Диптих судеб

      Тяжелый, чеканный стук сапог раздавался в коридоре, выложенного кафельной плиткой. Над головой путника одна за другой мелькали мутные стеклянные колпаки ламп, которые, мигая и натужно жужжа, бросали на сырые стены ломаные тени. Зандик, чьи плечи давно отяжелели от груза всеобщего недоверия и профессиональной усталости, вздохнул, машинально потирая ледяными пальцами переносицу. Порой, думал он с горечью, эти бестолковые ассистенты, нанятые за дипломы, а не за ум, доставляют ему столько хлопот, что единственным их талантом остается лишь умение вить сплетни за его спиной, в то время как вся основная работа давит исключительно на его горло. Ему, занятому человеку, скоро придется разорваться на части, чтобы успеть выполнить все задуманное. Ведь надеяться на этих бездарей — значит заведомо подписывать себя на провал.       Сегодняшнее утро началось с того, что он, уже тогда предчувствуя неладное, в самой категоричной форме приказал помощникам подготовить подопытного к очередному эксперименту. Однако сам Зандик задержался в своем закутке, разгребая завалы пыльных записей и истлевших папок, и лишь спустя добрых полчаса, потеряв драгоценное время, наконец-то выбрался в лабораторный отсек.       Дверь в святая святых открылась с гидравлическим шипением. Пространство лаборатории наполнилось режущим глаз, мертвенно-белесым светом люминесцентных ламп, который, подобно стерильному кислотному раствору, выжег все тени, залив помещение до белизны. Брови Зандика резко поползли вверх: на операционном столе, где буквально час назад должен был лежать связанный биоматериал, нынче не было никого. Взору ученого предстала лишь измятая, скомканная простыня да сиротливо свисающие вниз кожаные ремни с разорванными пряжками. У изголовья стола дребезжал перевернутый штатив с капельницей, из разбитой колбы которой по светлому полу уже натекла поблескивающая лужица, медленно растекающаяся в направлении сливного трапа.       Неужели ассистенты — эти возомнившие о себе кретины с их хвалеными университетскими дипломами — умудрились перепутать дозировку и вкололи пациенту не мощный мышечный паралитик, а слабый антагонист? Только этого ему не хватало для полного счастья: бегать по всему комплексу в поисках сбежавшей лабораторной мыши, способной перевернуть вверх дном все результаты полугодовой работы. Зандик поджал губы в сдерживаемом раздражении. Ассистентов, вне всякого сомнения, ожидал разносный выговор, но сначала он отдаст приказ бросить все силы на поиски сбежавшего экземпляра.       Однако ровно в тот миг, когда тишину лаборатории разорвал надрывный кашель, доносящийся из самого дальнего угла, Зандик понял, что искать, в сущности, никого не нужно — зверь всё ещё в клетке. Ученый чуть прошел вперед, обходя перевернутый стул и лужи с реактивами, и лишь в самом конце комнаты, за массивным шкафом с пробирками, различил сжавшийся в комок, дрожащий человеческий силуэт. У подопытного, безусловно, была возможность сбежать, выскользнуть в незапертую дверь, но он этого почему-то не сделал.       — Долго ты там сидеть собрался? — ледяным тоном осведомился Зандик, складывая руки на груди, в ожидании ответа, которого, конечно же, не последовало. Тогда он сделал ещё шаг навстречу, обходя россыпи осколков, и наклонил голову, чтобы разглядеть беглеца получше.       Согласно сухому отчету, этому подопытному едва ли минуло двадцать, однако сейчас, освещенный светом ламп, он выглядел по меньшей мере лет на сорок — изможденный и жалкий. На нем все еще болтались остатки некогда дорогой, бархатной рубашки, которая теперь висела на костлявых плечах как на дешевой вешалке; худой, бледный как полотно, с неестественным, лихорадочным румянцем на впалых, провалившихся щеках, он судорожно прижимал к впалой груди острый скальпель. С острого подбородка капала вязкая, бурая кровь, и каждый выдох сопровождался кровавым, хлюпающим кашлем. Не нужно быть гением, чтобы понять, что этот парень уже одной ногой прочно стоит в сырой могиле. Куда, спрашивается, смотрели те люди, что приобретали этот ходячий труп? Какой теперь от него, чахлого, может быть прок?       — Имя? — бросил Зандик коротко.       Парень, сжатый в комок возле холодной стены, не сразу понял, что обращаются к нему. Он заторможенно поднял на ученого глаза необыкновенного, сиреневого цвета, полные животной тоски, и лишь потом, через силу, глухо и хрипло прошелестел в ответ:       — Феофан...       Зандик чуть ли не скривился, сдержав в себе желание рассмеяться или сплюнуть. Его губы дрогнули в неловкой усмешке, которую он подавил в зародыше, но брезгливый огонек в гласах погасить не сумел. Феофан. Богоявленный. Какое старомодное, ироничное имя. Глядя на этот дрожащий, разбитый сосуд из плоти, валяющийся в углу как мусор, он почувствовал вкус чужого юмора. Судьба, надо же, любит комедии положений. Оборванец с именем святого. Умирающий бродяга, названный в честь явления высшего света. У судьбы, должно быть, черное чувство юмора.       — Феофан, — нарочито медленно, с издевкой повторил Зандик,— Ты ведь и сам понимаешь, что ты уже практически по ту сторону жизни? Ты все равно умрешь в ближайшие дни, так что, может быть, отбросишь эти жалкие попытки сопротивления и умрешь с пользой для науки?       — Я не хочу так окончить... — прошептал Феофан, его губы задрожали. — Я многое не успел...       Феофан действительно не хотел умирать. Эта мысль была сейчас единственной, что затопила его измученное болезнью сознание. Всего двадцать гребаных лет. Всего лишь двадцать прожитых, выстраданных лет, которые превратились для него в бесконечную череду унижений, голодных обедов и подлых предательств. Его собственная банда продали его, как товар, лишь бы погасить собственные долги перед ростовщиками. Они везли его неизвестно куда, в мешке, уже больного, сгнившего изнутри из-за проклятой чахотки, которая точила его легкие каждый день. «Это последняя услуга, Феофан», — сказали они, плюнув ему под ноги на прощание.       — Тц, — Зандик скривился, — но такова циничная правда этой жизни. Судьба никогда не спрашивает нас, хотим мы или нет; она просто ставит клеймо.       Зандик понимал, что этот пустой диалог абсолютно бессмысленен, и гораздо правильнее было бы просто затащить этого полумертвеца на стол, пристегнуть ремнями и начать наконец свои дела, не тратя время на пустые сантименты. Но, возможно, именно скука или нездоровое любопытство двигали им сейчас, заставляя переброситься парой фраз с обреченным.       — Если вы поставите на мне эксперимент и я умру — вы ничего не получите — Феофан заговорил быстро, хрипло, цепляясь за жизнь, — Но если вы оставите меня в живых, я буду должен вам жизнь. А я, будучи человеком чести в делах, плачу по счетам с процентами.       Зандик, который тем временем методично возился с разложенными на марлевой салфетке инструментами, тихо, одними ноздрями хмыкнул. Обычно все его подопытные на этой стадии либо умоляли, захлёбываясь слезами, либо истошно кричали, либо плевались угрозами, которые так и оставались пустым сотрясением воздуха. А у этого, только посмотрите, язык оказался хорошо подвешен. Явно умеет вести переговоры, явно когда-то торговался за свою шкуру на чёрных рынках. «Любопытно», — подумал Зандик, откладывая в сторону зажим.       — Человек чести, говоришь? Как трогательно, прямо как в дешёвом романе, — протянул учёный, не глядя на Феофана. — Но видишь ли долг можно не заплатить по тысяче и одной причине. Ты можешь сбежать, переждав мою бдительность, можешь предать, или, что вероятнее всего, просто умереть от старости... ну, или от той болезни, что уже сжирает тебя заживо.       Зандик аккуратно поправил тугие латексные перчатки, натянув их с характерным хлопком, и плотно обтянул каждый палец, словно вторую кожу, после чего медленно, смакуя каждое движение, развернулся к парню.       — А вот результат вскрытия, Феофан, — он сделал шаг вперёд, и подошвы его ботинок громко скрипнули по лужице, — гораздо интереснее и достовернее, нежели твои гипотетические проценты.       Он взял со стерильного лотка шприц, в котором уже отмерена выверенная до миллиграмма дозировка препарата, что парализует тело, превращая живое существо в неподвижную куклу. А после вкрадчивой походкой направился в сторону Феофана.       — Вы говорите, что вскрытие интереснее гипотетических процентов? — прохрипел Феофан, и в его сиреневых глазах, несмотря на предсмертную муть, вспыхнул отчаянный азарт игрока, ставящего на кон последнее, что у него осталось. — Что ж, давайте тогда посчитаем...       Феофан снова закашлял, сотрясаясь всем своим тощим телом, словно осиновый лист на ледяном ветру, и машинально вытер липкую, тёмную кровь со рта грязным рукавом рубашки. Он прекрасно понимал, в каком плачевном, безнадёжном состоянии находится. Смерть поджидала его с двух сторон одновременно: с одной стороны — препарирующее лицо этого учёного, который видел в нём лишь набор тканей и органов; с другой — его собственное тело, которое гнило и разваливалось изнутри быстрее, чем успевали биться удары сердца. Но он, Феофан, тот, кого продали как товар, будет цепляться до самого последнего вздоха.       — После вскрытия, — продолжил он, стараясь говорить ровно, хотя каждый слог давался с кровавым кашлем, — вы получите один результат. Мёртвая плоть, которая ничего вам не расскажет. Но если я останусь жив — и останусь должен вам жизнью, — я буду приносить вам бесконечную, живую ренту. Информация из закрытых кругов, мои старые связи на дне, услуги, которые не купить ни за какие деньги. А когда я всё же умру вы всё равно сделаете своё вскрытие, только позже. Так почему же вы, умный человек, выбираете одно кислое яблоко сегодня, вместо того чтобы пожать целый фруктовый сад и приплюсованное к нему яблоко завтра?       Зандик замер на мгновение, превратившись в неподвижный монумент посреди разгромленной лаборатории. Стекло шприца тускло блеснуло в его пальцах. С одной стороны, если он оставит этого умирающего, но живого и, несомненно, талантливого Феофана в качестве собственного подчинённого, то с его подвешенным языком и природным даром убеждения можно будет вытянуть из теневого мира любую информацию, и к тому же это существенно сократит бесконечные расходы драгоценного времени на поиски нужных людей. С другой стороны, люди — они как змеи: никогда не знаешь, в какой момент они ужалят доверчивую руку. Где, спрашивается, стопроцентная гарантия, что этот тощий торгаш с сиреневыми глазами не сбежит при первой же возможности или не предаст, едва почувствует запах более щедрого хозяина?       Зандик покрутил шприц в пальцах, разглядывая пузырьки воздуха, застывшие внутри прозрачной жидкости, глубоко вдохнул спертый воздух лаборатории, пропитанный йодом и медью, и наконец, словно вынося приговор, ответил:       — Ладно. Твоя взяла, торгаш. Ты будешь работать на меня и только на меня. Полный доступ к твоим связям, твоему времени и, самое главное, к твоему телу по первому моему требованию, без вопросов и истерик. Взамен, — он сделал крошечную паузу, сверля Феофана рентгеновским взглядом, — я гарантирую тебе лишь одно: ты умрёшь не от моей руки и не на этом столе. А от старости, болезни или чужой пули — мне, честно говоря, безразлично.       Плечи Феофана обмякли. Он смог уговорить эту ледяную глыбу. Он не умрёт жалкой, бессмысленной смертью крысы. Судорожно выдохнув, он осторожно вытянул затекшие ноги, которые занемели и одеревенели от долгого нахождения на холодном полу в одной и той же позе эмбриона.       Зандик подошёл вплотную, нависая над Феофаном массивной тенью, и одним отточенным движением опытного врача вонзил иглу в шею, вдавливая поршень до упора и впуская в вены жидкую химию.       Феофан успел лишь громко, по-змеиному зашипеть от такого неожиданного укола, инстинктивно дёрнувшись, но буквально через несколько секунд его веки налились свинцовой тяжестью, мускулы превратились в варёную лапшу, и он обмяк безвольной куклой, потеряв сознание ещё до того, как его голова стукнулась о кафель.       Зандик, крякнув от неожиданной тяжести, ловко перекинул бездыханное, обмякшее тело через своё широкое плечо, поднимая Феофана с грязного пола, чтобы затем переложить на холодный операционный стол.       — Ну что ж, Феофан... — пробормотал учёный себе под нос, поправляя сползающую ношу и направляясь к мерцающим мониторам. — Сначала сделаю так, чтобы ты, мой дорогой должник, не помер прямо на следующий день, иначе весь этот торг не стоит выеденного яйца.

***

      "Никогда не приходила в голову мысль о том, что люди — это единственные существа, которые знают, что умрут? Зверь, гонимый голодом или охотником, инстинктивно бежит от опасности, спасает свою шкуру, но он не знает имени своей гибели — для него смерть есть лишь внезапное исчезновение света. Дерево упрямо тянет свои ветви к тёплому свету, наливая листья соком, но оно не помнит о той гнили, что исподволь точит его корни в чёрной земле. А человек? Человек несёт дату, которой нет ни в одном календаре мира.       Но позвольте вам сказать: знать — совсем не значит смириться.       Зандик... О, как же долго и изобретательно мне пришлось действовать на нервы этому учёному, чтобы он, сквозь зубы, бросил мне своё настоящее имя! Зандик вытащил меня с того света. Он не бросил меня, этот странный спаситель в замызганном халате, потому что я оказался полезен. Полезнее мёртвого мяса на столе. Но именно он дал мне вторую возможность выбрать качество собственной гибели, а не просто принять её как данность. С того самого часа я живу с паранойей: каждая прожитая секунда должна быть достойна того, чтобы стать последним кадром перед тем, как плёнка оборвётся.       Смерть неизбежна. Но умереть незаметно, умереть нелепо, быть съеденным заживо собственным организмом, подохнуть от предательства, захлебнуться кровью от случайной инфекции, или сгнить заживо в придорожной канаве, как бродячая собака... Это, поверьте мне на слово, вовсе не просто конец. Это оскорбление всего того, кем ты стал, вылепив себя из подручных материалов. Я собственными глазами видел, как гниют заживо настоящие гении, видел, как сначала их бесценный, сверкающий разум покидает немощное тело, оставляя вместо себя текущее подобие личности, а потом и само это пустое тело покидает этот шумный мир. Вот он, истинный ужас, что гнездится в подкорке: не сама смерть как таковая, а недостойный, позорный антракт перед ней."

***

      Сегодня Феофан снова оказался на самом краю бездны: пуля вошла в его тело, разрывая мышцы и дробя кости. «Что за напасть!» — мысленно выругался он, чувствуя, как горячая волна разливается по груди. Не успела одна неприятность, похороненная под толщей прожитых лет, окончательно раствориться в тумане воспоминаний, как другая, ещё более лютая и беспощадная, уже поджидала за углом.       Добраться до спасительного комплекса, где обитал его вечно недовольный, но, чёрт возьми, незаменимый Зандик, он сумел лишь на последних силах. Окровавленный, хрипящий, теряющий остатки сознания, он рухнул на холодный порог, оставляя за собой длинный, бурый след. И провалился в чёрную пустоту.       Зандик, тот самый учёный, который когда-то небрежно, сквозь кривую усмешку бросил фразу, что ему совершенно всё равно, как именно помрёт его должник — от старости, чахотки или чужой пули, — и в этот раз, скрежеща зубами и чертыхаясь, вновь подлатал своего беспокойного протеже. Несмотря на все внутренние противоречия, что раздирали его рассудок на части; несмотря на ворчливые монологи о бесполезности траты дорогих медикаментов на человека, который сам постоянно лезет под пули, он в очередной раз достал иглы и нити.       Минуло долгих шесть лет с того самого памятного вечера, когда Зандик, вопреки всем своим принципам, оставил умирающего Феофана в этом бренном мире. Учёный ещё долго сомневался насчёт своего нового «партнёра» и не раз ловил себя на мысли, что впустил в дом змею, которая в любой момент может укусить. Но время лучший проверщик гипотез: всё оказалось не так плохо. Феофан проявил себя весьма полезным, и, что самое ценное, за спиной у Зандика грязными, мелочными делами никогда не промышлял, соблюдая их договор. Сначала он исправно выполнял разные, порой совершенно унизительные поручения, несколько лет прозябая в роли мальчика на побегушках при опасном учёном, но потом Зандик, сжалившись или устав от его непосредственного присутствия, пристроил своего должника в банк Северного Королевства. Как оказалось на деле, быть банкиром в кроваво-золотой империи Феофану удавалось гораздо лучше, чем быть ассистентом в душной лаборатории — тут и связи пригодились, и дар убеждения, и привычка считать проценты.       Единственное, что немного, но стабильно раздражало Зандика в их странном симбиозе, так это то, что Феофан любил иногда совать свой нос в чужие эксперименты, бесшумно проскальзывая в лабораторию и вынюхивая что-то для себя. На прямой вопрос, зачем ему, банкиру, копаться в пробирках и старых записях, он неизменно уклончиво отвечал, что ему просто любопытно, мол, скука смертная среди сейфов и векселей. Но Зандик, повидавший на своём веку много лжи и лести, прекрасно понимал: Феофан ищет что-то важное для себя.       Кстати, о нём...       Феофан уже очнулся от наркозного забытья: новые, свежие швы аккуратно наложены на рану и теперь спрятаны под туго натянутым бинтом, что кольцом опоясывает впалую грудную клетку. И не успел он до конца разлепить слипшиеся веки, как рука его по инерции уже привычно зашарила по карманам брюк, чтобы нащупать заветную пачку и вытащить одну сигарету. Закурить, не вставая с постели, прямо в помещении. Довольно вредная, отвратительная привычка — справляться со стрессом никотиновым дымом, но она, как и всё остальное в этом человеке, въелась в его естество глубоко и намертво.       Зандик, стоявший в дверях с блокнотом в руках, недовольно фыркнул: он терпеть не мог запах сигарет, особенно в его святой лаборатории, где каждый микроорганизм был учтён и обезврежен. «Этой ядовитой гадостью Феофан мог бы травиться и на улице, под открытым небом, не оскверняя воздух, которым я дышу», — подумал учёный, но, вздохнув, всё же подавил в себе желание накричать с порога. Давать пинка человеку, который только что пережил пулевое ранение и чудом не отдал концы, было, пожалуй, не самой лучшей затеей даже для его циничного воспитательного процесса.       Не выдержав, Зандик решительно подошёл к сидящему на кушетке, полусонному и бледному Феофану, молниеносным движением выхватил из его дрожащих пальцев зажжённую сигарету, не обращая внимания на то, что пепел посыпался на пол, и сжал её в мощном кулаке, затушив о собственную ладонь. После чего кинул окурок в мусорное ведро и вперил в должника колючий взгляд.       — Сколько раз тебе говорить, что здесь, в моих владениях, не курят? — процедил он сквозь зубы, скрещивая руки на груди. — Поправишься — будешь травиться сколько влезет.       Феофан ничего не сказал в ответ на яростную тираду учёного, лишь плотнее поджал бледные губы. Он молча, с любопытством наблюдал за тем, как Зандик, проигнорировав его присутствие, принялся раскладывать свои бесчисленные бумаги по только ему одному известному порядку: стопки исписанных убористым почерком листов переезжали с места на место, папки меняли цветовую маркировку, какие-то графики отправились в мусорную корзину, а другие, напротив, были извлечены из глубин ящиков.       В комнате повисла тишина, нарушаемая шелестом страниц да мерным гудением люминесцентных ламп. Феофан, чувствуя, как саднит свежий шов под тугими бинтами, набрал в грудь побольше воздуха и закашлялся, но сдержанно, стараясь не привлекать к своей немощи лишнего внимания.       — Вы... — начал он наконец, медленно подбирая слова, — Когда-нибудь думали возможно ли сделать человека бессмертным?       Феофан не отводил взгляда. Зандик ведь учёный, правда? Он же должен был хотя бы раз в своей жизни задать себе этот вопрос, или хотя бы что-нибудь приближённое к нему, соприкасающееся с запретной гранью. Об смерти ведь наверняка думал каждый человек, хоть раз заглянувший в бездну, — тем более тот, кто привык препарировать живую плоть и изучать угасание.       Зандик резко остановился и оставил свои записи в покое. Он развернулся всем корпусом к сидящему на кушетке Феофану и уставился на него в упор, пронзая своими алыми глазами. В этом взгляде не удивление, а настороженная оценка.       — К чему этот вопрос? — спросил Зандик, в его голосе прозвучала плохо скрываемая подозрительность.       Он решил задать вопрос на вопрос вместо того, чтобы дать прямой ответ — старый, проверенный трюк уклончивых политиков и бывалых менталистов. Скрестив мощные руки на груди и чуть наклонив голову набок, он бедром опёрся об угловатую тумбу стола, принимая позу снисходительного слушателя. Алые глаза продолжали сверлить Феофана.       — Просто интересно, — ответил Феофан, пожав плечами с видом человека, которому совершенно нечего терять, и сразу же поморщился, скривившись в болезненной гримасе, так как его необдуманное движение тотчас же потревожило свежий шов, и под бинтами противно защипало, словно туда насыпали мелкого битого стекла. — Вы столько лет проводите свои эксперименты над живыми людьми, превращая их в подопытных кроликов... Неужели ни разу вам не захотелось нарушить главное правило природы? Отменить конец и —       — Банальное любопытство? — перебил его Зандик, не дав договорить, его губы скривились в недоверчивой усмешке, — Ты, банкир, привыкший взвешивать и пересчитывать каждый жалкий грош, задаёшь мне, учёному, философский вопрос о бессмертии просто так, от нечего делать?       Он оттолкнулся от тумбы, на которую до этого опирался бедром, и, заложив руки за спину, принялся расхаживать по лаборатории. Шаг, второй, третий — и вот он уже остановился у самого края кушетки, на которой сидел бледный, перемотанный бинтами парень.       — Не лги мне, Феофан, — произнёс Зандик, который не терпел возражений. — Я знаю тебя уже достаточно долго, чтобы отличить никчёмную болтовню от того, что действительно гложет твою душу изнутри. Что ты ищешь в моих записях? Что ты высматриваешь, когда суешь свой нос в закрытые эксперименты, делая вид, что тебе просто скучно?       Феофан медленно отвёл взгляд. Его глаза цвета светлой сирени уставились вниз, на собственные бледные, с синеватыми полумесяцами под ногтями пальцы, которые сжали край простыни.       — А что, если я скажу вам правду? — шёпотом ответил он, наконец выдавливая из себя слова. — Что я ищу способ... не умереть. Совсем. Я ведь обычный человек. Если я доживу хотя бы до пятидесяти, то это уже будет неслыханная радость. Я хочу большего. Я хочу знать, что время не бежит за моей спиной с косой наперевес.       Зандик с любопытством изогнул бровь, отчего его алое око сверкнуло в полумраке лаборатории. «Вот, значит, что он тут ищет, — подумал учёный с разочарованием. — Полагает найти у меня под кроватью эликсир бессмертия». Это зря. У Зандика этого нет... Пока что.       Каждый раз, оказываясь на самом краю пропасти, невольно задумываешься о своей жалкой жизни, а потом, если тебе повезло отползти назад, начинаешь шарахаться от каждого шороха и тени, лишь бы обезопасить свою бренную, такую легко ранимую шкуру.       — Ну что ж, — без капли сочувствия, бросил Зандик, разворачиваясь к нему спиной. — Удачи в твоих тщетных поисках.       Это всё, что он мог сказать в этой нелепой, выбивающей из колеи ситуации. У него есть эксперименты, которые здесь и сейчас ждут его, и они гораздо важнее, чем абстрактные мечты о вечной жизни. А по поводу бессмертия... это уже потом. Если пытаться объять необъятное, сделать всё сразу, сломя голову, то с треском провалишься везде и сразу, оставив после себя лишь кучу пепла и несбывшихся надежд.       Феофан, между тем, продолжал смотреть в кафельный пол, и его осунувшееся лицо выражало недовольство результатами своих долгих поисков. Он вздрогнул всем телом, когда, выйдя из состояния оцепенения, вдруг обнаружил Зандика совсем близко, в каких-то двух шагах от себя, почти касаясь коленями его свешенных ног.       Зандик, достав шкафа с халатами свою запасную синюю рубашку, подошёл к так же молчащему Феофану. Блузку банкира он выкинул в мусорное ведро, так как та вся заляпана засохшей кровью, превратившей дорогую ткань в грязную тряпку. Но не оставлять же его полуголым на холодной кушетке, дрожащего и синегубого. Поэтому он молча, не говоря ни слова, накинул прохладную синюю рубашку на обнажённые, костлявые плечи. Захочет — сам застегнёт пуговицы до самого горла, или набросит на голову, как мешок, или выкинет к чёртовой матери, — Зандику, в сущности, совершенно всё равно. Он сделал, что счёл нужным, и отвернулся обратно к своему столу.       — И где ж это тебя угораздило пулю схлопотать, а? — между делом, даже не поворачивая головы, поинтересовался Зандик, погружая пальцы в ворох исписанных листов. Его голос звучал нарочито равнодушно, будто речь шла о пустяковой царапине, а не о дырке в чужом теле, зашитой наспех его собственными руками.       — На работе, — коротко, сквозь зубы процедил Феофан, осторожно просовывая дрожащие руки в пахнущие хлоркой рукава синей рубашки, стараясь не сделать ни одного резкого движения, чтобы не потревожить горящий огнём шов. — Неадекватный клиент. Оказался не согласен с процентной ставкой по кредиту. Имел при себе травматический пистолет, который, как выяснилось, стрелял боевыми.       — Тц, — цокнул Зандик, — А говорили мне, что работа в банке — это сбывшаяся мечта, сладкая сказка для бедных родственников. Сиди себе в мягком кресле, попивай дорогой кофе, да отчёты строчи, пока другие горбатятся. Ан нет — оказывается, и там пуля нашла своего героя.       Он вернулся к столу, заваленному записями, и снова уставился в свои бумаги. Через плечо, одним коротким движением, он посмотрел на Феофана, который всё ещё возился с пуговицами, после чего резко отвернулся, демонстративно сосредоточившись на исписанных мелким почерком страницах.       — Иди домой, — бросил он уже в спину, голосом, не терпящим возражений. — Для тебя на сегодня приключений достаточно.       Феофан поднялся с кушетки, и мир тут же качнулся перед глазами, как палуба корабля в сильный шторм. Голова закружилась с такой силой, что ему показалось — он сейчас рухнет обратно, разбив затылок о холодный кафель. Но он упрямо сжал челюсти и, сделав глубокий вдох, шагнул вперёд. Ноги казались ватными, но он шёл, цепляясь за стены, пока не добрался до двери.       — До встречи, господин Дотторе, — почтительно произнёс он. В этом обращении прозвучала тень благодарности.       Зандик молча кивнул, даже не удостоив его взглядом, и услышал лишь, как дверь за его спиной закрылась с гидравлическим шипением.       Когда шаги в коридоре стихли окончательно, учёный полез в самый дальний ящик стола и извлёк оттуда потрёпанный, исписанный вдоль и поперёк блокнот в кожаном переплёте — книгу, которую он прятал даже от самых любопытных глаз. Наморщив лоб, собрав кожу на переносице глубокими морщинами, он уставился на свои заметки, перечитывая строки, которые знал наизусть.       Вздохнул тяжело, с надрывом, как паровоз перед последним рывком в гору.       Потом взял чёрную ручку и не терпящим сомнений движением зачеркнул пятую строку, где торопливым почерком было выведено слово «бессмертие». Перечеркнул так, что ручка едва не порвала бумагу. А после, помедлив секунду, вписал это же слово во вторую строку, подчеркнув его снизу жирной линией, так сильно надавив, что чернила проступили на обратной стороне листа.       Вот и всё. Пора работать.