мгновенно вспыхнул хаос: испуганные вскрики стилистов и суета ассистентов слились в невнятный, далекий гул. Но сквозь эту паническую полифонию я видела лишь Алессио. Брат отреагировал быстро, со скоростью человека, привыкшего к секундам, отделяющим жизнь от катастрофы. Не раздумывая ни мгновения, не заботясь о пальто и тяжелой обуви, он пошел прямо в бурный поток. Вода пенилась у его коленей, но его лицо перекосило от такого ужаса за мою жизнь. — Я в порядке! — изо всех сил закричала я, отплевываясь от воды и отчаянно гребя руками к мелководью, чтобы остановить его безумный порыв. — Алессио, стой, я в порядке! Но остановить его, было задачей за пределами человеческих возможностей. Брат в два мощных гребка преодолел разделявшее нас расстояние. Его сильные руки мертвой хваткой вцепились в мои плечи, и он буквально выдернул меня из ледяного плена, сжимая в руках. Его крупно трясло — не от холода, а от бешеного адреналина и глухой, беспощадной ярости на этот чертов глянец, на глупых фотографов и на мою собственную неосторожность. — Дура... — хрипло, едва различимо выдохнул он мне прямо в намокшие волосы. В этом коротком, прерывистом звуке, опалившем мою кожу, сквозил облегчение вперемешку с глухой, клокочущей яростью. Алессио одним легким движением подхватил меня за талию и уверенно зашагал прочь из воды, вынося мою дрожащую фигуру на глинистый берег. Удерживая меня на руках и крепко прижимая к своей груди, он обернулся к застывшей в оцепенении съемочной группе. Его лицо, мокрое от воды, сейчас напоминало грозовую тучу, готовую в любую секунду разразиться молниями. — Принесите плед и полотенца! Живо! — рявкнул он на весь сад так, что его оглушительный бас эхом отразился от старинных каменных барочных стен дворца. Ассистенты, костюмеры и стилисты, до этого в ужасе переглядывавшиеся у ограждений аллеи, бросились врассыпную, лихорадочно вытряхивая теплые вещи и на ходу включая обогреватели в гримерной. Но Алессио не собирался ждать их неповоротливой, запоздалой заботы. Он нес меня по гравийной дорожке размашистыми, яростными шагами, буквально прорубая пространство своим мощным корпусом. Сорочка, полностью промокшая и ставшая прозрачной липла к моим бедрам. Майки уже бежал нам навстречу, на ходу распахивая огромный черный купол зонта и держа наготове одеяло. Его движения были точными и беззвучными, как у призрака. — Было бы лучше остаться тут и переодеться... — проворчала я сквозь стучащие от холода зубы, косясь на открытые двери. Но Алессио даже слушать меня не стал. Проигнорировав мой ропот, он на ходу выхватил из рук подбежавшего Майки тяжелый шерстяной плед и одним движением завернул меня в него, словно безжизненную куклу. Плотная сухая ткань мгновенно стянула мои плечи и мокрое белое платье, напрочь лишая возможности пошевелиться. Брат укутал меня с такой заботой, что наружу торчала одна лишь моя голова с намокшими, облепившими лицо прядями. — Сиди тихо, заноза, — непреклонно отрезал Алессио, и его глухой, рокочущий бас не оставил мне ни единого шанса на протест. — Твоя съемочная группа в таком трансе, что они будут искать сухую одежду до следующего утра. Мы едем в отель. Прямо сейчас. Майки, удерживая над нами огромный черный купол зонта, бесшумно и точно скользнул вперед, на ходу распахивая тяжелую бронированную дверцу нашего внедорожника. Салон встретил нас блаженным, обжигающим теплом на полную мощность работающей печки и густым запахом дорогой кожи. Алессио бережно, но уверенно втиснул мой шерстяной кокон на заднее сиденье и мгновенно запрыгнул следом, с глухим, надежным хлопком закрывая дверь и полностью отсекая нас от шума австрийского ливня и суеты перепуганных стилистов. Едва Майки занял водительское кресло и мотор машины глухо, мощно зарычал, готовый сорваться с места, начальник безопасности бросил быстрый, сканирующий взгляд в зеркало заднего вида. — Алессио, — его ледяной, подчеркнуто ровный голос заставил меня внутренне подобраться под слоями пледа. — Из отеля звонил Невио. Ситуация в городе накаляется, полиция начала проявлять излишний интерес к ночному клубу. Алессио лишь угрюмо кивнул, сильнее прижимая меня к себе, чтобы согреть, а я закрыла глаза, слушая, как дорогие шины мягко шуршат по гравию аллеи, унося нас прочь от барочного дворца.