Хорошо, что май

Звонок отгремел полчаса назад. Класс опустел, только в углах ещё задержалась тёплая пыль, кружась в косых лучах закатного солнца. Кто-то забыл форточку открытой, и лёгкий ветер шевелит листы наглядных пособий, заставляя их тихо шуршать, как будто класс дышит. Егор сидит на подоконнике, свесив одну ногу, болтает ей и смотрит в окно на пустой двор. Паша стоит у доски, перебирает кусочки мела, хотя учительница ничего не задавала. Он просто не знает, куда деть руки, потому что всё его тело кричит от напряжения, а рядом, на первой парте, развалился Семён, такой спокойный, уверенный и чужой. Семён смотрит на Егора. Не отрываясь. Паша видит этот взгляд краем глаза и чувствует, как у него немеют пальцы. Взгляд Семёна — тяжёлый, маслянистый, как горячий шоколад, но Паше от него не сладко — тошно. Потому что этот взгляд принадлежит Егору, а Егор — его, Пашин, Егор должен быть только его. Но Егор смотрит в окно и не замечает ничего. Ни взгляда Семёна, ни того, как Паша ломает мел на мелкие кусочки, ни того, как между ними троими натягивается невидимая верёвка, которая вот-вот лопнет. — Егор, — тихо зовёт Семён. Голос у Семёна низкий, чуть хрипловатый, как будто он только проснулся. Он не повышает тона, но в пустом классе каждое слово звучит, как удар по струне. Егор поворачивает голову. Свет падает на его лицо сбоку, подчёркивая скулы, ямочку на подбородке, блеск в глазах. Паша смотрит на это лицо и забывает, как дышать. Каждый раз, когда он видит Егора, у него внутри загорается что-то огромное, горячее, как солнце, но он не позволяет себе назвать это чувство. Потому что если назовёшь, то оно станет настоящим. А настоящее — больно. — Че? — спрашивает Егор. Семён встаёт. Не торопясь, плавно, как хищник, который решил, что время пришло. Он подходит к подоконнику, останавливается в шаге от Егора. Паша замирает у доски, сжимая в кулаке крошки мела, которые сыплются на пол белой пылью. — У тебя волосы спутались, — говорит Семён. И тянется рукой. Паша видит, как пальцы Семёна осторожно касаются волос Егора, почти нежно. Семён заправляет прядь за ухо, но не убирает руку, оставляет её на затылке, чуть поглаживает большим пальцем кожу за ухом. — Ты че еблан? — тихо спрашивает Егор. В его голосе нет раздражения. Только удивление и что-то ещё, растерянность? любопытство? Паша не знает, но он слышит, как у Егора сбивается дыхание. — А ты против? — Семён наклоняет голову, глядя Егору в глаза. Его палец продолжает гладить кожу за ухом, медленно, круговыми движениями. Егор молчит, молчит и не отодвигается. Его щёки розовеют, он кусает губу и отводит взгляд в сторону Паши, где он смотрит на них с таким ужасом, что, кажется, у него сейчас остановится сердце. — Паша здесь, — говорит Егор, и это звучит как оправдание, как просьба о помощи. Но Паша не знает, как помочь, потому что его ноги приросли к полу, а язык распух и не ворочается. Семён бросает на Пашу быстрый взгляд — холодный, колючий, говорящий: «Ты здесь лишний». Паша чувствует этот взгляд, как пощёчину. Но Семён сразу возвращает внимание Егору, кладёт ладонь на его колено, чуть сжимает, коротко проводит вверх по бедру, но так, что Егор вздрагивает всем телом. — Пусть завидует, — говорит Семён. Голос тихий, почти шёпот, но в пустом классе его слышно так отчётливо, будто он говорит прямо в ухо Паше, — пусть пялит, как я забираю тебя. — Ты чее... Егор резко переводит взгляд на Семёна. В глазах шок, смешанный с чем-то тёмным, что Паша видит впервые. Егор не отталкивает его. Он просто смотрит, широко раскрытыми глазами, и его губы приоткрыты, и он дышит часто-часто, как загнанный зверь. У Паши внутри всё разрывается. Он любит Егора так сильно, что это похоже на болезнь или лихорадку, когда тело горит, а разум мутится. Он хочет броситься между ними, оттолкнуть Семёна, спрятать Егора за своей спиной, закричать: «Не трогай его, это моё, это только моё, я первый, я люблю его сильнее». Но его тело не слушается. Он стоит у доски, сжимая в кулаке кусочек мела, и чувствует, как мел рассыпается в труху, как белая пыль покрывает его пальцы, словно пепел. Как знак того, что что-то сгорело безвозвратно. Семён наклоняется ближе к Егору, и Паша видит, как их лица оказываются в нескольких сантиметрах. Семён смотрит на губы Егора. Егора, который не отворачивается. Который смотрит в ответ. Который сглатывает и облизывает губы — нервно, быстро, но Паша замечает. — Я не отступлюсь, — шепчет Семён, — запомни это. Он убирает руку с колена Егора медленно, нехотя, проводит кончиками пальцев по внутренней стороне бедра, прежде чем оторваться. Разворачивается и идёт к двери. Проходит мимо Паши, не глядя на него, даже не замедляя шага. У самой двери останавливается, бросает через плечо: — Подумай над моими словами, Егор. Дверь хлопает. Тишина. Только ветер шевелит листы наглядных пособий, и где-то за окном поют птицы, и Паша слышит, как Егор выдыхает — долго, судорожно, как будто всё это время он не дышал. Паша смотрит на Егора. Егор сидит на подоконнике, опустив голову, закрыв лицо ладонями. Его плечи дрожат. — Егор, — Паша делает шаг. Голос у него чужой, хриплый. — Егор, ты как? Егор поднимает голову. Щёки красные, глаза блестят, но не от слёз. От чего-то другого, что Паша боится назвать. — Я не знаю, — говорит Егор, — я ничего не понимаю, я че упоротый? — Возможно, я понимаю, о чём он, но он не... — Он не? Кто не? — Егор хмурится, вглядывается в лицо Паши. — Не геюга, что ли? Оба резко замирают. Слово повисло в воздухе, грубое и слишком прямое. Егор отстраняется первым, Паша тоже отступает на шаг, и между ними снова образуется расстояние, не физическое даже, а какое-то другое, болезненное. — Паш... — Егор смотрит на него, и в его глазах — растерянность, смешанная с чем-то ещё. — Ты чего? — Всё норм, — выдавливает Паша, хотя внутри у него всё кричит, — просто... он несёт какую-то чушь. — А если не чушь? Тишина. Паша не знает, что ответить. — Слушай, — Егор вдруг спрыгивает с подоконника, трёт лицо ладонями, — у меня тренировка через двадцать минут, мне бежать. Давай завтра? Паша кивает. Они сцепились предплечьями, звонко хлопнули ладонями, разрывая хват, и Егор выходит. Дверь с противным скрипом закрывается, шаги в коридоре затихают. Паша остаётся один. Или нет? Он разворачивается и видит, что дверь снова открывается. На пороге стоит Семён, тот самый, который только что хлопнул ею с такой силой. — А он ушёл, — говорит Семён, закрывая за собой дверь, — хорошо. — Чего тебе? — Паша заметно съёживается, будто пытаясь куда то спрятаться от быстро нарастающей неприятной атмосферы. — Поговорить. — Не о чем. — Оо, есть о чём. — Семён медленно идёт к партам, садится на край одной из них, скрещивает руки на груди. Смотрит на Пашу сверху вниз, как на провинившегося школьника, — о Егоре. — Оставь его в покое, тебе неймётся? — А ты себя оставь, — Семён усмехается, — ты думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Как у тебя глаза горят, когда он входит в класс? Как ты замираешь, когда он смеётся? Ты же палишься на каждом шагу. — Не твоё дело. — Моё, — Семён подаётся вперёд, его голос становится тише, но от этого только острее, — потому что я тоже на него смотрю, и я не собираюсь уступать тебе место у его ног. Паша чувствует, как кровь приливает к лицу. — Ты ебнулся, ты знаешь? — Может быть, — Семён пожимает плечами, и в этом жесте столько напускного спокойствия, что Пашу трясёт, — но я хотя бы себе признался. А ты? Ты вообще понимаешь, что с тобой происходит? Или ты из тех, кто до последнего будет говорить «мы просто друзья», пока он не уйдёт к кому-то другому? — Никуда он не уйдёт. — Уже уходит. Ко мне. — Семён говорит это так уверенно, будто читает по учебнику, — ты видел, как он сегодня смотрел на меня? Как не отдёрнул руку, когда я тронул его затылок? Он тоже хочет этого. — Ты просто идиот. — А ты трус, — Семён останавливается в шаге от Паши, смотрит прямо в глаза, — ты боишься даже думать об этом. Боишься признаться себе, что хочешь его, боишься сделать шаг. А я не боюсь, я сделаю и всё получится. — А если он выберет меня? — Паша не знает, откуда берёт силы на эти слова. Внутри всё дрожит, но он не отводит взгляд. — Тогда пусть выбирает, но ты хотя бы скажи ему, Паш, сделай ход. А то так и будешь стоять в углу и крошить мел, пока кто-то другой трогает его за волосы. — Ты думаешь, если ты трогаешь его, то уже победил? — Я думаю, что я хотя бы че-то делаю, в отличии от некоторых. А ты? Ты готов упустить его навсегда, потому что страшно и неприятно обществом? Тогда ты не заслуживаешь его. Паша молчит. У него нет слов. Или они застряли где-то в горле, как тот мел, который он рассыпал по полу. — Зачем ты мне это говоришь? — наконец спрашивает он. Голос глухой, почти безразличный. — Чтобы че? — Чтобы ты знал, с кем имеешь дело. Я хочу быть с человеком, которого люблю. И я хочу, чтобы ты видел и понимал, что проигрываешь, пока стоишь и смотришь. Паша поднимает голову. — Я тебе тоже спокойной жизни не дам, хоть убей. — Посмотрим, — Семён ждёт секунду, другую. Потом разворачивается и идёт к двери, — подумай об этом дне. Дверь закрывается. Паша остался стоять один в пустом классе. Солнце ушло за тучи, тени стали длинными и серыми. Он смотрит на свои ладони, на них белая меловая пыль и капельки крови от ногтей. — Мразь, — шепчет он в пустоту.