Диптих судеб

      Когда живёшь на самом дне общества, с детства вдыхаешь затхлый воздух подвалов и жуёшь чёрствый хлеб, добытый попрошайничеством или мелким воровством, поневоле перестаёшь верить во всякие чудеса, знамения и прочую возвышенную чепуху, которой пичкают доверчивых простаков уличные проповедники. Единственное, что обретает истинную, непреходящую ценность в таком мире, — это инстинкт выживания: урвать, спрятать, переждать, ударить первым, пока не ударили тебя. Феофан, будучи циником по жизни и убеждениям, не был оптимистом, но и пессимистом он тоже не был, поскольку пессимизм означает наличие хоть каких-то ожиданий, а он давно уже ничего от судьбы не ждал, кроме очередной подножки. Он просто жил, как трава сквозь асфальт, и старался радоваться тому, что есть здесь и сейчас, постепенно, шаг за шагом, расширяя своё банкирское влияние. От некоторых, достаточно осведомлённых людей, ему даже довелось услышать, что за глаза его прозвали «Дельцом» — коротко, ёмко и с налётом уважительной опаски. Дела шли во славу, счета росли, а грязные тайны клиентов оседали тяжёлым осадком в запертых сейфах.       Он и предвидеть не мог даже в самых безумных, разгорячённых дешёвым пойлом фантазиях, что в один из ничем не примечательных дней ему придёт письмо, скреплённое ледяной сияющей печатью, — письмо от самой Царицы, повелительницы Снежной, владычицы вечной зимы и холодного величия. Если бы кто-нибудь в прошлом, ещё нищему и сопливому Феофану, копающемуся в мусорных баках, сказал, что Царица лично почтит его своим вниманием, пригласив на тайную встречу в самые недра Заполярного дворца, то он бы, не сомневаясь ни секунды, вежливо, но твёрдо посоветовал этому человеку обратиться к сведущему лекарю, ибо подобные высказывания говорят о глубоком поражении серого вещества.       В тот день, когда конверт из плотной, шуршащей бумаги лёг на его стол, его прекрасная маска хладнокровного, расчётливого дельца дала первую серьёзную трещину. Он был рад, глубоко внутри, на самом дне своей ожесточившейся души, что сама Царица заметила его, этого бывшего бродягу, прошедшего путь от грязных задворков до кожаного кресла. Но одновременно с этой сладкой, пьянящей радостью в груди зашевелилась тревога. Ему никогда прежде не доводилось видеть Царицу воочию, и он, как и тысячи других подданных, знал её лишь по величественным статуям да по слухам, которые множились, словно тараканы в тёмном чулане.       Феофану предлагали нечто немыслимое — стать Предвестником. Предвестником Фатуи! Высшим рангом, на несколько ступеней выше его нынешнего положения, выше всех денег и связей, что он успел нажить. Это звучало так сладко, так невероятно, что больше походило на самый прекрасный сон, который вот-вот развеется с первым лучом утреннего солнца. Волнительно до дрожи в коленях, до нервного трепета в кончиках пальцев, до сухости во рту.       Признаться, несмотря на своё каменное, невозмутимое лицо, которое он надевал, входя в тронный зал, Феофан нервничал на той самой встрече, где собрались Предвестники. Здесь, за длинным столом из чёрного дерева, восседали самые сильные, самые опасные и самые влиятельные люди со всех уголков Тейвата. И к ним, смертному, едва не загнувшемуся шесть лет назад от чахотки, предстояло присоединиться самому Феофану.       Феофан особо не присматривался к своим будущим коллегам — лишь так, краешком глаза, украдкой. Интерес, конечно, был, но какой-то вялый, поверхностный, а мог и вовсе отсутствовать. Он прекрасно понимал: ему придётся с ними контактировать, работать плечом к плечу, выполнять приказы и отдавать распоряжения. Но знакомиться ближе, впускать кого-то за свою каменную стену, становиться приятелями, а тем более друзьями, он не собирался категорически. Уроки прошлого, оплаченные кровью и предательством, были усвоены слишком хорошо, чтобы повторять их дважды.       Конечно, того, кого он всё же ожидал здесь увидеть, среди этих пёстрых, опасных и чужих лиц, не было и в помине. Зандик — или, как его величали в официальных документах и шёпотах по углам, Дотторе, Второй Предвестник — не почтил своим присутствием это собрание новых и старых союзников. Феофан, мысленно перебирая возможные причины, пришёл к двум выводам: либо учёный принципиально не посещает подобные мероприятия, считая их пустой тратой драгоценного времени, которое можно потратить на свои эксперименты, либо же он банально занят делами, настолько важными и не терпящими отлагательств, что даже прямой приказ Царицы не мог бы вытащить его из лаборатории.       Сама встреча прошла на удивление быстро, словно пролетела на одном дыхании, оставив после себя лишь смутное, сюрреалистическое послевкусие. Царица даровала ему своё холодное, как вечная мерзлота, благословение и новый неслыханный властью статус. «Панталоне, Девятый Предвестник Фатуи», — пронеслось в голове. Отныне сердце и душа, все помыслы и поступки должны были принадлежать исключительно делу Крио Архонта, этой загадочной властительницы Снежной, чьи мотивы оставались тайной даже для самых преданных её слуг.       Панталоне — отныне он должен был привыкать к этому обращению — максимально дипломатично перекинулся с будущими коллегами парой ничего не значащих фраз. Честно говоря, в этой пёстрой, разношёрстной компании, называемой «собранием Предвестников», ему находиться совершенно не хотелось. Какой-то невысокого роста парнишка, с мерзкой, язвительной улыбочкой, был через чур колок и остр на язык, сыпля шуточками. Большая часть дам, облачённых в роскошные наряды, смотрели на него, новичка, так, словно он был личным врагом всего их народа. А какая-то девушка с отсутствующим, сонным выражением лица вообще выглядела так, будто случайно проходила мимо тронного зала и просто зашла на огонёк, не проявляя ни малейшего интереса к происходящему вокруг неё высокому собранию.       Благо, его мучения длились не долго: Царица отпустила подданных, и окованные серебром двери сомкнулись за спинами расходящихся Предвестников. Однако отправиться прямиком в свою новую, ещё не обжитую резиденцию, куда уже свозили мебель и документы, он не спешил. Вместо этого, повинуясь порыву, Панталоне направился в лабораторный комплекс, который Зандик считал своей вотчиной, своей неприступной цитаделью.       Почему он это делал? Этот вопрос он задал себе уже на четверти пути, и ответа не нашёл. Наверное, просто хотелось немного позлорадствовать, испытать необременительную радость, когда бывший хозяин и бывший раб меняются местами на социальной лестнице. Сказать Зандику с этакой небрежной, напускной гордостью: «Смотри, учёный, я больше не твой мальчик на побегушках, не твой должник, а большая шишка, такой же Предвестник, как и ты.». Ну, и так же, между прочим, будто случайно, узнать, почему этот затворник от науки не соизволил появиться на мероприятии.       Допуск к лаборатории у Панталоне, к счастью или к несчастью, имелся. Он предусмотрительно, ещё в те времена, когда был простым подчинённым, оставил себе старую, проверенную карту-ключ, что открывала все двери комплекса, минуя сигнализацию и охрану. Зандик, человек старой закалки, не считал нужным менять систему доступа каждый квартал, и по сей день эта карта, затертая на уголках, оставалась активной.       Идя по длинному коридору лабораторного комплекса, Панталоне уже на подходе к дальней двери начал различать приглушённый, монотонный голос, доносившийся из-за толстой металлической преграды. Он знал Зандика достаточно хорошо, чтобы помнить его привычку размышлять вслух, бормотать что-то себе под нос, когда учёный утыкался носом в очередную задачу. Но чтобы вести полноценный диалог сам с собой, перебивать собственные мысли и отвечать самому себе — это, пожалуй, уже начинало попахивать первыми нотками человека, чей рассудок поехал по наклонной плоскости в пропасть сумасшествия.       Остановившись возле тяжёлой, обитой шумопоглощающим материалом двери, Панталоне коротко, но требовательно постучал костяшками пальцев по холодной поверхности. Голос за дверью мгновенно стих, а затем дверь со скрипом отворилась. На пороге, загородив собой проход, стоял никто иной как Зандик — лохматый, в закатанных до локтей рукавах.       — Ну надо же, живы всё-таки, — едва переступив через порог, начал Панталоне, — Решил проверить вас, а то ни слуху ни духу. Я уж думал, не случилось ли чего.       Всё дело было в том, что Панталоне находился в прекрасном расположении духа: новый статус, новая власть, новая жизнь — всё это пьянило сильнее любого дорогого вина. Поэтому он позволил себе немного поерничать, чуть-чуть подколоть бывшего хозяина, ведь отчего бы не испортить настроение другим, когда на душе у тебя поют райские птицы?       Зандик, впрочем, не проявил ни капли обиды или раздражения — лишь хмыкнул коротко, после чего развернулся и, не дожидаясь приглашения, отступил вглубь лаборатории, давая Панталоне возможность войти следом. Сквозь приоткрытую дверь потянуло знакомыми запахами: озоном, химикатами и ещё чем-то приторным.       — В последнее время дел не мало, — пожал плечами Зандик, его голос звучал глухо и равнодушно. Он сделал несколько шагов вперёд, а потом, внезапно обернувшись, добавил, и в его тоне послышалась странная, нехарактерная для него нотка: — Кстати, поздравляю с повышением. Ты же теперь Предвестник, как-никак.       Брови Панталоне сами собой поползли вверх, едва не достигнув линии роста волос. Он замер на полпути, переваривая услышанное. И когда Дотторе успел узнать? Его ведь даже на этой встрече не было, среди сверкающих залов Заполярного дворца. Маловероятно, что учёный такого уровня, как Зандик, интересуется светскими новостями или кадровыми перестановками — разве что эти события прямым образом затрагивают его научные интересы или мешают проводить опыты. А тут — поздравление.       Панталоне приоткрыл рот, уже готовый задать мучивший его вопрос, но не успел он издать ни звука, как чей-то другой, но знакомый голос перебил его:       — О, у нас гости? — голос звучал моложе, свежее, с нотками неподдельного любопытства. — Приветствую, казначей.       Панталоне не ответил. Язык прилип к нёбу, слова рассыпались в гортани, не родившись на свет. Он просто стоял и таращился на того, кто адресовал ему эти слова, не в силах отвести взгляд. Перед ним, в нескольких шагах, у высокого стола с пробирками, стоял... Зандик. Вот только этот Зандик выглядел заметно моложе — лет на двадцать пять, не больше. Короткая, аккуратная стрижка вместо вечно лохматой копны. Медицинская маска, плотно прилегающая к нижней половине лица, скрывающая губы и подбородок. Белый халат, безупречно чистый, без единого пятнышка, плотно облегал поджарое, жилистое тело. А на переносице сидели аккуратные, чуть старомодные очки, сквозь стёкла которых на Панталоне смотрели всё те же алые, пронзительные глаза, но с каким-то иным, незнакомым выражением.       — Прошу прощения... — выдавил наконец из себя Панталоне, — А вы, собственно, кто?       Он ещё надеялся, пытался уцепиться за соломинку: может быть, этот парень просто фанат, который копирует имидж Зандика, подражает его манерам, носит похожую одежду. Такое бывает в больших городах. Но всё же... В этом человеке было что-то такое, что присуще только Зандику.       — Я Зандик, — просто ответил незнакомец, склонив голову набок.       Глаз Панталоне дёрнулся. Он не оценил шутки. Желваки заходили ходуном под тонкой кожей, кулаки непроизвольно сжались. И он бросил в ответ:       — А я тогда, значит, Царица, повелительница вечного холода и ваша госпожа.       Он перевёл взгляд со «второго» Зандика на «первого», надеясь увидеть в его глазах намёк на розыгрыш, но старший учёный стоял с совершенно бесстрастным лицом, скрестив руки на груди.       Этот "Зандик" — тот, что в белом халате и медицинской маске, с короткой стрижкой и очками на переносице — лишь слегка склонил голову набок, чуть прищурившись, и принялся разглядывать банкира сквозь блестящие стёкла. В его алых глазах, таких же, как у старшего Зандика, но с каким-то иным, более живым и любопытным блеском, читалось явное, неприличное любопытство — он будто пытался прочесть Панталоне насквозь, выяснить для себя нечто важное, ускользающее от поверхностного взгляда.       Панталоне сделал медленный, глубокий вдох, возвращая на побледневшее лицо привычную, годами отточенную маску любезной холодности и невозмутимого спокойствия. Он перевёл взгляд на старшего Зандика — того, кто открыл ему дверь, того, кто стоял сейчас чуть поодаль, скрестив руки на груди и взирая на происходящее с демонстративным скучающим выражением.       Но на этом сюрпризы не закончились.       Из соседней комнаты, откуда доносилось мерное бульканье каких-то приборов, раздались шаги и в лабораторию, один за другим, вошли... Ещё Зандики? Панталоне на мгновение замер, пытаясь осознать увиденное. Это вообще что такое? Бред? Массовая галлюцинация от переутомления?       Первый из вошедших был совсем молодым — на вид лет восемнадцати. Он облачён в типичную одежду Сумерца: свободные штаны, туника приятных, зелёных тонов, напоминающая форму Академии, которую Панталоне доводилось видеть на гравюрах. В руках он держал какую-то колбу с мутной, переливающейся жидкостью, а его алые глаза скользнули по присутствующим с любопытством. Он лишь коротко посмотрел на старшего Зандика, молча спрашивая разрешения, а потом перевёл взгляд на Панталоне, задержавшись на нём на пару секунд дольше необходимого, после чего отвернулся к своему столу.       Другой же оказался совсем юным — ребёнком, мальчиком лет восьми. В этой странной, пропитанной опасными химикатами и взрослыми тайнами комнате он выглядел не просто неуместно — он выглядел как залетевший в склеп солнечный зайчик. Тем не менее мальчик держался с серьёзностью, несвойственной его возрасту: в руках он сжимал большой, почти с его торс, блокнот в кожаном переплёте, который прижимал к груди, словно священную реликвию. Его алые глаза, огромные на детском лице, уставились на Панталоне с настороженным, изучающим интересом, но он не проронил ни слова.       Для Панталоне всё происходящее выглядело как бредовый, лихорадочный сон при высокой температуре, когда реальность смешивается с кошмаром, и ты уже не понимаешь, где находится грань между явью и безумием. Четыре Зандика и все разные, и все в одном помещении. Разве такое возможно? За всё своё время работы на учёного, за все годы знакомства он даже краем уха не слышал о чём-то подобном, что происходило бы в Тейвате. О клонировании? О двойниках? О временных петлях? Ни одна из теорий не укладывалась в голове, отказывалась складываться в цельную картину.       Он молчал, застыв на месте как столб, не зная, как реагировать и что вообще говорить в подобной абсурдной ситуации. За всё своё долгое время, проведённое в интригах и переворотах, он даже краем уха не слышал о подобном феномене. На лице — искусная маска невозмутимости, а внутри — буря вселенского недоумения. Какая-то странная, жутковатая ситуация.       — С чего это вы все, позвольте спросить, бросили работу? — прозвучал ещё один, властный и раздражённый голос ещё одного Зандика, который вышел из своего личного кабинета, поправляя на ходу манжеты.       Панталоне мысленно застонал. Да сколько же тут этих Зандиков?       "Зандики" — все, от мала до велика — синхронно, словно по команде, перевели свои алые глаза на Панталоне. Смотрели они на него в упор, как будто именно он и был тем самым ответом на вопрос вошедшего — причиной, по которой работа встала, по которой все они бросили свои колбы и пробирки и уставились на незваного гостя.       Вошедший Зандик (старший? главный? настоящий?) тяжело вздохнул, словно нёс на плечах непосильную ношу, и устало потер пальцами переносицу. Было видно, что он уже заранее предчувствует приближение мигрени, что раскалённым обручем сжимает виски и пульсирует за глазами.       — Феофан, — произнёс он тоном, не терпящим возражений, и коротко махнул рукой в сторону кабинета. — Пройди в мой кабинет. А остальные, — он обвёл рукой помещение, указывая на своих двойников, — за дело. Мне нужны свежие отчёты по всем трём экспериментам к вечеру.       «Зандики» нехотя, бросая на Панталоне любопытные взгляды, начали расходиться по своим местам, возвращаясь к прерванной работе. Лаборатория снова наполнилась звуками — шипением, бульканьем, тихими щелчками приборов.       Панталоне, осторожно обходя разбросанные предметы, штативы с пробирками и лужицы на полу, медленно, всё ещё находясь в состоянии вязкого шока от увиденного, последовал за учёным. Никто бы ему не поверил, если бы он рассказал о подобной ситуации — ни один здравомыслящий человек. Его бы приняли за сумасшедшего, за обкурившегося опиумом бедолагу, которому померещились черти в ступе. И всё же это было реальностью.       Кабинет Зандика, в который они вошли, оказался на удивление простым — рабочее пространство человека, который привык к порядку, но не выносит показной роскоши. Большой, массивный стол из тёмного дерева стоял у высокого, зашторенного окна, через которое с трудом пробивались бледные лучи северного солнца. Напротив стола, на почтительном расстоянии, стояли два кожаных кресла для тех, кто соизволит прийти на беседу. В углу, теснился небольшой диван, покрытый пледом с орнаментом. А всё остальное пространство занимали огромные, под потолок, шкафы из потемневшего дуба, на многочисленных полках которых в строгом, но беспорядочном хаосе теснились книги, пухлые папки с записями, какие-то странные артефакты и заспиртованные образцы в стеклянных банках, которые Панталоне предпочёл не рассматривать в деталях.       Зандик опустился в своё массивное рабочее кресло, после чего небрежно кивнул головой в сторону кресла, стоящего напротив, через стол, давая понять Панталоне, что тот может располагаться. Подперев подбородок ладонью, учёный уставился на гостя своим пронзительным алым взглядом, в котором смешались усталость, любопытство и холодная, отстранённая оценка, после чего спросил без долгих предисловий:       — Какова конкретная цель твоего неожиданного визита?       Панталоне, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного в лаборатории, пару раз медленно моргнул, немного постоял в нерешительности, переваривая услышанное, а потом всё же опустился в кресло — мягкое, обтянутое кожей. По привычке, выработанной годами переговоров и деловых встреч, он сложил руки вместе, переплетая тонкие пальцы в замок, и уставился на учёного.       — Что это было? — спросил он, голос звучал с трудно сдерживаемым напряжением. — Кто это все такие? Те... Зандики? Откуда они взялись?       Панталоне не спешил отвечать на вопрос Зандика о цели своего визита — этот вопрос сейчас неважный. Ему было важнее узнать, что за безумие он только что увидел собственными глазами, и кто те люди — или не люди — которые называют себя тем же именем, что и его бывший хозяин, а ныне коллега.       — Это сегменты, — ответил Зандик, его голосе прорезались нотки нескрываемой гордости изобретателя, который наконец-то получил признание. — Все они тоже "Зандик", вот только из разных временных периодов. Каждый из них — это я, но я в разные годы... Возрастные срезы, если хочешь назвать это научно.       Он сделал паузу, позволяя Панталоне осознать услышанное, и на его губах заиграла лёгкая усмешка. Да, он был абсолютно доволен своим прорывом — никто во всём Тейвате не мог похвастаться такими результатами, никто не сумел нарушить время и пространство столь дерзко и элегантно.       Перелистнув страницу своего потрёпанного блокнота, исписанного мелким почерком, он на секунду задержал взгляд на свежих записях, что-то припоминая или сверяя, а потом снова поднял свои алые глаза на Панталоне, и в них мелькнуло что-то странное — то ли насмешка, то ли скрытое, тщательно замаскированное добродушие.       — Ах, да... — протянул он, словно вспомнив о чём-то незначительном. — Поздравляю с повышением в должности. Ты ведь теперь Предвестник.       Панталоне явно обманул бы самого себя, если бы сказал, что ему совершенно всё равно на эти слова, произнесённые таким будничным тоном. Кто ж знал, что слова бывшего... руководителя? заставят его встрепенуться, и по душе пройдёт сладкая волна довольствия и удовлетворения. Он получил признание не просто от Царицы — он получил его от человека, который видел его на дне, умирающим и жалким, и который тем не менее счёл его достойным нового статуса. Однако кое-что другое не давало покоя, свербело занозой в мозгу.       — Откуда вы об этом узнали? — спросил Панталоне, — Меня представили сегодня. На собрании не было никого из ваших... сегментов. Как и вас.       Зандик, не глядя на гостя, взял в руку ручку и что-то быстро, небрежно чиркнул на полях блокнота. Даже при встрече, во время разговора с человеком, который пришёл к нему с важным визитом, он продолжал работать, продолжал думать о своих экспериментах, о формулах и дозировках.       — Я написал рекомендательное письмо для Царицы, — ответил он, наконец откладывая ручку в сторону и откидываясь на спинку кресла. — Полгода назад. Предложил рассмотреть тебя в качестве кандидата на свободное место. Видимо, моё слово для неё всё ещё что-то значит.       Он помолчал секунду, постукивая пальцами по подлокотнику, и добавил, уже более расслабленно:       — И раз уж мы теперь коллегии, равные по рангу перед лицом Царицы, то можешь обращаться ко мне на «ты». Формальности — лишнее между теми, кто прошёл через такую историю, как у нас.       В голове Панталоне не укладывалось. Совсем не укладывалось. Зандик — циничный, расчётливый учёный, который никогда ничего не делал просто так, — написал письмо самой Царице, чтобы какой-то бывший бродяга, бывший должник и мальчик на побегушках смог стать Предвестником. Он ведь даже ничего не попросил взамен — ни денег, ни услуг, ни информации, ни кровавых экспериментов над живыми людьми. Он просто сделал это, как будто речь шла о каком-то пустяке, о незначительной услуге старому знакомому.       Панталоне, чьё доверие к любым людям без исключения было давно подорвано и почти полностью отсутствовало, не мог понять этот поступок. Не укладывалось это в его картину мира, где каждый человек — торгаш, и каждая услуга имеет свою цену. Зандик сделал это просто так? Из чистого альтруизма? Из жалости? Не может быть. Быть не может. Слишком хорошо он знал этого человека.       — И что вы... — он осекся на полуслове, запнувшись, но тут же взял себя в руки и исправился, стараясь говорить ровно и спокойно, — что ты хочешь взамен? Ты ведь не стал бы делать это просто так.       Панталоне осторожно, стараясь не выдать охватившего его внутреннего напряжения, поинтересовался, подбирая слова с ювелирной точностью банкира, привыкшего взвешивать каждое произнесённое вслух предложение. Деньги, материалы, редкие артефакты — у Зандика, казалось, было всё, что только можно пожелать в этом мире, или, по крайней мере, он имел доступ к таким ресурсам, о которых простые смертные даже не смели мечтать. Но, зная Зандика, его изощрённый ум и склонность к нестандартным решениям, Панталоне прекрасно отдавал себе отчёт в том, что учёный мог попросить нечто такое, что стоило гораздо дороже любых материальных благ — нечто, что обходится слишком высокой ценой, и речь шла вовсе не о бюджете или золотых запасах.       — Ничего, — просто ответил Зандик, пожав плечами.       Панталоне нахмурился, и между его бровей пролегла глубокая складка. Он не мог поверить в услышанное. «Зандик вообще умеет вести сделки? — пронеслась в голове мысль. — Это же заведомо проигрышная, идиотская позиция — отдавать всё и не получать ничего взамен. Так не торгуются. Так не живут». Он долго, не отрываясь, всматривался в алые глаза учёного, пытаясь отыскать в их глубине хоть намёк на подвох или невысказанное условие, которое всплывёт позже, когда будет уже поздно отказываться. Ничего. Именно эта непонятность, эта невозможность разгадать мотивы Зандика заставляли Панталоне чувствовать себя растерянным. «Неужели это действительно жест доброй воли?» — подумал он, мысль обожгла холодом. Он слишком боялся в это поверить, слишком хорошо помнил, как больно обжигает доверие, когда тебя предают, и не хотел снова обжигаться о чужую фальшь.       — Спасибо, — выдохнул Панталоне, и эти слова дались ему с трудом.       Впервые в жизни — или, по крайней мере, впервые за долгие, долгие годы — он произнёс слова благодарности не по расчету, не из вежливости, не как часть делового этикета, а искренне, от самого сердца. Да, он был благодарен Зандику за всё — и это «всё» простиралось далеко за пределы недавнего рекомендательного письма. Это было и спасение шесть лет назад, на пороге смерти, и предоставленный шанс, и терпение. Зандик, пожалуй, был человеком, который действительно заслуживал того, чтобы ему были адресованы эти слова.       Но всё же Панталоне не привык к подобному — не привык открывать душу, говорить правду. Поэтому после того, как слово «спасибо» слетело с его губ, он почувствовал себя не в своей тарелке, словно с него сорвали дорогой костюм и выставили на всеобщее обозрение голым. Ему захотелось поскорее уйти. Потому что когда он произнёс это одно короткое слово, то словно распахнул настежь дверь в свою душу, выпустив наружу то, что годами держал под замком. И теперь ему снова, срочно, немедленно, нужно было эту дверь захлопнуть, запереть на все засовы и заклеить крест-накрест.       — Кхм... — кашлянул он, отводя взгляд в сторону, к шкафам с книгами. — Я, пожалуй, пойду. У меня там... дела. Очень важные.       И как назло, его длинный язык, его хвалёное красноречие, которое никогда не подводило его на переговорах и светских раутах, сейчас, в самую неподходящую минуту, подвело его. Он забормотал что-то невнятное, покраснел кончиками ушей и, резко поднявшись со стула, почти бегом направился к выходу, не решаясь взглянуть в сторону Зандика.       Зандик, сидевший за столом неподвижно, смотрел вслед, в спину удаляющегося Панталоне. Его алые глаза, лишённые обычной насмешливости, изучали фигуру банкира с новым, незнакомым выражением. Он перевёл взгляд на свой блокнот, лежащий раскрытым на столе, потом снова на Феофана, обдумывая что-то в своей голове — какую-то мысль, которая только сейчас обрела чёткие, ясные очертания.       Он, великий учёный, чьи планы простирались на десятилетия вперёд, впервые за долгое время ощутил под ложечкой холодок сомнения. У этого отшельника, затворника и безумца, абсолютно всё продумано наперёд, однако сейчас он колебался. Он, как и сам Феофан, никогда не питал тёплых, сентиментальных симпатий к несовершенному роду человеческому, несмотря на тот неоспоримый факт, что всё же некогда спас жизнь молодому авантюристу, а потом ещё не раз подлатывал его разбитое тело после неудачных сделок. Он также, как и банкир, не доверял никому и ничему, полагаясь лишь на холодный расчёт и железную логику. И вот теперь этот задуманный эксперимент... Он был довольно необычным, даже по меркам Зандика. Тот ли это самый человек, с кем Дотторе готов был сотрудничать не исходя из вынужденного соглашения, а по доброй воле? Ведь Феофана сейчас ничего не держит в этой лаборатории, он не должник, не заложник и не подопытный кролик — свою давнюю роль в чужой игре он выполнил сполна, с лихвой окупив все оказанные ему услуги звонкой монетой. И теперь, получив вольную, будет ли он тем самым человеком, кто встанет на сторону Зандика?       Кто ж его знает... Но судьба ведь свела их однажды; быть может, в этой случайности скрыт какой-то непостижимый смысл, который и должен определиться прямо сейчас. Пора, наконец, рискнуть по-крупному и Зандик решился сделать свой первый ход в этой партии, где на кону стояло нечто большее, чем просто власть или деньги.       И когда Панталоне уже почти добрался до двери, когда его рука уже потянулась к бронзовой ручке, Зандик, наконец, подал голос.       — Подожди.       Феофан остановился, слегка склонив голову, и медленно обернулся. Их взгляды встретились — алый и сиреневый.       — Ты ведь однажды спрашивал про бессмертие, — продолжил Зандик, и его пальцы легли на блокнот, поглаживая потёртый кожаный переплёт. — Присядь, Феофан. Нас ждёт долгий разговор...