Лихие твари

В Чёрном Бору не спрашивают, кто ты. Здесь спрашивают — зачем. Зимний дед стучал в оконницу, когда Ванда в последний раз перебирала свои чётки из волчьих зубов. Изба её стояла на краю Трясинной пустоши, где даже лешие обходили стороной. Крыша проросла мхом, в углах копилась тишина, за печью кто-то царапался — Бобёр, выгнанный домовой, который когда-то служил в богатом тереме, да проворовался, и вот теперь жил за заслонкой, воровал кашу и никому не показывался. В тот день в избе было людно. Собрались все, кто носил метку Ванды, — конченые, проклятые, те, кому не нашлось места ни в одном роду. Мэтт — леший, огромный и добрый, с руками, похожими на коряги, и глазами, в которых навсегда заблудился лес, — принёс сухостоя и сел у порога. Лешие не помнят своего прошлого, их память выжигают деревья, когда они впервые ступают на заповедную тропу. Мэтт не помнил ни рода, ни имени, которое дали ему при рождении. Ванда нашла его через три года после того, как он забрёл в чащу, — голодного, дикого, почти зверя. «Ты теперь мой», — сказала она тогда, и Мэтт кивнул, потому что кивать было нечем. Рядом с ним возился Ники — кикимора в двух шубах, который вечно мёрз и вечно хотел жрать. Кикиморы рождаются в болотах, из тины и сгнивших коряг, и до конца дней своих они тянутся к теплу и к людскому говору. Ники был болтлив, как сорока, и знал все сплетни Чёрного Бора: кто с кем спал, кто кого убил, кто какую виру навлёк на свой род. Раньше он жил под корягой у Трясины и пугал путников по ночам, пока его не выкурили оттуда Лютые. Ванда дала ему крышу над головой, и Ники платил ей языком — приносил вести из самой гнилой трясины. Дэн точила копьё у окна. Берегиня, павшая и изгнанная — когда-то она была хранительницей целого рода, оберегала границы от навьев, зазывала удачу, рожала здоровых детей. Но возгордилась, возомнила себя главнее предков, и боги отвернулись от неё. Берегиня без рода — как птица без крыла: жива, но летать больше не может. Свой род Дэн покинула сама, но на пороге избы Ванды упала на колени и сказала: «Возьми меня. Я буду драться. Я больше ничего не умею». Эллисон сидела в углу на медвежьей шкуре и напевала — тихо, так, чтобы не рассердить остальных. Зимняя русалка, она родилась в замёрзшем озере из слёз утопленницы и до пятнадцати лет топила всех, кто подходил к воде. Голос русалки заставляет забыть, зачем ты живёшь, и идти на дно, на мшистые камни, к холодным объятьям. Но однажды Эллисон вышла на лёд и увидела своё отражение — некрасивое, бледное, с пустыми глазами. И заплакала. Ванда услышала её плач сквозь вьюгу, пришла, протянула руку. «Будешь петь только когда я скажу», — сказала ведьма. Эллисон согласилась. Рене перебирала травы на полке — мяту, полынь, зверобой, сушёную волчью ягоду. Оборотень-горностай, маленькая и тихая, она носила в себе двух зверей: днём — покорная, молитвенная, ночью — быстрая, острая зубами на горло. Горностаи считаются у лесных людей зверьками чистыми, почти святыми, потому что белеют к зиме, как первый снег. Но Рене знала, что её белый мех краснеет от крови, и каждую ночь молилась, чтобы красного было меньше. Её мать, Стефания, старуха-оборотень из рода лесных людей, выгнала Рене, когда та отказалась убивать пленника. «Ты слаба», — сказала мать. «Я не хочу быть сильной такой ценой», — ответила Рене и ушла в метель. Ванда нашла её умирающей у старого дуба, принесла в избу, отпоила отваром из кореньев. С тех пор Рене каждое утро молилась Волосу — шепотом, без икон, просто сложив ладони. Сет Гордон стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и скалился. Упырь низшего порядка — он не пил кровь, как старшие вампиры, он питался чужой болью. Если кто-то в избе спотыкался, Сет ухмылялся. Если кто-то плакал, Сет облизывал губы. Упыри не умирают по-настоящему, они просто засыпают в земле и просыпаются с новой луной, и эта бессмертная тоска сводила Сета с ума больше, чем жажда. Его взяли в стаю за силу — он был быстрым, цепким и не боялся боли, потому что сам не чувствовал ничего. Ванда держала его на короткой цепи — оберег из рябиновых прутьев на шее, и если Сет рычал слишком громко, цепь сжималась. Аарон грел руки у печи, спиной к брату. Он и Эндрю были близнецами, но ни капли похожими друг на друга — как день и ночь, как зола и уголь. Аарон родился с меткой двойника — отражения того, кому досталась настоящая сила. Двойники не имеют своей судьбы, своей магии, своего места в мире. Они только смотрят на того, кто всё это забрал, и ненавидят. Эндрю достался бес. Аарону — ничего, кроме пустоты и вечной злости. Он не помнил матери. Не помнил, как они оказались в разных домах. Помнил только, как Ванда привела его в избу, ткнула пальцем в Эндрю и сказала: «Это твой брат». Аарон тогда плюнул на земляной пол и ответил: «У меня нет брата». С тех пор они не разговаривали. Иногда по три месяца. Иногда по году. Эндрю сидел на лавке у самой дальней стены — нож в одной руке, яблоко в другой. Бес в нём проснулся, когда мать-ведьма попыталась призвать духа себе в помощь, да не удержала — бес вошёл в семилетнего ребёнка. Бесы не живут в теле долго — они сжигают носителя за несколько лет, превращая в золу и помешательство. Мать Эндрю сгорела за три ночи. Эндрю остался. До двенадцати лет он был просто злым, молчаливым мальчишкой, которого передавали из рода в род, из избы в избу — никому не нужен, но слишком опасен, чтобы убить. В двенадцать бес заговорил. Эндрю убил приёмного отца — не потому, что тот был жесток (хотя был), а потому, что мог. В тринадцать его нашла Ванда. Она нанесла на его повой руны — «Не тронь», «Моё», «Спи». Бес не ушёл, но затих. Днём Эндрю был молчальником — железным, холодным, почти немым. Ночью бес просыпался, но только когда Ванда разрешала. Никто из стаи не видел Эндрю ночью. Никто не хотел видеть. Ванда спустилась с печи, когда за окном начало сереть. Она была стара — никто не знал, сколько ей лет. Может, пятьдесят. Может, триста. Бельмо на левом глазу, пальцы узловатые, как корни, и голос — сухой, как прошлогодний лист. Ведьмы в Чёрном Бору не рождаются — они становятся, заплатив за силу чем-то своим. Никто не знал, чем заплатила Ванда. Никто не спрашивал. — Ждите, — сказала она. — Ночью придёт. Никто не спросил кто. В Чёрном Бору не задают лишних вопросов. Ночь тянулась долго. Зимний дед выл за окном, за печью Бобёр точил ногти — звук был скрежещущий, как лёд под санями. Ники успел задремать и проснуться трижды. Дэн переточила копьё до игольной остроты. Эллисон тихонько напевала себе под нос, и Рене пришлось дважды шикнуть на неё, чтобы не усыпить всю избу. Эндрю не двигался. Сидел с закрытыми глазами, нож на коленях, и ждал. Первым неладное почуял Мэтт. Леший встал, потянул носом воздух — громко, как зверь. — Кто-то идёт, — сказал он. — С Трясинной тропы. Один. — Свои? — спросила Дэн. — Ничей, — ответил Мэтт. — Пахнет болотом и дальней дорогой. И чем-то ещё... пустотой. Ванда кивнула, и Мэтт вышел за порог. Вернулся через несколько ударов сердца, впуская с собой морозный пар. — Идёт, — сказал он. — Еле ноги тащит. Я спросил, кто он. Промолчал. — Промолчал? — переспросил Ники, приподнимаясь на локтях. — Кто ж так делает? У нас спрашивают, а он молчит. Может, немой? — Не немой, — сказал Мэтт. — Просто молчит. Тишина в избе стала плотной, как смола. Все смотрели на дверь. Шаги на крыльце были тяжёлыми, неверными — одна нога ступала твёрдо, вторая волочилась. Потом долгое молчание. Потом скрип половицы под чужим весом. Дверь приоткрылась сама собой — не от ветра, а от того, что кто-то толкнул её ослабевшей рукой. В проёме стоял парень. Невысокий, тощий, плащ в репьях и тине, лицо скрыто капюшоном, из-под которого виднелся только подбородок — острый, в ссадинах. Одна рука держалась за косяк, другая висела плетью. Левую ногу он волочил, и когда шагнул через порог, Ники заметил, что лапоть на левой ноге разодран в кровь. Никто не встал. Никто не предложил сесть. Парень остановился посреди избы, покачиваясь. Капюшон сполз с его головы — под ним оказалось лицо бледное, как смерть, с синими кругами под глазами и тонкой полосой запёкшейся крови на скуле. Глаза — пустые, неживые, как у человека, которого давно уже не трогает ни страх, ни боль. Сет потянул носом и скривился. — От него не пахнет, — сказал упырь с недоумением. — Совсем. Как от камня. Парень посмотрел на Сета — и Сет почему-то отвёл взгляд первым. Дэн поднялась с лавки, не выпуская копья. — Ты кто такой? — спросила она. Голос её прозвучал грубо, но в грубости этой был не гнев — настороженность. Парень молчал. Долго. Так долго, что Ники начал ёрзать, а Эллисон перестала дышать. — Я пришёл к Ванде, — сказал он наконец. Голос севший, хриплый, как у человека, который неделю пил только дождевую воду или не пил вовсе. — Ванда не принимает каждого, — сказала Дэн. — Кто ты? Откуда? Чей? Парень снова замолчал. Перевёл взгляд на старуху на печи — Ванда не шевелилась, только бельмо на левом глазу поблёскивало в свете лучины. — Нил, — сказал он. — Я Нил. — Нила нет ни в одном списке, — проскрипела Ванда. — Знаю. — У нас спрашивают: чей ты? — повторила она. — А ты не отвечаешь. Значит, прячешься. Или бежишь. — И то, и другое, — сказал Нил. — Или то, или другое. Какая разница? Ники тихонько ахнул — так с ведьмой никто не разговаривал. Даже Эндрю. Но Ванда не рассердилась. Она сползла с печи — медленно, как паук, — и подошла к Нилу вплотную. Подняла руку, узловатыми пальцами взяла его за подбородок, повернула лицо к свету. Нил не сопротивлялся. — Обережник, — сказала Ванда. Не спросила — сказала. — Пустой. Ни рода, ни племени, ни даже смерти, которая бы за тобой пришла, потому что смерть уже идёт сама по себе, с тобой вровень. Ты материн? Нил дёрнулся. — Не трогайте мать. — Не трогаю, — усмехнулась Ванда. — Я не дура. Морану трогать — себе дороже. В избе стало ещё тише. Имя богини смерти не произносили вслух в Чёрном Бору. Особенно зимой. Мэтт перекрестился — по-старому, без креста, просто ладонью на сердце. Рене сложила руки в молитвенном жесте, хотя не знала, кому молиться против Мораны. Эллисон вжалась в угол и заткнула уши — она уже раз провалилась под лёд и не хотела повторять. Эндрю не шелохнулся. Только открыл глаза. — Зачем пришёл? — спросил он. Голос ровный, холодный, как нож, которым он резал яблоки. Нил повернулся к ним. Посмотрел. В его пустых глазах что-то мелькнуло — не страх, не надежда, а что-то твёрдое, как камень. — Слышал, вы ищете четвёртого на Тропу, — сказал Нил. Сет засмеялся — коротко, зло. — Посмотри на себя, — сказал он. — Ты еле стоишь. Ты кто? Игрок? Ты держал когда-нибудь Жар-цвет? — Нет. — Бегал по Тропе? — Нет. — Кто тебя благословил на Ловчую? — Никто. Сет засмеялся громче. Ники хихикнул в две шубы, но тут же замолкнул, потому что Эндрю посмотрел на него. Эндрю поднялся с лавки. Не торопясь. Положил нож на стол — медленно, так, чтобы все видели. Подошёл к Нилу. Остановился в трёх шагах. — Ты обережник, — сказал Эндрю. — Это значит, что ты не оставляешь следов. Тебя нельзя найти, если ты сам не захочешь. И тебя нельзя убить обычным оружием, потому что у тебя нет судьбы, которую можно оборвать. Нил молчал. — И это значит, — продолжал Эндрю, — что ты идеальное оружие. Потому что ты не человек. Ты — дыра. Пустота, которая ходит в человечьей шкуре. — Я знаю, — сказал Нил. — Тогда почему ты пришёл именно сюда? — Эндрю сделал шаг вперёд. Остался в двух шагах. — К конченым. К проклятым. К тем, кого уже не спасти. — Потому что вы последние, кто берёт без вопросов, — сказал Нил. — И потому что у вас есть Кевин. Кевин, сидевший в тёмном углу, поднял голову. До этого он не участвовал в разговоре, просто сидел, прижимая к груди обожжённую левую руку. Огневик без кисти, он был самым бесполезным из всех, если не считать того, что знал о Тропе больше, чем все Лютые вместе взятые. — Зачем тебе я? — спросил Кевин хрипло. — Ты — лучший, — сказал Нил просто. — Все знают. Кевин замолчал. Его единственный глаз (второй прятался под чёлкой) блеснул — то ли от лучины, то ли от чего-то ещё. Эндрю сделал последний шаг. Теперь они стояли друг напротив друга — разница в росте, в весе, в силе была огромной. Но Нил не отступил. Не опустил глаз. — Ты не врёшь, — сказал Эндрю после долгого молчания. — Ты правда ничей. Я не чую за тобой ни духа. Ни бога. Ни предка. Ты пустой, как высохший колодец. — Не совсем, — тихо сказала Рене. Все обернулись к ней. Оборотень-горностай сидела на полке среди трав, сложив руки на коленях. Её глаза были закрыты. — За ним идёт смерть, — сказала Рене. — Не за ним — за ним. Рядом. Как мать, которая держит дитя за руку. Как тень, которая не отстаёт. Нил дёрнулся — первый раз за всё время. Его рука метнулась к плечу, будто он хотел стряхнуть что-то невидимое. — Ты её видишь? — спросил он, и голос его дрогнул. Рене открыла глаза. Посмотрела на Нила — долго, печально. — Не вижу. Чую. Как запах могилы в оттепель. Ванда кашлянула — сухо, требовательно. Все снова посмотрели на неё. — Ты хочешь играть на Тропе, — сказала она Нилу. — На Тропе каждый платит. Ты — чем? У тебя ничего нет. Ни денег, ни рода, ни даже души, которую можно заложить. — У меня есть жизнь, — сказал Нил. — Мне она всё равно не нужна. — Врёшь, — сказала Ванда. — Нужна. Иначе не пришёл бы. Она повернулась к остальным. — Кто за? — спросила она. — Против, — сказал Сет сразу. — Никто не спрашивал тебя, — бросила Ванда. — Я за, — сказал Мэтт неожиданно. — Пусть остаётся. — Я — за, — сказала Рене. — Воздерживаюсь, — пробормотал Ники. — За, — сказала Эллисон и улыбнулась так, что у Ники зазвенело в ушах. — Против, — сказал Аарон, не глядя ни на кого. — Против, — сказала Дэн. — Он сдохнет на первой же Тропе. Нам не нужен мертвец. — Игроки дохнут и так, — сказал Кевин. Все уставились на него. — Возьмите его. Если он обережник, его не сможет найти никто. Даже Тандзим. При имени Тандзима в избе пробежал холодок. Ванда посмотрела на Эндрю. — А ты? — спросила она. — Ты решаешь? Эндрю молчал долго. Смотрел на Нила. Нил смотрел на него. — Пусть остаётся, — сказал Эндрю наконец. — Но я буду приглядывать за ним. Ванда кивнула, плюнула на земляной пол и сказала: — Берём. Но запомни, Нил. В Чёрном Бору каждый платит. Ты не заплатил ещё ничего. Найдёшь чем заплатить — или сдохнешь. И никто плакать не будет. Она махнула рукой, и Ники бросился набивать миску щами — если Ванда сказала «берём», значит, нового нужно накормить, хоть он и не спрашивал. Нил остался стоять посередине избы — чужой, грязный, полуживый, в разодранном лапте и плаще, который давно пора было сжечь. И единственный, кто подошёл к нему, был Кевин. Он встал перед Нилом, молча протянул левую руку — обугленную, страшную, обмотанную тряпками, без пальцев, без кисти, просто культя, которая когда-то держала Жар-цвет. — Ты знаешь, кто я, — сказал Кевин. — А я знаю, кто ты. Обережник. Сын Мораны. Беглец. — Откуда ты знаешь про Морану? — спросил Нил тихо. — Ты сам сказал. — Кевин кивнул на Ванду. — Мы все здесь когда-то сказали правду. Это единственное место, где за правду не убивают. Нил посмотрел на обрубок, потом на лицо Кевина — бледное, с синими тенями под глазами, с болью, которая никогда не уходила, а только затихала на время. — Почему ты за меня? — спросил Нил. — Потому что я тоже когда-то стоял на пороге чужой избы и никто не хотел меня брать, — сказал Кевин. — Добро пожаловать в стаю конченых. Нил взял протянутую руку. Обгорелая кожа была шершавой и тёплой. Живой. За окном завыл зимний дед, и Бобёр за печью испуганно чихнул. А где-то на другом конце Чёрного Бора, в стане Лютых, Тандзим Морияма — упырь-лишак, самый старый упырь Чёрного Бора, которому двести лет, а выглядит на пятьдесят — открыл глаза и сказал только одно слово: — Потеряли. Рядом с ним сидел Жан Моро — огненный змей. Кожа Жана всегда была горячей, как у человека в лихорадке, а сердце — холодным, как зимняя река. Огненные змеи не знают жалости, они сжигают всё, к чему прикасаются, и Жан был лучшим охотником Тандзима. Он молча кивнул, принимая приказ. У выхода стоял Рико Морияма — мора, племянник Тандзима. Моры не убивают тела, они убивают разум — давят кошмарами, сводят с ума, заставляют видеть врагов в друзьях. Рико улыбался, скрестив руки на груди. Он знал, что это будет весёлая охота. А в самом тёмном углу шатра сидел Джереми Нокс — полевой дух, единственный почти живой в этой стае. Полевые духи не созданы для жестокости, они рождаются из колосьев и утреннего тумана, они должны пасти скот и петь песни ветру. Но Джереми попал к Лютым ещё мальчишкой, и теперь он сидел, обхватив колени, и думал о том, как же он устал. Но в избе Ванды никто об этом ещё не знал.